Work Text:
Бабочка тихо скользит по коридорам Дома Блаженства, хрустальными крылышками мягко отбрасывая на стены крошечные блики света. Она проносится по просторным залам и саду, заглядывает в каждую, даже самую крохотную комнату, а, миновав, летит к следующей, пока, добравшись до хозяйской спальни, не обнаруживает того, кого ей было поручено разыскать. Хуа Чэн стискивает зубы, видя её глазами, что Се Лянь в постели не один.
Запорхнув внутрь, бабочка устраивается под потолком. Нервно дрожа крылышками, она показывает хозяину и нежную улыбку Се Ляня, и его плечи, сотрясающиеся от негромкого смеха, и то, как дарят невинную ласку его тонкие пальцы.
Хуа Чэн не знает, куда себя деть. Сжать бы гневно кулаки до побелевших костяшек, да только он и так бескровно бледен. Скрестить бы руки на груди обиженным до глубины души ребёнком, да только годы его жизни измеряются столетиями. Возвести бы руки в отчаянии к небу, да только единственный бог, которому он желает изливать печаль, похоже, позабыл свою любовь к несчастному, несчастному Саньлану.
Так и не решив, чем унять разбушевавшуюся внутри бурю, Хуа Чэн щёлкает пальцами, разрешая бабочке развеяться, поднимается и направляется в спальню. Едва выйдя из кабинета, он сталкивается с Инь Юем. Тот явно собирается что-то сказать и уже открывает рот, но по одному лишь выражению его лица понимает, что все дела подождут, и живо скрывается с глаз, шмыгнув за угол. Однако Инь Юй не только догадлив, но ещё и крайне заботлив, гуль его задери. Тихо, но бескомпромиссно он шипит каждому, кого встречает по дороге:
— Прочь! Все прочь! Глава города не в духе.
Хуа Чэн, фыркнув, отправляется следом по боязливо опустевшим во имя его благодушия коридорам Дома Блаженства, ни благодушия, ни блаженства не ощущая.
Достигнув спальни, он замирает в дверях — двое, не замечая его, продолжают миловаться на кровати. Ему хочется гаркнуть, хочется сказать так весомо и угрожающе, что от голоса содрогнутся стены, но выходит до унизительного жалко и ревниво:
— Меня не было всего пару часов. Гэгэ так быстро нашёл мне замену.
Се Лянь, просияв, приподнимается на локте:
— Саньлан, ты вернулся!
Выродок, развалившийся с ним рядом, тоже направляет свой глаз на Хуа Чэна, ничуть не испугавшись его выпада. Он так и продолжает щуриться и дребезжать от удовольствия, наглаживаемый от рукояти чуть ли не до самого острия. Ничтожество, а не смертельное оружие.
— Зачем гэгэ позволяет этому хламу марать наше супружеское ложе?
Се Лянь смотрит укоряюще, но беззлобно и садится на постели, скрестив ноги, а следом берёт ятаган и укладывает себе на колени — паршивец вибрирует так усердно, что того и гляди перегреется.
— Эмин заскучал и прилетел ко мне. Не мог ведь я его выгнать, — отвечает Се Лянь. И, вновь опустив взгляд и погладив эфес под алым глазом, точно человека по щеке, добавляет: — Как же тебя выгнать, если ты такой хорошенький?
Эмин смотрит на него с неописуемым восторгом, и Хуа Чэн поклясться готов, что заметил на рукояти красноватый отблеск. Проклятый металл, закалённый кровью и несущий горе, покраснел. Хуа Чэн кривится, сам толком не понимая, от презрения или от смущения, что создал такое нелепое оружие.
Не сдержавшись, он спрашивает:
— Я ошибся с глазом? Нужно было оставлять уродливый, чтобы гэгэ так гладил меня?
Эмин вздрагивает и, звонко брякнув, будто всхлипнув, крепче прижимается к Се Ляню. Мелкий манипулятор, чтоб его.
На этот раз во взгляде Се Ляня нет ни укора, ни игривости — одна лишь стылая печаль, от которой Хуа Чэн невольно ёжится и хочет приложиться о что-нибудь своей дурной головой.
— Не слушай его, Эмин, ты очень красивый, — спокойно говорит Се Лянь, легко погладив рукоять. Затем, похлопав ладонью по постели, он обращается уже к Хуа Чэну: — Не стой в дверях, пойдём к нам.
Отлипнув от стены, Хуа Чэн подходит и садится рядом. Се Лянь улыбается и тянет наконец руки к нему — к мужу, а не к невоспитанному, навязчивому куску металла. Он обнимает ладонями его лицо, гладит скулы с такой нежностью, что Хуа Чэн едва не начинает вибрировать сам.
— Саньлан такой умный, — произносит Се Лянь, — но иногда почему-то не понимает очевидное.
Пальцем правой он скользит выше, ведёт мягко вдоль брови и вновь спускается к скуле, огибая глаз. Хуа Чэн борется с желанием зажмуриться от удовольствия, чтобы не упустить ни крупицы тепла в ласкающем взгляде.
— Мне неважно, какой у тебя глаз, Саньлан. Я люблю оба, потому что оба — твои. Всё очень просто, не находишь?
Хуа Чэн сглатывает. Хочет наклониться, поцеловать, но Се Лянь не позволяет сдвинуться, так и держа крепко за щёки и не отводя взгляд.
— Ты же понимаешь, почему Эмин такой, почему из всех людей тянется именно ко мне и просит ласки, — продолжает он. — Ровно по той же причине мне радостно эту ласку ему давать. Мне не нужно для этого отбирать её у тебя, ведь так или иначе она вся принадлежит тебе.
Голос Се Ляня так мягок, словно ему под силу парой фраз остановить испуганную лошадь или усмирить стихию. Усмиряет он и негодование, гремящее у Хуа Чэна в груди.
Увидев, что слова его возымели действие, Се Лянь удовлетворённо улыбается и наконец приникает поцелуем к его губам. Но, не дав толком насладиться, отстраняется, отпускает лицо Хуа Чэна и просит:
— Дай руку.
Хуа Чэн без колебаний протягивает её ладонью вверх, надеясь мягко сжать вложенные в неё пальцы, но Се Лянь редко делает то, что от него ожидают. Он обхватывает руку с тыльной стороны и тянет её вниз, к эфесу так и лежащего на коленях ятагана.
Глаз Эмина распахивается и принимается недоумевающе бегать от лица одного к лицу другого.
— Погладь его, — наконец тихо говорит Се Лянь, и Эмин и вовсе замирает.
Рукоять привычно холодит ладонь. Хуа Чэн чувствует исходящую от Эмина тёмную мощную энергию, готовую защищать и обагрять землю кровью, чувствует в нём свою ярость и своё отчаяние. Сдержать смешок оказывается выше его сил. Убирая с эфеса руку, он произносит:
— Гэгэ, это оружие, опасное и свирепое. Не щенок.
— Мой муж тоже бывает опасным и свирепым, — усмехается Се Лянь. — Что мне теперь, не гладить его? Не целовать?
— Тогда твой муж станет самым несчастным в этом мире демоном.
Се Лянь, вскинув бровь и улыбнувшись, смотрит до того многозначительно, что Хуа Чэн и сам не может сдержать улыбку.
— Ты его создал, Саньлан. Он тебя любит... — С колен слышится тихое протестующее дребезжание, и красный глаз демонстративно закатывается. Се Лянь легонько шлёпает потерявший всякое уважение клинок: — Ну-ка перестань! Я же знаю, что любишь!
Но при всей строгости тона уголки его губ весело ползут вверх. Вновь взглянув на Хуа Чэна, он продолжает:
— Он правда любит, Саньлан, и всегда будет тебе другом. Просто позволь ему, и никогда об этом не пожалеешь.
Хуа Чэн не успевает ответить: руки его знакомо касается что-то шелковистое. Опустив голову, он видит Жое, выглянувшую из рукава Се Ляня. Она снова мягко бодает его кисть и отстраняется, зависнув в воздухе немым вопросом. Се Лянь так же мягко гладит её кончик пальцем, и следом она, будто сказав всё, что хотела, забирается обратно в своё укрытие.
— Вы сговорились, — усмехается Хуа Чэн.
Улыбка Се Ляня цветёт светлым счастьем. Хуа Чэн ей противиться не может и не хочет, и вновь подносит руку к ятагану, замерев в паре цуней.
Не счесть, сколько раз он брался за эту рукоять из нужды, гнева и мести. Но вот так, без существенной цели — почти никогда. Алый глаз следит за ним с едва уловимым напряжением, от которого Хуа Чэну делается даже несколько обидно: ну не бил же он его, в конце концов.
Наконец опустив ладонь, Хуа Чэн чувствует расходящуюся по металлу мелкую вибрацию. Пальцы проходятся по рукояти медленно и осторожно, ложатся у навершия, скользят ниже, но, не рискуя трогать неотрывно следящий за его движениями глаз, поднимаются и снова опускаются на самый верх. Эмин несмело прикрывает серебряное веко, будто давая разрешение. Тогда Хуа Чэн проходится по эфесу целиком, и дрожь под его ладонью, лёгшей на зажмурившийся глаз, крепнет, становится утробной и глухой.
Ощутив вдруг кожей влагу, Хуа Чэн в замешательстве отдёргивает руку и тут же чувствует, как сжимается в груди давно замершее сердце, когда встречается взглядом с мокрым глазом Эмина.
— Что ты... — пробует Хуа Чэн, но не находит слов, чтобы закончить вопрос.
— Он очень этого хотел, — мягко произносит Се Лянь, тоже опуская руку на клинок.
Хуа Чэн, не придумав ничего лучше, кладёт ладонь обратно, пытается стереть влагу с металла, но она всё льётся и льётся. В самом деле нелепое оружие, — усмехнувшись, думает он.
— Я не знал, что ему это нужно.
Се Лянь хмыкает, потянувшись второй ладонью к его щеке. Хуа Чэн машинально льнёт к ней, и Се Лянь, едва сдерживая смех, говорит:
— И правда, кто бы мог подумать.
Смысл его слов доходит до Хуа Чэна не сразу. Наконец осознав, он возмущённо вскидывается:
— Гэгэ! Мы вовсе не похожи! Я не реву, когда ты меня целуешь, и не липну к тебе всё время. Гэгэ! Прекрати смеяться!
Се Лянь в открытую хохочет. Эмин, так и наглаживаемый с двух рук, довольно вибрирует, и эта дрожь отзывается в груди Хуа Чэна тёплым звенящим счастьем.