Work Text:
Они с дочерью просто шли по улице, и даже не очень далеко от своего дома – возвращались из музыкальной школы ранним майским вечером. И шли не у края тротуара, а не меньше чем в метре от него; и не останавливались; и не так заболтались друг с дружкой, чтобы не замечать ничего вокруг себя. Но троим мужчинам с незапоминаемыми лицами, которые выскочили им наперерез из машины, затормозившей у самого бордюра, все это не помешало – она и ахнуть не успела, не то что закричать, как ее обхватили две пары каменно жестких рук, не давая шевельнуться, дернули в сторону – у нее лишь каблуки туфель чиркнули по асфальту – и втолкнули на заднее сиденье. А еще через секунду рядом очутилась ее дочь. Дверцы захлопнулись, и машина рванула с места.
Тот, кто сел слева, между ней и дверцей, упер ей в бок что-то маленькое, круглое и твердое, что могло быть только дулом пистолета; правым боком она чувствовала, как дрожит прижавшаяся к ней дочь – в свои одиннадцать лет тоже слишком воспитанная, чтобы кричать при посторонних людях на улице. Или онемевшая от страха.
- Тише, тише, ничего не бойся, - сказала она ей самым спокойным голосом, какой удалось из себя выдавить. – Всё будет хорошо.
Дочь судорожно закивала и прильнула к ней покрепче. Сидевший слева, по-видимому, одобрил ее слова, потому что не стал тыкать в нее пистолетом или как-то наказывать за то, что она заговорила. Вместо этого он накинул ей на лицо плотную темную тряпку и завязал на затылке – аккуратно, не прихватив волосы. Она еще успела увидеть, как с ее дочерью делают то же самое. «Как в кино», - подумала она. Следующая мысль была не менее дурацкой: «У нас же нет с собой сменной одежды, а сколько нас там будут держать…» Где «там», она и вообразить не могла.
Они ехали по городу с полчаса, может, дольше – она не поручилась бы, что адекватно воспринимает течение времени, и только твердила себе: «Не паниковать, быть спокойной», и радовалась, что дочь молчит, не плачет, не пытается ни о чем спрашивать ни ее, ни этих, которые их куда-то везут, а дрожать почти перестала и дышит нормально. А потом городской шум вокруг стал глуше, и она уже было испугалась – пока не всерьез, а как-то отстраненно – что их сейчас выведут в пригородный лесок, убьют и там же закопают, как сидевший слева задрал ей рукав платья до самого верха и воткнул в плечо иглу.
Проснулись они с дочерью уже здесь, в этой комнате, где всей мебели было – две привинченные к полу узкие кровати, а окно заслонял глухой щит. В другой стране – это было понятно по множеству мелких деталей, которые она не могла бы внятно описать.
С тех пор прошла неделя (наступление ночи можно было заметить по тому, как темнели щелки между неплотно прилегающим щитом и рамой окна), состоявшая из одинаковых дней. С ними обращались прилично – кормили трижды в день, даже приносили горячее. Слава богу, к этой комнате была пристроена крошечная ванная – хоть и со снятой дверью, но мыться и пользоваться туалетом они могли когда пожелают, не завися в этом от чужой воли и милости. Их не выпускали из комнаты, но не запрещали разговаривать друг с другом, стирать, делать зарядку – она подыскивала себе и дочери все доступные здесь дела, чтобы чем-нибудь занять время и не изводиться от безделья, страха и беспомощности.
Она старалась определить, где они находятся – ясно было только, что это какая-то европейская страна, с таким же климатом, что у них; температура в доме соответствовала привычной для мая, если и теплее, то ненамного. Похитители заходили к ним, когда приносили еду – головы всегда были закрыты балаклавами, так что волос не разглядеть, но кожа вокруг глаз и на руках не смуглая, глаза у одних карие, у других светлые; все мужчины крепкого телосложения и не старые, вроде бы безбородые; одежда самого нейтрального стиля, чистая, не обтрепанная, безо всяких надписей, политических или религиозных символов. На арабских террористов не похожи – хотя террористов, что арабских, что любых других, она до сих пор видела исключительно по телевизору.
Эти люди знали английский: она попробовала воспользоваться жалкими остатками этого языка, которые сохранились у нее в голове со школы и института, чтобы попросить самые нужные вещи – мыло, полотенца – и ей принесли. Ни на какие ее вопросы они не отвечали, сами ни о чем не заговаривали. Не угрожали, не трогали. И ничего не требовали ни от нее, ни от дочери – пока.
«Почему вы нас похитили?» она и не думала спрашивать, потому что это и так было очевидно. Разумеется, ее дочь, самая обыкновенная девочка, пусть милая, симпатичная и почти отличница что в общеобразовательной школе, что в музыкальной, не могла никого заинтересовать сама по себе. И ее мать тоже. А вот отец…
«Ты знала, от кого рожаешь».
Когда познакомилась с ним – конечно, не знала. Даже приблизительно не подозревала, кто он. А когда узнала… нет, не пожалела. Ни разу за все эти годы. Опасалась, волновалась – да, бывало такое, и частенько. Но никаких сожалений.
Ох, ну какой же он был обаятельный тогда, когда они впервые встретились… обаяние, признаться, своеобразное, но ее покорило с неимоверной скоростью, она лишь удивлялась, как быстро у них все происходит. Даже сейчас – стоит только вспомнить те дни…
- Мам, а папа за нами приедет?
Какая же умница у нее дочь, до чего взрослая для своего возраста, и как замечательно держится в этой ужасной ситуации – никаких истерик, метаний, ничего такого. Хотя было бы лучше, если бы она была намного младше – такой, чтобы еще ничего не понимать – и поэтому не бояться.
- Да, обязательно. Мы должны спокойно его ждать. Он устроит так, чтобы забрать нас отсюда – сам или через своих знакомых.
А что ему для этого потребуется – или чего потребуют от него в обмен на них обеих? И дадут ли ему вообще такую возможность те, кто им распоряжается и чьи приказы он не имеет права нарушить? Для своего начальства он настолько ценнее, чем они, что и сравнивать нельзя…
Но даже если всё это закончится предельно хорошо, и они вернутся домой целые и невредимые, кое-что в их жизни изменится непоправимо и навсегда – отныне она уже никогда не сумеет ощущать себя в безопасности… не полной, господи ты боже мой, на такую она никогда не рассчитывала – но хотя бы в той безопасности, к которой привыкла за эти годы. И своего ребенка – тоже.
«Ты знала, от кого рожаешь!»
* * *
Дориан уже не удивлялся тому, что случай, фортуна или, если это не чересчур пафосно звучит, само мироздание раз за разом подсовывает ему встречи с Клаусом в самых различных и непредвиденных точках земного шара. Но вот чтобы майор отыскал его сам и обратился за помощью – такое происходило не в пример реже. И уж в теперешней-то своей поездке Дориан этого никак не ожидал.
Одна из тихих восточноевропейских стран, которые с недавних пор – после исчезновения Советского Союза, международной коммунистической системы, Берлинской стены и всякого такого прочего – вмиг утратили свою былую притягательность для западных разведчиков... Насколько Дориан мог судить, эти перемены пошли стране и большинству ее жителей только на пользу. А выглядели здешние места чудесно – холмы, леса, между которыми разбросаны городки средневековые и не очень, где найдется чем полюбоваться, кроме архитектуры – картинными галереями, художественными музеями и кое-какими частными коллекциями, достойными внимания самого Эроики, Принца воров. Сюда он приехал повнимательнее присмотреться к одному потенциальному объекту своих притязаний, но так пока и не решил, стоит ли тот его усилий.
И тут, в самый разгар обдумывания столь захватывающих и увлекательных планов, в дверь его номера, который по местным критериям считался люксом, постучался майор.
- Мне нужна твоя помощь, - заявил он с этой своей очаровательной прямотой, не обремененной светскими условностями.
Дориан не стал скрывать свою радость – ни от встречи, ни от просьбы. Приключения, разделенные с Железным Клаусом, вот уже сколько лет были главным украшением его жизни – даже самые удачные кражи и то не придавали ей такой остроты и яркости, как эти совместные эскапады с прекраснейшим из разведчиков НАТО.
- Я всегда готов вам помочь, если это в моих силах, - заверил он майора с самой ослепительной из своих улыбок. – Куда нам предстоит проникнуть и что добыть, чтобы ваше начальство осталось довольно?
- Это не задание, а мое личное дело, - огорошил его Клаус. – Ни шеф, ни алфавиты ничего не должны о нем знать… и твои люди тоже.
Чтобы у сурового майора вдруг возникла не просто личная проблема, а такая, что без Эроики с ней не справиться? За всю историю их знакомства не случалось ничего подобного.
- Хорошо, - немедленно согласился изрядно заинтригованный Дориан. – Так что же конкретно мы с вами должны будем сделать?
Это «мы с вами» неизменно звучало музыкой в его ушах и душе. Вдвоем, вместе, на пару… Они связаны друг с другом, и всё, что лишний раз подтверждает и укрепляет эту связь – пусть и не такую тесную, как хотелось бы Дориану – становилось добавочной капелькой счастья.
- Освободить жертв похищения.
Весь радостно-легкомысленный настрой вмиг испарился. Личное дело? Неужели его отца... Но Клаус же сказал «жертв», а не «жертву»…
- Женщину и ее одиннадцатилетнюю дочь, - прибавил майор, опередив его уточняющий вопрос.
Шутки и впрямь кончились. Киднеппинг – однозначно отвратительное преступление, не заслуживающее пощады, особенно когда его жертвы – женщины и дети.
- Это кто-то из ваших родственников? – осторожно спросил Дориан; ему было известно, что у Клауса имеется несколько кузенов, уже ставших мужьями и отцами – и наверняка есть и другая родня.
- Нет, - отрезал майор. – Кто они, значения не имеет. Главное, освободить их как можно скорее: я установил их местонахождение – частный дом в соседнем городе – но, судя по некоторым косвенным признакам, похитители собираются в ближайшее время перевезти их в другое место.
- Я к вашим услугам. Какова будет моя роль в этом деле?
- В том доме такая система сигнализации, что мне необходим самый высококвалифицированный специалист. Ты подходишь лучше всех, кого я сумел найти за такой короткий срок.
Отрадно лишний раз услышать, что взыскательный майор признаёт его профессиональные умения и таланты, в которых неоднократно убеждался. Но к делу!
- У вас есть планы здания и прилегающей территории? Любые сведения о похитителях? И все, что удалось выяснить о системе сигнализации?
Клаус разложил перед ним на столе схемы, записи и цветные фотографии… среди которых нашлись и портреты тех, кого предстоит спасать.
Женщина – ничего особенного, упитанная голубоглазая блондинка, лет под сорок, со скучной прической из коротких завитых волос, умеренно накрашенная; видно, что следящая за собой, ухоженная, но не по западным стандартам. Славянский тип лица, черты мелкие, не слишком выразительные, но с натяжкой сойдут за миловидные.
Зато девочка… Дориан так и впился в нее взглядом. Черные гладкие волосы до лопаток, высокий лоб закрывает челка из таких же густых прядей… прямой удлиненный нос, и соответствующий ему овал лица; решительный, хотя и красиво очерченный подбородок, четкие брови… большие серые глаза – с зеленоватым оттенком, или так только кажется из-за неточной цветопередачи? Даже ресницы – длинные, черные, совсем как у… да нет, мало ли на свете людей с такими! Но в совокупности с остальными особенностями внешности – такое сходство, что невозможно удержаться от смелого, но естественного предположения… Будь это мальчик, и постарше – удалось бы определить с большей уверенностью.
Насколько стоит принимать на веру майорово «Нет» в ответ на вопрос о его родстве с похищенными? «Мое личное дело», - сказал он – дело, которое должно оставаться в тайне от всех. Может ли эта девочка быть…
О, нетрудно представить, как всё это случилось. На каком-нибудь задании в разгар холодной войны, в одной из стран Варшавского договора или даже в самом Советском Союзе майору понадобилось содействие тамошней жительницы – чтобы заполучить информацию, к которой у нее есть доступ, или нечто материальное – какие-то нужные ему вещи, медикаменты, еду, машину; или спрятаться у нее дома от преследователей… да мало ли что могло ему понадобиться! А она поставила условием своей помощи ночь любви (и Дориан ее отлично понимал). Не исключено, что ребенок получился не случайно – женщина давно об этом мечтала, но искала для него такого отца, который будет хорош во всех отношениях и в то же время никогда больше не появится в ее жизни, не станет предъявлять никаких прав на ребенка. И, если она более-менее верно догадалась, кто такой Клаус, то он должен был показаться ей идеальным кандидатом – красивый, сильный мужчина, в превосходной физической форме, с интеллектом несомненно выше среднего, который после единственной проведенной вместе ночи (а единственной ли?) навсегда исчезнет, уехав в свою страну, за «железный занавес», и даже не узнает, что стал отцом.
Вряд ли Клаус постоянно таскает с собой презервативы, а она могла солгать ему, что предохраняется – у женщины это ведь не проверить… И все вышло, как она хотела, только Клаус не был бы Клаусом, если бы, со своим гипертрофированным чувством долга и ответственностью, не проконтролировал через девять-десять месяцев после того задания, как обстоят дела у его мимолетной партнерши. А, узнав о ребенке, уже не выпускал ее из виду; вполне вероятно, обеспечил их – в такой форме, чтобы это ни у кого не вызвало подозрений. Даже если майор не поддерживал с этой женщиной и своей дочерью никаких контактов, все равно он следил бы за их судьбой – Дориан достаточно знал его, чтобы не сомневаться на этот счет.
Но, невзирая на всю конспирацию и бдительность, кто-то из многочисленных врагов Железного Клауса – прошлых или нынешних – докопался до этих бесценных сведений об уязвимом месте в его броне и теперь готовится на полную катушку использовать свежеобретенное преимущество: шантажировать несгибаемого майора жизнью и благополучием дочери.
Картина вырисовывалась до того стройная и убедительная, что трудно было в нее поверить. Но зачастую самые банальные – до романной мелодраматичности – объяснения событий как раз и оказываются истиной; Дориану уже доводилось в этом удостоверяться.
Ему не будет покоя до тех пор, пока он не выяснит правду; но сейчас еще не время. Прежде всего надо спланировать и провести операцию по освобождению заложниц, провал которой абсолютно недопустим; а уж потом он не слезет с майора, покуда тот не сознается. Можно будет запросить у него откровенный ответ как плату за свое участие – ей-богу, не такая уж и непомерная цена за целую ночь работы знаменитого Эроики.
* * *
Сигнализацию в этом здании – заурядном двухэтажном коттедже на краю жилого района – в самом деле устанавливали первоклассные специалисты; но Эроика обожал сложные вызовы своему непревзойденному искусству проникать сквозь любые охранные системы. Эта тоже сдалась его умелым рукам и изготовленным на заказ инструментам, которые он – повезло же майору! – захватил в эту, в общем-то, мирную поездку на всякий случай. Фирменный усыпляющий газ Эроики тоже очень пригодился – дежурившие в гостиной и на кухне пятеро похитителей, кем бы они там не были, отключились не хуже сигнализации. Клаусу даже не пришлось пускать в ход свой пистолет с глушителем, и нельзя сказать, чтобы Дориана это огорчило. Само собой, не из соображений ложной или подлинной гуманности – чем меньше они оставят следов, включая трупы, тем лучше для соблюдения секретности, только и всего. Путь был свободен.
- На второй этаж, - шепотом скомандовал ему Клаус.
Пока они бесшумно бежали по коридору, вверх по лестнице и по другому коридору, Дориан нетерпеливо предвкушал момент истины, который неизбежно наступит, едва они войдут в комнату пленниц и те, проснувшись, разглядят, кто к ним пожаловал. Скорее всего, ему не потребуется вытягивать из майора признание – всё станет понятно по реакции женщины. Девочка может и пребывать в неведении о своем отце – даже не подозревать о его существовании, но ее матери, как бы та ни старалась, не удастся скрыть, что она узнала Клауса – Дориан полагался на свою наблюдательность. Он сумеет увидеть все, что нужно, даже при скудном свете фонариков.
Но эти расчеты, увы, не оправдались – когда Дориан вскрыл замок на указанной Клаусом двери и они проскользнули в темную комнату, ни женщина, ни девочка, лежавшие на кроватях у противоположных стен, не проснулись. На прикосновения они не отреагировали тоже; более того, под укрывавшими их одеялами они оказались полностью одетыми, разве что без обуви. Дориан встревожился – мало ли что с ними могли сделать, хотя никаких заметных повреждений у них не было; но Клаус, более опытный в таких вещах, торопливо проверил у обеих пульс и тихо проговорил:
- Им дали какое-то сильнодействующее снотворное. Видимо, чтобы проще было перевозить.
Да, майор же упоминал, что похитители готовятся сменить дислокацию. То-то они всем составом бодрствовали среди ночи.
- Как вовремя мы успели, - пробормотал Дориан, пристально всматриваясь в лицо Клауса, частично освещенное фонариком – тот склонился над девочкой, слушая ее дыхание.
Отразятся ли на этом лице отцовские чувства – или хоть что-то, что позволит подтвердить или опровергнуть предположение Дориана? Хотя бы ничтожная доля волнения, беспокойства… любви? До сегодняшнего дня ему не выпадало шанса узнать, как майор относился бы к своим детям – которых не собирался заводить, невзирая на все настояния Эбербаха-старшего, жаждущего внуков.
Нет, напрасный труд – по этому невозмутимому лицу, изученному Дорианом за прошедшие годы лишь немногим хуже, чем свое собственное, ничего не прочесть, если его обладатель сам того не пожелает.
Клаус сдернул с женщины одеяло и наклонился к ней, подхватывая.
- Я понесу ее, а ты бери девочку.
Клаус доверяет ему гораздо более ценную из пленниц – ребенка? Да нет, он всего лишь рационально распределяет грузы: более тяжелый – тому, кто сильнее.
Майор взвалил женщину себе на плечо, как пожарные носят пострадавших, и Дориан последовал его примеру. Он легко мог бы нести девочку на руках – в ней было стоунов шесть*, не больше – но желательно, чтобы одна рука оставалась свободной.
Дориан поудобнее пристроил на своей спине безвольно обмякшую девочку, перекинул ее руку себе на грудь и сомкнул пальцы вокруг ее тонкого запястья. Почему-то подумалось, что он никогда не носил так детей – тем более такого возраста. На семейных праздниках, куда его несколько раз в год затаскивали мать и сестры и которые он посещал для поддержания образа достойного, несмотря на некоторую эксцентричность, британского аристократа, ему, бывало, совали малолетних племянников и племянниц – обычно чтобы попозировать для фотосъемки. Но они были совсем маленькие – тех, кто старше пяти лет, на руках уже, как правило, не держат.
Неужели это действительно дочь Клауса, родившаяся и живущая в одной из бывших социалистических стран? Какой бы она выросла, если бы с самого начала жила и воспитывалась у отца в Шлосс Эбербах? И знает ли она хоть что-то о своем отце, или мать – по собственному решению либо по согласованию с Клаусом – скормила ей какую-нибудь правдоподобную легенду, объясняющую его отсутствие в их жизни? И верит ли девочка этой легенде или – будучи уже в том возрасте, когда у ребенка возникает и вовсю развивается критическое мышление – придумала свою, которую и считает правильной?
* * *
Они беспрепятственно выбрались из дома, загрузились в машину, и майор сел за руль, ни словом не возразив, когда Дориан как ни в чем не бывало расположился на переднем сиденье – хотя вообще-то те профессиональные услуги Эроики, о которых они заранее договаривались, уже были оказаны в полном объеме. Клаус решил, что Дориан будет полезен и на следующем, заключительном этапе спасательной операции? Или – не слишком ли самонадеянно так думать – нуждается в его обществе… в понимающем и надежном спутнике? Так или иначе, Дориан был только рад сопровождать его и дальше, куда бы они ни направлялись. Из отеля он выписался еще вечером, свои вещи сложил в багажник майоровой машины, так что был готов к любому путешествию.
Пролетев через ночной город, они очутились на шоссе, и вскоре стало ясно, что их цель – где-то у границы с Австрией. Ну да – нейтральная страна, из которой так удобно попасть в любое место Европы – и на запад, и на восток, да и не только Европы…
Дориан периодически оборачивался, чтобы взглянуть на заднее сиденье – как там поживают спящие красавицы? Будить их поцелуями – ни одну, ни другую – майор явно не собирался. Очень может быть, что он намерен полностью скрыть от них свою роль в вызволении из рук похитителей и – при его немалых связях, о которых даже Дориан мог лишь гадать – организует всё так, чтобы они проснулись уже у себя дома, понятия не имея о том, каким образом и благодаря кому туда возвратились.
Майор вел машину молча; он уже раз десять мог бы рявкнуть Дориану «Прекрати вертеться», но не счел нужным. Понимал его откровенный интерес и не имел ничего против? Или даже одобрял? «Злорадствовал» – не хотелось бы думать, но…
Дориан твердил себе, что нет ни малейшего смысла испытывать ревность к этой неведомой женщине: красотой она не блещет, и уже не первой молодости, так что, учитывая всегдашнее равнодушие Клауса к женскому полу, о секретном романе тут и речи нет; всё, что она получила от майора – один-единственный сперматозоид плюс, по всей вероятности, деньги на содержание того, что из этого сперматозоида выросло.
А что, если не только это? Вдруг его обожаемый майор все эти одиннадцать лет навещал их, скрывая свои поездки до того мастерски, что никто не сумел пронюхать о наличии у него внебрачного ребенка?
И, коли уж на то пошло, пресловутый сперматозоид попал в эту женщину не искусственным оплодотворением из пробирки – майор дал ей то, в чем наотрез отказывал влюбленному в него Дориану все эти годы. Каким он был с ней в постели? Изображал нежность? Или бурную страсть? Пустил в ход все свое обаяние, к которому прибегает, когда нужно втереться к кому-нибудь в доверие? Нашептывал ей комплименты, игривые словечки – на каком языке? Английском, немецком или ее родном? Как ласкал, чтобы возбудить? Какие фокусы вытворял руками, губами, языком и другими частями тела, дабы она осталась довольна? Она могла обставить свое согласие помочь ему целой кучей условий – и он добросовестно их выполнил: на что только не пойдет Железный Клаус, этот образец преданности служебному долгу, ради успеха порученного ему задания! Даже на секс со случайно встреченной и безразличной ему женщиной. Или он проделал всё с теми же стремительностью и эффективностью, которые свойственны любым его действиям – навалился-всунул-вынул, и всё, ничего лишнего? Что ведомо этому человеку-танку из эротических разговоров и прочих приемов обольщения, кроме команды «Hinlegen»**?
Дориан чересчур отчетливо помнил, как всего несколько лет назад, во время истории с венским антикваром и его супругой***, бешено ревновал майора к той прелестной юной скромнице – фальшивой инженю, как он сразу и безошибочно ее определил для себя – Кристе Гинтер, оказавшейся австрийской шпионкой. Тогда майор до того качественно разыграл внезапно вспыхнувшую влюбленность в милую девушку из хорошей семьи, что обманул не только своих подчиненных, но даже высокопоставленных чинов из КГБ и ЦРУ, наблюдавших за ним. А Дориан, хоть и услышал от самого Клауса, что это всего лишь задание, не успокоился, пока не запугал эту жалкую девицу, такую смешную с ее самоуверенностью, в поезде так, что та не знала куда деваться от неловкости и растерянности под градом язвительных упреков из уст рослой величественной дамы, поджидавшей ее в купе и гневно отрекомендовавшейся женой майора Эбербаха. Но с Кристой Гинтер Клаус не зашел дальше невинных прогулок под ручку и полуобъятий на дорожке безлюдного парка – там, по сути, и не было такого, к чему ревновать… в отличие от этой женщины. Этой перепало куда больше.
Дориан в очередной раз обернулся – посмотреть на девочку, словно, если смотреть на нее достаточно часто, удастся понять, в такой ли степени она похожа на Клауса, чтобы наверняка быть его дочерью.
- Проверь у них пульс и дыхание, - подал голос майор, не отрываясь от дороги.
Дориан просунулся между спинками передних сидений, дотянулся сперва до девочки, потом до ее матери.
- У обеих всё в норме, как и должно быть в глубоком сне, - отрапортовал он, и Клаус кивнул.
А может, это дочь одного из кузенов Клауса, чрезвычайно похожего на него? В таком фамильном сходстве отпрысков древнего знатного рода нет ничего невероятного, тем более что Дориан не видел этих кузенов даже на фотографиях и понятия не имел, как они выглядят – у них возможна любая внешность. То, что ее мать смахивает на славянку, тоже объяснимо: в Германии, да и в соседней Австрии хватает людей со славянскими корнями, эта женщина могла бы происходить из такой семьи.
Тогда почему майор ответил категоричным «Нет» на вопрос, не его ли родственников похитили? Зачем скрывать от Дориана такую безобидную информацию, которая никак не повредит делу и лишь увеличит его готовность помочь Клаусу?
Не удержавшись, он опять повернулся к заднему сиденью – и вздрогнул, встретившись глазами с девочкой. Взгляд у нее был сонный, но осознанный – короткое пробуждение на несколько минут или секунд. Под снотворным так бывает иногда, если доза рассчитана плохо или у организма есть какие-то индивидуальные особенности.
Мгновенное искушение спросить «Кто ты? Как тебя зовут?» было велико. Получить заветную информацию из первых рук – что может быть надежнее? И Клаус ведь не запрещал ему общаться с пленницами…
Дориана остановило главным образом незнание того, понимает ли девочка по-английски; а никакими восточноевропейскими языками он не владел.
Поэтому Дориан только улыбнулся ей с самым успокаивающим видом и приложил указательный палец к губам в интернациональном жесте «тс-с-с», которым просят тишины.
Девочка моргнула, все еще глядя на него – и закрыла глаза, снова засыпая. Момент был безвозвратно упущен.
Дориан покосился на майора – тот, всецело сосредоточенный на дороге (они как раз подъезжали к крутому повороту, и продолжение шоссе терялось за черной массой деревьев), ничего не заметил. Вот и славно.
Нет, чтобы не скончаться безвременной смертью от фатально неутоленного любопытства, жизненно необходимо припереть майора к стенке – фигуральной, но сгодится и буквальная – и вытрясти из него правдивые сведения… как только они завершат операцию, достигнув цели своего маршрута. Кстати, где расположена эта цель относительно границы и сколько им еще туда ехать по ночному шоссе, окруженному с обеих сторон лесом?
Оказалось, что совсем недолго: четверть часа спустя Дориан завидел впереди в сотне метров от них внедорожник, стоящий на краю шоссе, и майор тотчас же затормозил, сворачивая к обочине.
- Выйди из машины и подожди меня здесь, - распорядился он, и Дориан, послушно распахнув дверцу со своей стороны, выбрался на дорогу.
Он наблюдал, как майор подъезжает к внедорожнику, из которого навстречу ему вылезают двое мужчин (еще один остался за рулем); как они сноровисто, но бережно переносят женщину и девочку в свою машину, а затем негромко обмениваются с майором несколькими фразами. На таком расстоянии, конечно, нереально было не только расслышать хотя бы слово, но даже определить язык...
Ну, майор знает, что делает. Кем бы ни были эти люди, сам Железный Клаус доверяется им в таком деликатном вопросе. Значит, о дальнейшей судьбе бывших пленниц незачем тревожиться – их возвратят домой... и где этот дом?
Внедорожник резко набрал скорость и через несколько секунд пропал в предрассветной темноте. Клаус постоял, глядя ему вслед, а потом вернулся за руль и с педантичной аккуратностью подогнал машину ровно к тому месту, где дожидался Дориан. Но вместо того, чтобы приказать «Садись», вновь вышел из машины; потянулся, подвигал плечами, прошелся взад-вперед, разминая ноги… полез в карман куртки за сигаретами – при пассажирках он, как подобает приличному человеку, воздерживался от курения, хотя мог опустить боковое стекло, через которое вытягивало бы большую часть дыма.
Дориан дал ему спокойно сделать несколько глубоких затяжек, после чего решил, что подходящий миг настал.
- Майор, согласитесь, что до сих пор я проявлял необычайное терпение и выдержку. Но признайтесь, наконец: кто они? Почему вы приложили ради них столько усилий?
Употреблять слово «Признайтесь», обращаясь к матерому разведчику – не самый умный ход в задушевной беседе с ним, но Дориану, истерзанному любопытством, уже было не до тонкостей дипломатии.
- Вам же известно, что я умею хранить секреты, и ваши в том числе. Даю слово, что никому и никогда не проболтаюсь.
Клаус промолчал.
- Ладно, женщина меня мало интересует, - пошел на уступку Дориан, начиная проникаться состраданием ко всем тем беднягам, кому когда-либо приходилось допрашивать Железного Клауса. - Но скажите по крайней мере, кто эта девочка? Считайте свой честный ответ моим гонораром за помощь с сигнализацией и прочим. Она ваша дочь?
- Нет, - произнес майор так, что было ясно: это «нет» окончательное и соответствующее истине.
- А чья же тогда?
- Медвежонка Миши.
Дориан открыл было рот, но «Вы шутите?» так и осталось где-то внутри, не дойдя до губ. Когда майор шутит, иронизирует или издевается, даже с самым что ни на есть непроницаемым выражением лица, он это делает не так.
- Она похожа на вас, - только и сумел Дориан выговорить.
Клаус фыркнул.
- Как-нибудь покажу тебе его фотографии двадцатипятилетней давности, сам увидишь, на кого она похожа.
Ну да, Миша не всегда был здоровенной глыбой мускулов, украшенной неизменными темными очками и лысиной во всю голову – в молодости он мог быть постройнее и посимпатичнее. Если убрать все лишнее, добавить черные волосы, кожу на лице представить юношески тонкой и мягкой, вместо теперешней загрубелой шкуры… а что глаза у Миши серые, Дориан и раньше знал – видел его без очков во время той достопамятной драки с майором в испанском ресторанчике… пожалуй, сходство с этой девочкой проявится в должной мере.
Дориан никак не мог понять, какие чувства вызвал у него ответ Клауса. Облегчение – безусловно; но отнюдь не только оно. Разочарование сюда тоже примешалось, слабое, но отчетливо ощутимое. С самого начала их знакомства Дориана привлекали и очаровывали любые проявления не-железности майора – редкие, но оттого еще более драгоценные. А сейчас одно из них – то, что Дориан счел настоящим открытием, потаенным куском тщательно спрятанной от всех личной жизни Клауса – оказалось ошибкой, неверным предположением. Дориан не любил ошибаться, хотя иногда – как сейчас, например – ошибка куда предпочтительнее правоты.
Он решительно отмел совсем уж абсурдную гипотезу: что одиннадцать лет назад майора Эбербаха отправили в Москву с заданием соблазнить ради каких-то шпионских целей жену Миши – и задание было не только успешно выполнено, но и принесло дополнительные плоды в виде ребенка, которого ей, по счастливому стечению обстоятельств, удалось выдать за родившегося от законного мужа, так что даже сам Миша остался в неведении на этот счет. Такое бывает только в мыльных операх.
- Что ж, если Миша теперь будет вам должен по гроб жизни – это весьма неплохо, - наконец произнес Дориан более небрежным тоном, чем намеревался. – Это самым благотворным образом повлияет на ваши взаимоотношения; они просто обязаны измениться в положительную сторону.
Клаус откликнулся неопределенным звуком, недотягивающим даже до его типичного «хмпф»; согласие это было или отрицание – не разобрать.
А не затеял ли майор всю эту операцию с освобождением только – или в основном – ради того, чтобы превратить давнишнего врага и соперника в своего вечного должника? Дориану очень хотелось истолковывать мотивы любимого человека самым лестным для того образом; но за годы общения с этим человеком и приобщения к его делам некоторые иллюзии изрядно поблекли.
Еще одно соображение, не замедлившее прийти в голову – очень трезвое и логичное – Дориану, наверное, благоразумнее было бы оставить при себе. И тем не менее он не удержался от вопроса:
- Но если бы всё это произошло не сейчас, а когда холодная война еще не закончилась – вы повели бы себя так же? И куда доставили бы освобожденных пленниц – к ним на родину или к вашему начальству, чтобы использовать их для тех же самых целей, что и похитители?
Майор вскинул голову и твердо посмотрел ему в глаза.
- Даже в нашей профессии есть границы, которые нельзя переступать. И эта – одна из них.
- Нечто наподобие джентльменского соглашения между разведками всех стран, претендующих на звание цивилизованных – не брать в заложники членов семьи своего противника?
- Да.
- А эти экземпляры, стало быть, на цивилизованность не претендуют? И откуда же они?
Клаус бросил на асфальт докуренную сигарету и брезгливо расплющил ее ботинком.
- У Миши, как ты сам понимаешь, всегда было полно знакомых в бывших соцстранах – не только среди разведчиков; и на некоторых из них он сохранил гораздо больше компромата, чем им бы хотелось. Вот кто-то из этих невезучих ублюдков и задумал обеспечить его сговорчивость.
- Захватив его жену и дочь? Они что, самоубийцы? Да когда Миша до них доберется, он их в порошок сотрет – и правильно сделает. За такое нужно мстить без всякой жалости. Я бы точно отомстил.
Клаус никак не прокомментировал его кровожадное заявление, но, похоже, был с ним согласен.
Дориан, как и Клаус, никогда не планировал обзаводиться детьми, но был уверен: если бы это вдруг случилось, он бы самым трепетным образом относился к их безопасности и был бы беспощаден к тем, кто посмеет на нее покуситься. Даже если бы эти дети и не пробудили в нем какой-то особой отцовской любви.
В отличие от отцовства, опыт секса с женщиной у него уже имелся – для расширения кругозора, чтобы получше понимать один из самых распространенных сюжетов в искусстве и литературе. Когда он задумал восполнить этот пробел в своих познаниях, то обратился к одной давней приятельнице из Галереи проныр – специалистке по кражам ювелирных украшений, откровенно объяснив, что ему от нее нужно и с какой целью. Она была ослепительно красива, умна, изобретательна и умела справиться с чем угодно – даже довести до оргазма стопроцентного гея. Все прошло прекрасно и запомнилось Дориану как нечто приятное и поучительное, хотя и не вызвало никакого желания повторить это в обозримом будущем.
Разумеется, у Клауса тоже был такой опыт, и побогаче, чем у него. Даже если бы майор каким-то чудом сподобился сохранить девственность до перехода в разведку, там бы ему ни за что не позволили и дальше оставаться невеждой в такой важной области человеческих взаимоотношений, открывающей необозримый простор для манипуляций, обмана, шантажа и прочих необходимых в его профессии вещей. Ему бы попросту отдали приказ приобрести надлежащий опыт; возможно, выделили бы подходящую для этого женщину, дабы сэкономить время и усилия.
Но семья – это совершенно другое.
- Вы не хотите заводить семью, чтобы не угодить в такую же ситуацию, как Миша сейчас?
Это было скорее утверждение, чем вопрос, и Дориан ожидал, что Клаус опять отделается бесстрастным безмолвием, но тот все-таки ответил:
- Не только. И вообще это не твое дело.
Многие из алфавитов женаты – начиная с заместителя майора, агента А – и это не слишком снижает их эффективность. Но, во-первых, они рядовые агенты; а, во-вторых, такого параноика, как майор, еще поискать.
А Клаусу здорово повезло, что отец ничего не знает о его служебных делах и знакомствах – в частности, о Медвежонке Мише, который при той же профессии сумел обзавестись семьей. Причем безо всяких бонусов в виде фамильного замка, прилагающихся к нему денег и оравы слуг под руководством верного дворецкого – а в обычной московской квартире (или доме – где он там живет), с несравнимо более низким уровнем защиты, комфорта и материальной обеспеченности. Узнай Эбербах-старший о Мише и его семье, это, вне всяких сомнений, стало бы одной из любимых тем его нотаций сыну: дескать, вот, твой русский коллега и соперник как-то же ухитряется совмещать карьеру разведчика с семейной жизнью – потому что осознаёт, насколько это важно. А ты – безответственный лентяй, находишься в гораздо лучших условиях, чем он, но всё никак не женишься и не одаришь меня внуками!
Дориан весело хмыкнул при мысли, что в этом случае у Клауса появился бы еще один веский повод для неприязни к Мише, помимо профессионального и идеологического соперничества – невозможно хорошо относиться к человеку, которым постоянно тычут тебе в нос как положительным примером, обязательным для следования.
Кстати, о паранойе: то, что подозрения насчет данной конкретной девочки не оправдались, вовсе не означает, что они беспочвенны вообще – что у майора и впрямь нет никаких незаконных детей, появившихся по той схеме, какую Дориан себе нафантазировал. Заданий у Железного Клауса было много, а здоровых женщин фертильного возраста в тех странах, куда его эти задания забрасывали – видимо-невидимо… Раньше Дориан об этом как-то не задумывался, но события последних суток подали ему такой новый повод к ревности, который, как он уже предчувствовал, перестанет донимать его еще не скоро.
Хотя когда с майором бывало легко и просто? «Ты знал, в кого влюбляешься!»
Он встряхнул головой, на время отгоняя все эти бесплодные переживания, и заговорил о насущном:
- Итак, операция «Damsels-in-distress»**** блестяще завершена. Куда мы теперь?
Предложение майора, как и стоило ожидать, оказалось сдержанным и не грешащим избытком щедрости:
- Могу подбросить тебя до ближайшей железнодорожной станции. За час доберемся.
Ну да, международный аэропорт только в столице, а до нее отсюда ехать изрядно. Значит, Клаус пока не собирается покидать страну? У него остались здесь еще какие-то неведомые дела, в которые он не намерен посвящать Эроику? Вполне вероятно – это как нельзя более в его духе: совмещать полезное с… еще чем-нибудь полезным.
Дориан чарующе улыбнулся.
- Согласен. Целый час наедине с вами – как это волнующе!
Клаус грозно зыркнул на него.
- Еще одно слово в таком извращенческом стиле – и этот час будет худшим в твоей жизни!
Обмен подобными репликами стал для них традиционным за эти годы, уже складывающиеся во второе десятилетие – практически ритуальным. До чего же приятно вновь и вновь убеждаться, что в этом переменчивом мире остается нечто столь стабильное и прочное.
* * *
Весь этот кошмар закончился так счастливо, как она только смела надеяться – хоть и не пробуждением дома в объятиях Миши, но близко к этому. Когда они сразу после ужина вдруг стали неудержимо и стремительно засыпать, она едва сумела мысленно взмолиться, чтобы это было снотворное, а не такой гуманный безболезненный яд, и чтобы дочь не разлучили с ней, если у этих людей возникли какие-то новые планы – а проснулись они обе уже в совсем другом месте: на огромной двуспальной кровати, стоявшей в комнате с зашторенными окнами – в квартире, похожей на гостиничный номер своей безупречной прибранностью, прохладным нежилым запахом и бросающимся в глаза отсутствием лишних предметов. По-прежнему за границей – это сразу было видно; но добродушного вида пожилой мужчина, сидевший в кресле рядом с кроватью, очень вежливо и на правильном русском языке объяснил, что она и ее дочь теперь в безопасности, должны отдыхать и обязательно сказать, если им что-нибудь нужно или есть жалобы на здоровье, а ее супруг приедет к ним сегодня вечером, чтобы увезти в Москву.
Он не обманул. Миша появился в тот же день и, велев ни о чем не расспрашивать (она даже и не пыталась – знала, что ответов не получит), доставил их в закрытом автомобиле вроде небольшого фургона от дверей этого дома прямиком к трапу самолета – до того быстро и продуманно, что она так и не поняла, в какой стране всё это было. Он пообещал, что такое никогда не повторится, и она поверила – почти. Само собой, Миша слишком хорошо ее знал, чтобы не заметить этого «почти», но не стал убеждать дальше. Главное, что поверила дочь: как папа сказал, так и будет – это их основной семейный закон; и незачем попусту вспоминать о том плохом, что миновало.
Но когда прошел первый нормальный день дома и она, как у них было заведено, зашла к дочери поцеловать ее перед сном, та нерешительно проговорила:
- Мам… когда мы были там, уже в самом конце – до того, как очутились в той квартире – мы правда ехали куда-то ночью на машине, или мне приснилось?
Ну конечно, они должны были как-то попасть в эту квартиру из дома, где их держали похитители. И не на общественном же транспорте их везли.
- Ты просыпалась по дороге? – спросила она мягко. Вдруг дочь увидела что-то такое, что ее напугало... или неподходящее для нее?
- Да, совсем на немножко. Это точно была машина, а вокруг – темно… не похоже на город, ни фонарей, ни светящихся окон. А еще… - дочь так разволновалась, что даже села в постели, - еще на меня смотрел какой-то человек – такой красивый, какими мужчины не бывают, с волосищами, как у киноактрис – длиннющими, золотыми… он был вроде ангелов на ренессансных картинах в Пушкинском музее! Улыбнулся мне и показал, чтобы я молчала.
- Он тебе что-нибудь сказал?
- Нет, я сразу после этого заснула… жалко.
Теперь она и сама вспомнила то, что до этого пряталось где-то в глубине памяти: она тоже пробудилась на несколько минут, со смутным ощущением, что полулежит-полусидит в легковой машине, мчащейся сквозь ночь, и, кажется, вокруг были высокие деревья… Она видела освещенную фарами дорогу через ветровое стекло – и человека за рулем. Не в привычной уже балаклаве, как почудилось в первую секунду – а с прямыми темными волосами до плеч. И еще кто-то занимал пассажирское сиденье – самым краешком глаза она различала желтую массу локонов, не по-мужски длинных и пышных. Но толком разглядеть этих людей не успела – уснула опять.
- Раз тот человек сидел, повернувшись ко мне – он не мог вести машину… Значит, там был еще один?
- Да.
Дочь помолчала – наверное, как и она, изо всех сил старалась припомнить еще какие-нибудь подробности из той ночной поездки.
- Мам, эти люди – это ведь они нас оттуда спасли? Кто они такие?
Можно поклясться, что Мише это известно, но всё, хоть как-то связанное с его работой – тема, запретная навеки. Она никогда не узнает, кому должна быть благодарной. Поэтому ответила тем очевидным и незначительным кусочком правды, в котором была уверена:
- Какие-то папины знакомые.
_______________________________
* Около 38 кг. Стоун (6,35 кг = 14 фунтов) – британская мера веса тела.
** Hinlegen! (нем.) – Ложись! (военная команда).
*** События главы 14 (тома 16 – 19) «Императорский вальс».
**** Damsel-in-distress – дословно «дева в опасности», «дева в беде» – английский термин для типичного образа в литературе и кино: молодая привлекательная особа, попавшая в неприятности по вине злодея и ожидающая, когда ее спасет благородный герой.