Work Text:
Се Лянь как будто разделился на две составные части: одна говорила, что это неразумно, что ему стоит оставить эту идею, а другая молчала. Улыбалась счастливо и сияла глазами, пока та, первая, разрывалась возмущениями.
Возмущения быстро поутихли.
Се Лянь поднял глаза, посмотрел на карий, сверкающий в небесных лампах глаз — и понял, что сделал правильный выбор.
Он долго думал. Анализировал, представлял, планировал. Всё ходил, излучая нервозность на расстоянии нескольких тысяч ли, заставляя беспокоиться даже прохожих на улице. В конце концов, все планы вылетели из головы вместе с беспокойством, и он просто сделал. Сказал:
— Пойдём со мной?
И Хуа Чэн пошёл.
Стоял сейчас рядом, собственнически обвивая рукой за талию, и смотрел либо на Се Ляня, либо на поднимающиеся над столицей фонари. Ни на кого другого. Даже на Фэн Синя, бросающего недоверчивые взгляды, не обратил внимания.
Се Ляня давно приняли. Небесные чиновники хоть и получили отказ от статуса Владыки, но он знал, что мысленно они его только так и называли. И Линвэнь, отчитывающаяся исключительно ему, безжалостно забивала гвозди в его новую должность. Се Ляня никто не стал спрашивать, а он не стал возражать.
Знали бы все, что он приведёт на праздник середины осени своего суженного, наверняка пересмотрели бы своё решение.
Эта идея — мысль, желание, нужда — появилась ещё пару месяцев назад, но сформулировать еë в просьбу Се Лянь смог только за несколько дней до праздника. Хуа Чэн долго с беспокойством наблюдал за его неловкими попытками начать разговор, а когда слова прозвучали вслух, не смог отказаться.
Да и не хотел — Се Лянь просто позволил ему сминать свои рëбра и покрывать лицо быстрыми поцелуями.
Конечно, на них пялились. Пусть. Се Лянь не жалел. Разве что о том, что не предложил раньше, но это ничего — он предложит и в следующий, и во все остальные разы. Наверстает.
С Хуа Чэном, вплотную к его боку, спокойно — так, как нигде и никогда больше. Всё равно и на взгляды, и на шепотки за спиной. Хуа Чэну тоже всё равно. Хуа Чэн кладёт подбородок ему на макушку и глубоко вдыхает, и Се Лянь надеялся, что тому нравилось чувствовать его запах, нравилось обнимать его, нравилось находиться вот так, на всеобщем обозрении. Он знал, что нравилось.
Порой он считал это невозможным. Восемьсот лет — слишком долгий срок, чтобы ждать. Прошлые поступки — слишком ужасные, чтобы простить. Но Хуа Чэн простил. Се Лянь до сих пор не мог поверить, что этот сумасшедший блеск в единственном глазу был из-за него. Для него. Только для него, и Се Лянь хотел смотреть, касаться, слушать, Се Лянь просто хотел. До невозможности. Вечно.
Разве можно так любить?
Можно.
Хуа Чэн не был князем демонов, не был никаким великим бедствием, не был духом. Хуа Чэн был его всем. Здесь, рядом с Се Лянем, ему было самое место, хоть на Небесах, хоть в Призрачном городе.
То, что он сам всё ещё пялился, Се Лянь заметил слишком поздно.
Восемьсот лет — слишком долго для глубокой любви. Тогда почему Хуа Чэн всем своим видом кричал, что готов прождать его ещё столько же?
Безмятежный тëмный взгляд завораживал, зазывал, говорил: «Люблю». Повторял это бесчисленное множество раз, заставлял забывать о дыхании, а потом Хуа Чэн сказал это вслух, и Се Лянь не выдержал: развернулся и поднялся на носочки.
И всё в раз перестало существовать.
Где-то неподалëку раздался голос, оповещающий о семи тысячах фонарей в честь Его Высочества, но Се Лянь едва обратил на это внимание. Всё, что имело значение в данную минуту, — то, как Хуа Чэн притягивает его ближе, выдыхает в поцелуй ненужный ему воздух и снова прижимается губами. Се Лянь чувствовал, как под закрытыми веками загораются звëзды.
Восемьсот лет — слишком долго.
Им обоим было плевать.