Work Text:
— Твоя очередь сегодня идти за валежником, а я за котелок отвечаю, — поспешно заявил Князь, когда они с Горшком остановились на ночлег на поляне неподалеку от мелкого лесного ручья.
А вообще-то могли заночевать в уютном трактире сразу после выступления перед благодарной публикой, все к тому и шло. Вот только Горшку втемяшилось не задорное «Ели мясо мужики» спеть на бис, как просили посетители, а вступить в философский диспут с парочкой монахов-Псоглавцев за крайним столиком. А там слово за слово, и перед домом старосты местный люд у позорного столба уже стал дрова собирать, чтобы сжечь музыкантов-нечестивцев, пришлось ноги уносить несолоно хлебавши.
Так что пусть побегает по кустам и подумает над своим поведением, герой вечера.
— Неправда, я и в прошлый раз ходил, — проворчал Горшок, но все же отправился собирать хворост — и сам отлично понимал, что в нынешнем положении они оказались из-за него.
С Горшком вообще-то такое частенько бывало — неуклюжий и вспыльчивый, но при этом бесконечно добрый идеалист и широкой души человек, он постоянно ввязывался в неприятности, стоило Князю только отлучиться куда-то на полчасика или и вовсе просто отвернуться на минутку в другую сторону. То на Лешего напорется, то какую русалку пожалеет и чуть не утопнет, то возьмется какой-нибудь бабульке помочь набрать воды и в колодец свалится. Да вот можно вспомнить хотя бы, как он с каким-то вампиром мутным познакомился — тот ему лапши на уши навешал про вкус крови в зависимости от характера, так этот дурень сам у себя из вены выпить предложил из интереса, хорошо Князь вовремя с рынка вернулся, а то выхлестали бы Горшка досуха, и поминай как звали. Или еще глупее случай был, когда тот зачем-то вздумал дразнить разоравшихся на дороге сплетниц-баб — а те, не будь дуры, поколотить могли не хуже иных мужиков, убегать пришлось через ржаные поля, наткнулись там на страхолюдную полудницу и целый час читали ей стихи без остановки, друг друга сменяя. Хорошо хоть репертуар был богатый, да и парочку Князь прямо на ходу сочинил, а то не сносить бы им голов.
А порой им с Горшком и вовсе прилетало просто так или даже за самое что ни есть доброе дело — как-то вывели из леса заплутавшую молодку, а ее ревнивый муж их за это едва не подстрелил. Или снял Горшок однажды по доброте душевной для какой-то малышки соломенную игрушку с наряженного дерева за селом — а оказалось, что в тех куколках были заключены злые духи, и они от этой нечисти насилу отбились, еще и от местных жителей нагоняй получили.
Князь вздохнул, зачерпывая из ручья ледяную воду — трудно жилось бродячим менестрелям в этом королевстве, нервно и голодно. Ну, а с другой стороны — зато нескучно и песни есть о чем писать, не это ли им для счастья надо?
Пока он вспоминал про их довольно бесславные похождения, вернулся Горшок, ощетинившийся сухими разлапистыми ветками как гигантский еж. Уже забыв про обиду за обмен дежурствами и недавний конфуз с деревенскими, принялся весело рассказывать, как здешняя белка швырялась в него с дерева шишками — он считал, что так она выражала симпатию и делилась вкусненьким, а вот Князь про себя предполагал, что Горшок потоптал какие-то ее угодья-кладовки и хвостатая за это мстила как могла.
Они развели костер и повесили котелок над огнем, а Горшок протянул озябшие руки теплу и, шмыгнув носом, глубокомысленно изрек:
— Животные — они ж на самом деле такие же точно, как люди, понимаешь, да? По природе сострадательные и дружные, и ежели от нас всякой дряни не нахватаются, то своим и чужим помогают, мелких своих защищают, о слабых заботятся.
Князь поудобнее устроился на удачно подвернувшемся бревне и подпер кулаком щеку — так он и знал, что будет сегодня слушать эту лекцию в двести первый раз, все понятно было, еще когда друг с монахами языками сцепился. Подвел к главному с неожиданной стороны, конечно, но у него вообще любая тема для разговора могла свернуть к апостолу Кропоткину и Пресвятой Анархии.
Сам Князь не считал себя верующим, скорее просто симпатизировал крапоткианству на уровне изначальной идеи, не особенно одобряя получившиеся производные вроде аббатств, бесстыдно отнимающих у крестьян их же плодородные земли под предлогом, что негоже одному человеку владеть тем, что может служить многим. Но когда за дело брался не мучающийся похмельем настоятель какого-нибудь богатого храма, лицемерно проповедующий нечто прямо противоположное собственному образу жизни, а прямодушный и честный Горшок, Князь совсем не прочь был послушать о его взгляде на мир. Пусть друг в этом отношении был немного наивным и увлекающимся, зато всегда подкреплял слова поступками и правда жил по тем законам, которые носил в сердце.
А Горшок тем временем как раз вошел во вкус и жажда поделиться собственными мыслями и религиозными открытиями пенилась в нем точно так же, как вскипала вода в их позабытом над костром котелке.
— …Ну вот ты сам подумай, Князь, а чем еще объяснить их поведение, как не заложенной изначально добродетельной искрой? Помнишь, в детстве нам старый священник из Этического Писания читал истории: как птицы друг друга предупреждают об опасности и от хищников защищают безо всякого страха, как даже крысы кормят своих калек, а в наводнение крупные звери позволяют крохам спасаться на своих спинах — ну вот то самое, про «будьте сердцем своим как малые сии, а разум откройте свободному знанию и постигайте науки, дабы совершенствовать свой дух»?
Князь помнил и деревенского клирика, и эти добрые притчи, годившиеся им тогда вместо сказок перед сном — о трудолюбивых муравьях, об отважных журавлях, о любопытных обезьянах. Тогда, будучи ребенком, он и сам верил во все кропоткианские заповеди, не знакомый еще с человеческой двуличностью, и охотно ходил вместе со всеми на еженедельные службы в старенькую церковь со Звездой Анархии на шпиле — тогда Король не отдал еще приказ менять их на равноконечные кресты.
Горшок тем временем, закинув в котелок несколько щедрых горстей пшена для каши, принялся ходить перед потрескивающим костром и внимающим ему Князем, как военачальник перед многотысячной армией, торжественной речью воодушевляя ее перед сражением:
— Только знаешь что, Князь? Вот мы с тобой по миру путешествуем, где только не бывали, столько всего повидали — а ведь клирики везде искажают кропоткинское Писание! На проповедях вовсе читают по заученному и ничего народу не поясняют, но это ж еще полбеды — вот скажи мне, а разве они сами следуют заповедям свободоволия и взаимопомощи, разве соблюдают обет нестяжания? Наживаются на прихожанах под предлогом общинности, но только делают вид, что доход честно делят на всех, понимаешь, да? Разве отказались они от своей жизни в хоромах и сытых ужинов, зная, что по соседству помирают с голоду бедняки? Да о чем тут говорить можно, если они Писание для присяги держали, когда на престол возвели Короля!? Вот как можно продать свою веру за золото и сладкий кусок, а!? А ведь у каждого Звезда Анархии на груди, понимаешь, да!?
Князь тихонько вздохнул — вот за такие речи их обычно и выгоняли из городов и сел взашей, швыряя вслед камни и гнилые овощи — и это еще в лучшем случае, пару раз и в каталажке довелось посидеть за подстрекательство к бунту. Кто другой бы, может, и научился бы чему после подобных злоключений, пестовал бы свою веру втайне ото всех и не лез против линии привечаемых Королем еретиков, но Горшок был из другого теста. Он не терпел лицемерия и лжи, превыше всего ценил свободу и доброту, и уже за одно только жизненное кредо его стоило уважать — хотя и приносили им убеждения Горшка одни только проблемы. Вон, даже нестяжание это… и ведь правда все по крапоткианским заветам, ничего у них двоих не было своего, кроме песен, одежды да инструментов — да и те то и дело отобрать и украсть норовил всякий сброд.
— А ведь еще пророк Жозеф Прудонский призывал отринуть всякую власть и отказаться от собственности ради всеобщей справедливости!
Ага, вот за такие заявления один барон неделю назад велел им всыпать «справедливых» розог, еще и с собаками гнал, чуть убежали.
— А Мишель-Предтеча, е-мое? — не унимался Горшок, в сотый раз повторяя то, что его верный товарищ волей-неволей успел запомнить наизусть. — Он сам пострадал за веру не единожды, и до последнего твердил, что не должно человеку управлять человеком, побуждал соратников восстать против тех, кто хочет загнать людей в рабство, против подчиненности! А теперь эти, которые последователями себя смеют называть, Звезду Анархии стыдливо с одежд спороли, перекрыли крестом-заплаткой, кланяются угнетателю в ноги и душу продали за роскошь!
Князь, в общем-то, был со всем согласен — всегда мерзко было видеть лизоблюдов и подхалимов, кем бы они ни были, а уж предателей и приспособленцев во все времена презирали. Правда, нынче переметнувшиеся подлецы все пытались выставить так, будто это чистый сердцем Горшок был отступником — и вот этого Князь им не простит, ни за что и никогда.
— А главное-то, Князь, самое главное — к чему это все? Что хорошего в их жизни — войны, грабежи, разбойники повсюду — вон, слух прошел, что и у самого Короля Колдун дочь похитил! Разве хоть кто-то счастлив при такой разрухе, разве душа свободна, когда погряз в вот этом болоте страстей, понимаешь, да? А ведь совсем не сложно чуточку добрее быть, руку протянуть, чтоб помочь в беде, жить так, чтобы никому другому не мешать и не душить соседа, по-человечески просто ко всем относиться! Вот ты представь — каждый над собой маленькое усилие сделает по крапоткианским заветам, впустит немного света Анархии в сердце… а насколько мир сразу станет лучше, скольким больным помогут, скольких нищих накормят, сколько заблудших спасут? Каждый будет делом любимым заниматься и плечо свое ближнему подставлять, жизнью станет доволен, так ему и в голову не придет драться или воровать! Да и как воровать, если все общее, понимаешь, да? Просто добрее надо быть, и все! Ну это же так легко, вот скажи, ну почему ж так не сделать?
Глаза разошедшегося Горшка сияли колдовскими искрами в свете костра, в него словно вселился тот самый созидательный дух, вдохновляющий пророков прошлого на великие свершения. Князевы склонности художника вдруг дали о себе знать, и он представил, какую икону можно было бы написать с этим вдохновенным ликом — размахивающий черной Анархической хоругвью Горшок лихо улыбается своим беззубым ртом и ведет за собой истово верующую толпу таких же бесхитростных чудаков — плоть от плоти простого народа, помазанник самой Свободы и заодно любимец Удачи...
Сам Князь, наверное, просто так бы на то шествие не попал. Он крепко стоял на земле и склонялся скорее к восточной ереси о непознаваемом: не раз они с Горшком обсуждали этот принцип, используя огниво как пример того, что вокруг них есть множество миров и существ, которые никак себя не проявляют — но ведь и искры не видно, пока кто-то не ударит кресалом о кремень. Горшок, кстати, к такой идее относился с долей пренебрежения, но из любви к правде предложил заключить сделку: ежели один из них умрет раньше другого, то пусть непременно и даст знать о своем присутствии вот тем самым огоньком.
Но пусть Князь и не был правоверным крапоткианцем, он действительно верил в то, что есть на свете хорошие, добрые люди, помогающие друг другу по велению сердца, а не по указке из старинных книг; сознательно выбирающие жить так, чтобы своими действиями не обижать тех, что рядом, не подчиняться сильным и самим не неволить слабых. Да с чего бы ему сомневаться, если каждый день он видит перед собой ярчайший пример — ведь будь в их мире негодяев и мерзавцев побольше таких, как Горшок, и правда ждала бы всех надежда на светлое будущее.
Лучший друг порой казался ему блаженным праведником из услышанных в отрочестве церковных притч, тем самым, чьи благочестивые действия останавливали мор и чуму и усмиряли разлившиеся речные потоки, а тот лишь смиренно шел дальше, стремясь помочь очередному попавшему в беду человеку. И даже если Князь не принимал до конца идею Анархии и сомневался в состоятельности заветов Кропоткина (и иных пророков до него), он всей душой, сердцем и разумом верил в своего товарища. С Горшком он готов был идти до конца и делить любые печали и радости, подброшенные судьбой — ведь, в сущности, не важно, как обстоит дело с высокими материями на самом деле, имеет значение лишь то, что ты хотел бы видеть в финале своего жизненного пути и как ты движешься к цели.
Утомившийся махать руками Горшок плюхнулся на бревно совсем рядом с ним, поглядел на выкипающую кашу и веткой поворошил угли. Князь протянул руку и ласково потрепал его по плечу, сказал совершенно искренне:
— Хотел бы я жить в том раю, о котором ты рассказываешь, братец. Но знаешь что? С таким товарищем, как ты, мне и в ад будет не страшно отправиться.
— Ай, ну Князь, вот чего ты опять, я ж серьезно говорил! — засмущался Горшок, уронил свою ветку в костер и случайно задел котелок, попытался вернуть ему равновесие едва ли не голыми руками, тут же выплеснул немного каши через край и очень расстроился.
Князь с улыбкой наблюдал за ним и думал, что при любом раскладе кто-то все равно должен следить, чтобы этот чудак с большим сердцем не отдал последнюю рубаху жулику со слезливой историей и не ввязался в историю с очередным лесником, верховодящим волчьей стаей.
Может, ему и покровительствуют сама Анархия, Судьба и Удача, но уж под присмотром Князя Горшок всяко будет целее. А там будет видно, кто из них прав и возможен ли тот обетованный мир без властей, горя и зла. Может, доведется увидать его собственными глазами на старости лет — придется уверовать и слушать «я был прав» от несносного друга… Но это, если разобраться, невысокая цена за такое чудо.