Work Text:
В смолистой тьме подвала ее шаги звучали рассыпчато и гулко. Сигарилла едва тлела — как и всегда в этом месте. Его владелец жаловал только те вредные привычки, которые били по его бесконечному здоровью — не по ее. И здесь он диктовал свои условия — всегда.
Алукард сказал однажды — покой и благополучие твоей семьи покоится на моих плечах, Госпожа моя. И добавил одним взглядом: хочешь изменить это?
Она захотела. И беспокойства в ее жизни стало кратно больше.
И всего остального — тоже.
Интегра решительно постучала по крышке его гроба, поверх прищуренного глаза. Недремлющее око, всегда охраняет господина от покушений.
И не его одного.
— Я же просила, — произнесла она с укоризной, когда крышка не шелохнулась и на четверть дюйма.
— А я отвечал, — глухо прозвучал его голос, сонный и безмятежный, — твоя спальня слишком солнечная, моя Госпожа.
Не к месту вспомнилось недавно увиденное: «Все, чего касаются лучи солнца…»
Интегра нахмурилась.
— Не хочешь смотреть на меня, когда мы разговариваем?
«Я прекрасно вижу тебя, Хозяйка. Каждую секунду».
Из тьмы блеснули десятки алых глаз. Человеческие условности, да, вампир? Как по́шло. И тебе эта пошлость нравится, мог бы не жеманиться.
Глаза истаяли в пустоте.
«Не хочу шуметь. Крышка тяжелая».
«И ситуация — пожароопасная, — мрачно ответила Интегра, — и в подвале слишком сыро, мы много раз это обсуждали».
«Уолтер две недели гонял инженеров по сетям, чтобы настроить вентиляцию, она не была такой исправной с дня нашего знакомства… любовь моя».
Человеческие условности, да, Хозяйка? И все-таки сердце ее дрогнуло, хотя не расправилась морщинка между бровей.
«Береги голову».
«Я бы не…»
— Я предупредила, — Интегра налегла левой рукой на крышку, и та действительно поддалась с жутковатым скрипом, почти хрустом.
Взлохмаченный со сна больше обычного, Алукард посмотрел на нее почти хмуро. В такие секунды даже она его побаивалась: Интегра отлично знала, как он жаден, как тревожно и почти маниакально он готов оборонять то, что принадлежит ему (или то, что он считает своим). Снова вспомнилось: «До восхода солнца он твой сын». Алукард в ответ на эту фразу презрительно фыркнул.
А дочь в ответ заливисто рассмеялась. Как и всегда за «семейным просмотром», ее интересовал не мультфильм на экране, а лицо ее отца. «Что за глупость», — говорил весь его вид. Что это за отец, который пытается спихнуть чадо свое на кого-то другого.
Дай Алукарду волю, он вовсе не спускал бы Диану с рук. Из-за нее он стал нетипично милосерден в последние годы. И перестал получать удовольствие от заданий, хотя раньше порой нарочно «терял рацию» или «не слышал вызова», лишь бы покуражиться лишнюю четверть часа. Теперь же миссии лишь раздражали его, он выезжал, стрелял чуть ли не из дверей фургона, огрызался на наемников и порой, не дождавшись окончания «официоза», просто рассыпался летучими мышами на глазах у седеющих свидетелей и спешил домой: потому что у дочери режется вторая пара клыков, и только на его руках она будет спать.
Теперь же он спал (дремал, забывался — черт его знает, на что похож вампирский сон), уложив ее к себе на грудь. Фантасмагорическая картина: ее вампир, укрытый сверху голубым махровым одеяльцем с прыгающими через заборчик барашками. Если бы не его взгляд, выглядело бы забавно. Почти мило, если не приглядываться к клыкам.
Иногда Интегре кажется, что он даже с ней не готов делить внимание своей дочери.
Кажется — ровно до тех пор, пока точно такой же жесткий взгляд она не ловит случайно поверх собственной макушки. Когда кто-то угрожает ей — или он думает, что угроза существует где-то кроме его воспаленного воображения.
Интегра вздыхает: иногда его любовь слишком, по-звериному прямолинейна. Иногда — она не может этой любовью насытиться. Иногда — задается вопросом, а хватит ли человеческой жизни, чтобы вместить в нее все то, что Алукард пытается ей дать. Как умеет. Порой — весьма неловко и даже нелепо. Но это всегда вызывает у нее чувство, не так ли? И он это знает.
— Она не хотела засыпать в спальне. Полдень тревожит ее, — сказал Алукард мрачно. — Я думаю, что это скоро пройдет, человеческая часть в ней сильнее и возьмет верх, но…
— Я знаю.
— Тогда зачем ты хочешь забрать ее…
— Подвинься.
Вот оно, легкое потустороннее безумие. Человек не может так быстро переходить от мрачности к торжеству, от укоризны к обожанию — быстрее, чем по щелчку. Невозможно привыкнуть. Невозможно — не любоваться каждый раз.
После вампира все люди кажутся ей очень простыми и очень понятными. Особенно — она сама.
Интегра неторопливо распускает галстук. Расстегивает манжеты перчаток, стягивает их по очереди, небрежно швырнув на пол — гроб приберет их на нужное место сам, она была однажды свидетельницей его удивительных способностей. Разувается, но, подумав, остается в носках. И решительно забирается в гроб, потеснив вампира бедром. У них уговор: крышку не задвигать, хотя Алукард и любит поворчать о том, что вот уж тогда сырой подвальный воздух точно может навредить его женщинам, а его Обитель такие риски отсекает. Интегра, как всегда, не слушает его ворчания. Привычно устраивается у него подмышкой, расслабленно, почти благостно вытянувшись всем телом, закинув ногу на его прохладное бедро, пристроив голову в выемке между плечом и шеей. Она чувствует, как невесомо опускается на ее плечи сверху голубое махровое одеяльце. Нащупывает ладонью спинку дочери и, засыпая, чувствует этот странноватый, бурный прилив его бешеной радости — у Алукарда по-человечески быстро стучит сердце, когда он обнимает обеих своих женщин и ворочается, устраиваясь поудобнее.
Проснется Интегра на закате. И со сна, разумеется, ударится головой о крышку — Алукарда к тому времени в гробу уже не будет. Потому что он в который раз не пожелал разбудить ее, когда Диана раскапризничалась из-за зубов. Или проголодалась. Или еще что — каждый раз Алукард с умилительной серьезностью рассказывает ей, что тревожит их дочь, как и что она чувствует, не скупясь на подробности, которые и от оголтелой мамаши не дождешься, он описывает каждую колику и каждый ее чих.. и чего похуже. Вот уж где для него нет ни брезгливости, ни человеческих условностей, Интегра это знает наверняка: не раз и не два она просыпалась от того, что он смотрит в пустоту над ее плечом и медленно, тяжело дышит запахом ее волос, шеи и плеч. А дочь, это маленькое, чистое дитя, пахнущее молоком, присыпкой и детским маслом, должно быть, и вовсе пахнет божественно для него.
Иногда Интегра даже завидует — тому, что никогда не будет знать свою дочь так же хорошо…
И, если подумать, себя она тоже знала гораздо хуже, чем Алукард.
***
Два года назад что-то в ее душе окрасилось мрачным торжеством. Эта ее воображаемая (как она сама надеялась) часть говорила голосом воображаемого дедушки Абрахама. Она радостно возвестила, что Интегра наказана за все вои грехи, что она, дьяволово отродье, опозорившее и свой род, и род людской заодно, теперь обречена вынести все кары земные и небесные, что чрево ее будет разорвано в клочья тварью, что сейчас едва ли крупнее рисового зерна, но настанет день, когда она выжрет себе дорогу на свет божий через ее бренную плоть, и лишь в этот час она познает, как низко пала. Всего один небольшой медицинский тест, а сколько эмоций. Господь моя защита, в самом деле…
Интегра, впервые за много лет, не рискнула закурить. Хотя руки ее дрожали. Не от страха, как она выговаривала самой себе, от удивления. Слишком большая новость, чтобы легко взвалить ее на себя. Хотя она всю жизнь принимала решения очень быстро. И запрещала себе жалеть о последствиях, даже если они оказывались воистину…
Воистину.
Интегра методично крутила в пальцах зажигалку, щелкала откидной крышкой. Потом крошила сигариллу, которую не могла курить. Задавала себе вопросы и здраво на них отвечала — так, по крайней мере, ей хотелось думать. «За» и «против» накопилось примерно одинаково, и они держались за руки, если можно так выразиться.
Хотела ли она ребенка? Да. По-взрослому — расчетливо и прагматично, с учетом всех семейных традиций, запасов на секретных счетах и необходимой «подстраховки» на случай внезапной смерти, чтобы Алукард не остался в одиночестве… более обычного, скажем так.
И инстинктивно, безотчетно — тоже хотела. Но в «когда-нибудь». И «от кого-то подходящего». «Приковывать» Алукарда к ее семье ребенком от него же самого? Это даже иронией назвать сложно, скорее уж издевкой!
Она решительно встала и, превозмогая муки раннего токсикоза, отправилась в подвал. Решать на ходу, подстраиваясь под обстоятельства, ей было проще, чем раскладывать по полочкам. По полочкам за нее все решил бы сэр Айлендз. Или Уолтер. И она отчего-то представила себе жутковатую картинку, как Уолтер крадется к ней с бутылью хлороформа, а за его плечом коварно щелкает чем-то жутковато медицинским доктор Треверьян.
«Слишком молода», сказали бы они, невзирая на то, что ее бабке и семнадцати не исполнилось, когда ее затащили под венец в первый раз. «Слишком неопытна» — а можно бы дождаться, когда стукнет полтинник, как папе, верно? Ну чтоб наверняка повзрослеть. Хотя тот же Уолтер часто оговаривался, что папа был и в пятьдесят не меньшим раздолбаем, чем в двадцать пять, и вообще остепенился он с рождением дочери, а не до него. «Слишком» будет чего угодно.
Особенно — ее избранника.
Интегра замерла у порога не больше чем на секунду. Прежде она спросила бы разрешения войти. Это была их с Алукардом старая шутка — когда она в детстве по наивности решила спросить его, действительно ли вампирам нужно позволение, чтобы войти в дом через дверь.
Он после этого сотни раз «входил» в комнату и кабинет через пол, потолок и сквозь окна.
Она, чтобы позлить его, начала церемонно стучать в дверь его подвала и преувеличенно вежливо спрашивать, может ли она войти. Сперва это его раздражало. В какой-то момент — стало настолько заезженной шуткой, что начало смешить даже его, причем смешить каждый раз. А в какой-то момент и вовсе стало чем-то… интимным. Чем-то, что понимали только они.
Так у них было во всем.
Но в этот раз ей было не до их милых церемоний.
Алукард вне своего обыкновения бодрствовал. И его настороженный, напряженный и как будто бы испуганный взгляд она чувствовала на себе так же, как и все эти две недели. Если бы не этот взгляд — она бы ни за что его не простила. Она бы его даже в чем-нибудь обвинила. Если бы вообще предполагала, что ее может так угораздить.
Позже Алукард скажет ей: «Я и сам понятия не имел, что это возможно». И положит ладонь на ее живот — с тем тихим трепетом, с которым огромные и сильные мужчины прикасаются к котятам.
Или к крохотным детям.
Интегра умудрилась дойти до его кресла ровно, не сорвавшись на быстрый шаг или, что еще хуже, бег. Глядя в его лицо, такое привычно красивое, но какое-то измученное, она обещала себе, что не позволит страху все испортить. В конце концов, всегда есть запасные варианты.
Стоило этой мысли не оформиться даже, а всего лишь мелькнуть, как под его глазами залегла жуткая тень — отблеск той бури, что бушевала в нем. Это говорило отчаяние, не злость, но его отчаяние пугало куда больше гнева. Его гнев можно высмеять, стреножить. Его можно остановить одним приказом. Но что делать с этой дикой, необузданной печалью?
Печаль эта говорила громче любых слов.
— Как давно ты понял? — спросила Интегра резко.
Ответ обозначил бы очень многое между ними. И пауза, которая повисла — тоже. И отвечая, он был непривычно, необычайно тих. Почти кроток.
— Как только забилось сердце.
Он не сказал «его». Или «ее». Никак не обозначил: Интегра потом поймет — чтобы не привязываться, чтобы ни на что не надеяться. Он вовсе не двигался — следил за ней одними глазами. И Интегра понимала, в чем причина его жутковатой тоски: без единого слова, без единого намека, он дал ей понять, что повинуется. Всему, что она прикажет. Даже если приказом будет вырвать ей нутро наружу зубами — он сделает это, хоть и будет обливаться кровавыми слезами.
Интегре уже доводилось видеть, как он плачет. И каждый раз это было в постели с ней. И каждый раз это она не знала, что делать и как поступить — не он. Алукард просто тянулся к ней всем своим существом, всем телом, каждой своей мыслью, оплетал ее, будто дикий плющ ствол дерева. Вампир стремится напитаться силой — хищник, паразит, обманка природы, он бесконечно силен физически, но всегда ищет, на что ему опереться.
А еще — он жаждет размножения. Перекусать половину Европы и почивать на лаврах патриарха — хоть такие, но дети, не так ли?
Кто же мог подумать, что он может плодиться… традиционным способом.
Он понял, что она не сердится — он не мог насытиться ее чувствами, упивался ими незаметно для самой Интегры, каждую секунду, даже когда она спала. Поэтому она никогда не обозначала вслух, что чувствовала к нему. Достаточно и того, что ее сердце и мысли всегда были ему открыты.
И почувствовав, он одним взглядом, как-то снизу вверх, спросил ее: «Можно?»
Интегра нахмурилась вместо ответа. Но он и так знал ответ. Поэтому очень редко спрашивал ее о чем-то, а делал сразу. Но тут и случай особый.
А еще — что это прикосновение очень нужно ей. Чтобы окончательно решиться и подвести итог всем за и против.
В бесконечном списке плюсов и минусов «порадовать своего мужчину» было далеко не на первом месте, как ей хотелось думать.
Но не в ту секунду.
Впоследствии, конечно, «стать от этого счастливой» перевесит все прочие аргументы, и этот — тоже. Но тогда это холодное касание к ее совсем еще плоскому животу, трепетное и почти невесомое, будто собрало все ее чувства в одну ладонь. Интегра вдохнула, выдохнула — и мысленно эту самую ладонь «сжала», принимая все возможные последствия.
— У тебя ведь уже были дети? — спросила она почти отстраненно.
Это «уже» вызвало у него усмешку, кривоватую и непривычную.
— У того человека, которым я когда-то был.
— А у тебя?
— Никогда.
Еще ни разу Интегра не слышала слово такой же силы. В нем было что-то вроде обещания.
Он сам обозначил его вслух, на следующий день, уже после того, как Интегра сообщила новость Уолтеру и попросила вне их обычных рамок решить все вопросы формального характера с врачами и конфиденциальностью ее визитов. У ее старика, хоть он и мнил себя невозмутимым, кажется, сердце оборвалось в тот момент, когда он коротко поклонился и пообещал, что все устроит.
— Я не смогу поклясться тебе лишь в одном, — прошелестел Алукард из теней, когда Уолтер поспешно покинул ее кабинет.
— Если у тебя в запасе какая-то байка о том, что такие младенцы едят своих матерей, придержи ее до Хеллоуина.
Шутка не удалась: воздух вокруг нее ощутимо похолодел. Кощунственное предположение — будто он может хоть как-то навредить своей Госпоже. А ведь ребенок — его продолжение, его часть. Для этого младенца она уже — Госпожа. Она сотворит его из собственной крови и силы, как сможет это ненареченное дитя навредить ей, верно?
— Лишь в одном, — продолжил он, дав повисеть неловкой тишине, — в том, что буду любить этого ребенка так же сильно, как тебя.
— Но будешь, — чуть отстраненно произнесла Интегра, машинально потянувшись за сигариллой.
И почти не удивилась, когда она растаяла у нее в руке.
— Уже, — прошептал Алукард ей в губы.
И ненавязчиво поцеловал ее в пробор.
Если Алукард и был способен на ложь…
Хотя нет, не ложь.
Пожалуй, это было небольшое заблуждение с его стороны, но не более того. Интегра с каким-то странноватым, неуловимым теплом в душе наблюдала за тем, как он впервые берет дочь на руки. Удивительно ловко — будто умудрился где-то потренироваться. И с трепетом непонимания. Он обернулся на нее через плечо, почти растерянный. Этот высоченный, устрашающий в своей силе и ловкости мужчина будто спрашивал ее, как он мог стать причиной появления чего-то столь маленького, хрупкого… и уже им обожаемого. С того самого момента, как он услышал биение ее сердца.
«В этой любви нам еще предстоит посоревноваться», — подумала Интегра не без иронии.
И, как и всегда на поле брани, уступать даже своему слуге она не собиралась.
***
Дочь взяла от нее все: цвет волос и глаз, оттенок кожи и посадку головы, даже выражение лица и жесты, такие смешные и необычные в столько «крохотном» исполнении. От отца — только зубы, которые начали резаться на второй неделе после рождения, из-за чего грудью Интегра почти и не кормила. В этом им повезло — будь девочка похожа на отца, лишних кривотолков было бы не избежать. Их и так хватало — вокруг леди Хеллсинг с совершеннолетия будто мелом круг очертили, никаких кавалеров, одни только слухи и косые взгляды, шепотки и пересуды. И если поначалу ее последовательно сосватали в светских слухах за всех принцев и герцогов британских, то с годами из разговоров о ее личной жизни исчезли все предполагаемые имена.
Осталась только тень. Она всегда была с ней. И она умела ласково прищипнуть холодком за язык того, кто позволял себе говорить слишком много. Думать — сколько угодно. Но осторожно — вы же помните, кому принадлежит эта тень и как прозрачны мысли людские для него? Славно. С тех самых пор вслух все лишь сетовали о том, что такая молодая и красивая девушка тратит свою жизнь невесть на что, а могла бы тратить папино наследство!
Такие разговоры ее вполне устраивали. Тем более что Интегра подкинула всему свету новый повод для обсуждения, тетушки Ее Величества, должно быть, просто воют от восторга, «угадывая» отца ее ребенка. Ведь в свидетельство о рождении дочери Интегра его так и не вписала, чем, кажется, все-таки покоробила чувства Алукарда, в любое другое время совершенно равнодушного к людским условностям.
А дочь ее словно появилась из ниоткуда к «удивлению» всего обслуживающего персонала и солдат, которые деликатно не замечали все эти месяцы изменившийся покрой ее пиджаков и чуть отяжелевшую походку. Да и покидать кабинет Интегра стала реже. Для слухов и пересудов Интегра сама обозначила, что ребенок был плодом случайной связи, ошибкой, которую стоило совершить по молодости и за которую она готова будет расплачиваться. Развязав самым неделикатным своим сотрудникам языки, Интегра немедленно попросила у своей девочки прощения: случайностью ее еще можно было назвать, но ошибкой — никогда. Едва ли она совершала более правильный и осмысленный поступок с тех пор, как Алукард впервые преклонил перед ней колено и буквально подставил ей плечо, чтобы легче было целиться в дядю. По чести сказать, Алукард в разговорах об их ребенке всплывал обычно в контексте «как он только голову ее хахалю не оторвал, или чего еще». Все-таки он был вампиром, мертвой тварью, к размножению неспособной — это было всем известно. А потом эти самые разговоры обычно так и завершались: «а с чего вы взяли, что не оторвал — не только оторвал, еще и сожрал!» Изящное завершение всем обсуждениям. Алукард был более чем доволен. Хотя Интегра, слушая вполуха все эти разговоры, не могла не задаваться вопросом, насколько все окружающие в самом деле слепы или просто привыкли притворяться перед своим необычным сослуживцем даже мысленно: только конченый идиот не отметил бы, что к своей «маленькой хозяйке», как Диану часто называли между собой, он привязан слишком сильно.
Алукард все еще готов был потакать прихотям самой Интегры, упорно продолжавшей «держать интригу», как он сам посмеивался. Интегру устраивало положение «все всё знают, никто ничего вслух не называет», менять его она не собиралась: «Только не говори, что мечтаешь походя шлепнуть меня по заднице, когда я на плацу», — огрызалась она в ответ на все его туманные и расплывчатые предложения «опубличить» их связь окончательно. Он скалился, так же плоско шутил ей в ответ, намекал, что давно хочет себе рабочий стол, и его можно было бы поставить в ее кабинете. «Что ты за этим столом делать планируешь, кровосос?» — с сарказмом спросила Интегра в первый раз. Алукард усмехнулся и ответил ей мыслеобразом. Она в ответ подарила ему тумбочку — для твоего вина, сказала она, этого более чем достаточно, и в подвале она будет прекрасно смотреться.
Но относительно их отношений эта наносная таинственность оставалась чем-то вроде игры, которая однажды наверняка надоест и ей самой. Пока же «пуританский дух» был слишком в ней силен — так это обозначал сам Алукард (неоднократно намекавший, что православие даже к таким, как он, относится куда более снисходительно).
Но вот относительно своей дочери Алукард соблюдать хоть какие-то правила приличия не собирался. Его постоянно видели с ней на руках: длинными мрачными днями, в которые поместье всегда «задремывало», он бродил туда-сюда по коридорам, напевая что-то на языке, который Интегра поначалу принимала за румынский. Оказалось — французский. Его Алукард помнил лучше, а современного румынского вовсе не знал, только старовалашский. Но он и это планировал поправить: «Ей полезно будет побывать на родине, посетить могилу деда, — мечтательно пояснял Алукард, — года в три, думаю, будет в самый раз».
Интегра вздрогнула. Года в три она не планировала «знакомить» Диану даже со своим отцом. Как и вообще с семейным делом — ну хотя бы лет до пяти.
Словно в отместку ей Алукард давал едва-едва вставшей на ноги дочке подержать на коленках его «Кассул». Еще и оскорблялся, когда Интегра набрасывалась на него с криками: ну разумеется, он разряжен. И на предохранителе! А что ствольной крышкой младенцу может пальцы прищемить?! Что значит — и это полезно?!
— Будущему сэру Хеллсинг все полезно, — с умилением в голосе сказал Алукард.
А Интегра разглядела, что дочь тянет в рот один из ее орденов — тоже, надо думать, полезно для ознакомления.
И это они пока старательно обходили вопрос крещения. Там Интегра предвидела настоящую бурю не только с его стороны — сама Ее Величество грозно маячила на горизонте. И явно была не прочь стать крестной матерью для столь «чудесной малышки».
И все же, несмотря на такие странноватые заскоки, Алукарда легко можно было назвать идеальным отцом. Ну разве что самую малость потворствующего…
Ну хорошо. Не малость. Иногда чересчур. Проще было сказать так: Алукард никогда не смог бы отказать Диане даже в мелочах. И это грозилось вылиться в серьезные проблемы с воспитанием… со временем. Вздыхающая Интегра уже сейчас понимала, что все наказания, ограничения и муштра выпадут на ее долю, потому что девочке достаточно было посмотреть на отца, несколько раз взмахнуть своими пушистыми светлыми ресничками, капризно выпятить надутые губки — и все, даже плакать не надо. Алукард немедленно таял. Да и сама Интегра, что греха таить, мысленно подыскивала в окружении кого-нибудь, кто будет влиять на ребенка положительно, а не разбаловывать его в четыре руки: в этом грешны были они оба. Что уж там: за прошедшие с ее рождения полтора года Интегра почти каждый вечер отвлекалась от работы. В девять вечера она откладывала самые серьезные дела и папки, требующие ее немедленного внимания, откидывалась в кресле, точно зная, что за ее спиной уже воплотилась гибкая, осязаемо надежная и крепкая фигура. А потом клала дочь к себе на грудь и тихо покачивалась вместе с ней на руках у Алукарда, радуясь про себя тому, насколько крепко и массивное кресло она однажды себе присмотрела. Эти моменты тишины для нее не существовало никаких новостей. Все повстанцы мира в этот момент могли бы тыкать пистолетами в висок Ее Величеству…
Ну нет. Это, пожалуй, все-таки отвлекло бы ее на пару минут.
Она даже телевизор начала смотреть — впервые с двенадцати лет не по работе. Она и забыла, что по нему, оказывается, еще идут какие-то шоу. И главное — мультфильмы. Сколько лет назад она смотрела их в последний раз — страшно вспоминать! И все эти годы она от них отмахивалась, как от детской забавы, как от глупости…
Ну что ж, пришла пора наверстывать упущенное. Да и не была она в отстающих, по чести сказать — перед Алукардом у нее была фора лет этак в пятьсот пятьдесят. И ему, кажется, было гораздо интереснее, чем Интегре — ради дочери он готов был полюбить и Тимона с Пумбой, и Золушку по сорок пятому разу (на что ее совсем не хватало), и какие-то другие яркие истории про зверят.
На которых она, признаться, гораздо чаще засыпала. А потом наблюдала со стороны, как Алукард пугающе ловко и точно повторяет голоса, которые услышал, чем доводит порой дочку до истерического смеха. Наблюдать за этим было… странновато. Непривычно. Словно отцовство растворило в нем что-то потустороннее, «приземлило» его настолько, что порой она переставала его узнавать.
Ровно до тех пор, пока Алукард не напоминал о своей природе. Так же резко и внезапно, как переставал смеяться и начинал гневаться — как всегда, как всегда…
Припадки его обычной паранойи стали повторяться чаще. Он мог смотреть вслед любому случайно оказавшемуся рядом с девочкой человеком долгим, неприятным, немигающим взглядом. Иногда он начинал бормотать сквозь зубы проклятья всем врагам, которых еще не существовало, но которых он ненавидел заранее — тех, кто покусится на его драгоценную дочь.
Знакомо. В какой-то момент, когда он все-таки нашел в себе силы открыться ей, а она — принять его в свою жизнь и постель больше, чем они оба думали в день знакомства…
В одну ночь она услышала, как он бормочет эти же проклятия тем, кто посмеет покуситься на его Госпожу. Попытается отнять ее. И, не приведи Тьма — навредит ей.
Успокоить его в такие моменты могло лишь прикосновение ее руки. И никаких слов не требуется — к чему они, если душа открыта нараспашку.
Интегру и саму постоянно снедали такие сомнения и страхи. Стоя над колыбелью Дианы (которая так не любила ее слишком солнечную спальню), поглаживая ладонь Алукарда на своем плече, тихо и фальшиво напевая колыбельную, Интегра с легким страхом думала, не совершили ли они ошибку.
Нет, не потому что ее дочь была чем-то плоха — у совершенства не бывает недостатков.
Мир… их с Алукардом мир, где люди и вампиры обоюдно ненавидят друг друга до тошноты и бешенства, был слишком жестоким и опасным местом. И их малышке однажды предстоит отведать горечи из обеих рук — людской и подлунной. И ненависти для нее может быть слишком много, и эту самую ненависть она может обернуть и против них, возненавидеть родителей за то, что они решились и вытолкнули ее в мир, которого она не просила вовсе, и…
— Не время, — ласково шепчет Алукард в ее волосы в такие моменты.
И ей остается лишь согласно кивнуть.
Ее время для сражений еще придет. И Диана Хеллсинг сама решит, действительно ли в ней так сильна человеческая часть, как подчеркивает ее отец. И захочет ли она любить или ненавидеть своих родителей и тот мир, что они могут дать ей — таким, какой он есть.
А до той поры, когда он примет это решение…
До той поры у них еще есть время.