Work Text:
— Теперь сделайте из глины конус, если наверху будет слишком сухо – смочите, не забывайте про воду, — под ладонями забавно хлюпает мокрый глиняный колобок, тихо шуршит крутящийся гончарный круг. Колобок вытягивается, тычется мордочкой в потолок, пролезает между больших пальцев. — Да, вот так, продолжайте его выдавливать.
Со стены на них смотрит глиняный кот, совершенно нагло развалившийся на таком же глиняном блюдце, с заляпанных этажерок – глиняные кружки-лисята и вазы со слишком реалистично вылепленными глазами и веками, со стола – семейство глиняных лягушек, кажется, окрашенными чуть больше часа назад, и Авантюрину уже начинает казаться, что он и сам – из глины. А под некрашеными глиняными пальцами крутится не много не мало – еще один глиняный Авантюрин.
Надо будет хоть этого покрасить покрасивее.
Деревянные полы – глиняные разводы, деревянные полки – глиняные изделия, деревянная оконная рамка – глиняные свисающие с петель ягоды, кажется, омела. Рацио бы сказал, что не омела, а остролист – в фильмах их постоянно путают, вот и остальные начали принимать одно за другое.
Но Рацио молчит – молчит и лепит конус так сосредоточенно, словно от этого зависит судьба его докторской. Нахмуренные брови и поджатые губы ни разу не походят на то, с каким лицом обычно гончарят, но Авантюрину так нравится даже больше – Рацио очень идет серьезное лицо. Его хочется поцеловать между сведенных бровей, разгладить складку и прочитать лекцию о ранних морщинах, появляющихся у тех, кто слишком много думает.
Хотя красоты Рацио не умалит и десяток морщин.
— Вы вроде хотели тарелки, да? — голос прерывает тягучую мысль, перетягивает все внимание на себя.
— А, да, у нас тарелки, — Авантюрин отвечает за обоих. Щебечет, не отвлекая Рацио от построения идеального конуса и переводя взгляд к собственному, больше похожему на огромную пулю.
Под размеренный голос он аккуратно ее сплющивает, аккуратно придерживая и прерываясь на смачивание рук. Глина неприятно цепляется за ладони, застревает между линиями жизни и ума и мешает вылепливать тарелку. Комочки под ногтями, между пальцами, в складках – везде, только не на гончарном круге. В эстетичных видео про гончарное мастерство грязи было намного меньше, а глина куда податливее.
Авантюрин, наверное, выглядит глупо, весь заляпанный и страдающий над медленно формирующейся тарелкой. В каком-то смысле он даже рад, что Рацио слишком увлечен своим куском глины, плавно, куда плавнее, чем у Авантюрина превращающимся из геометрически правильного конуса в такой же геометрически правильный круг. И на руках у него глина оседает не комками, а тонким слоем.
Авантюрин думает о том, как она будет смотреться на руках Рацио, когда подсохнет, и чуть не дырявит почти вылепленную тарелку – разряд пробегает по позвоночнику, отдает в руки и вызывает короткое замыкание. Он определенно должен сделать несколько фотографий Рацио с белыми, словно украденными у эрмитажного Прометея предплечьями.
Да он и без глины от него отличим разве что красной подводкой под глазами.
Жужжание строительного фена, чирканье лески по гончарному кругу – жжется на кончиках не привыкших пальцев, царапает по ушам. Тарелка, все еще сырая и мнущаяся даже не под ладонями – под взглядом – перемещается на дощечку, потом – на стол, к уже стоящей на нем же тарелке Рацио. Интересно, как он ее украсит?
— Какие-то грустные тут цвета — Авантюрин достает кисточку из банки со словно выцветшей изумрудной краской. Опускает обратно, помешивает, но чуда не происходит – краска все такая же пыльная.
— Это ангоб, — он едва не вздрагивает, когда справа раздается спокойный голос. Взгляд перебегает с падающей с кисточки густой капли на Рацио – а тот легким движением наносит на тарелку первый глухой синий мазок, растягивает краску – ангоб – вдоль колечек, выкладывает ровным слоем. Авантюрин бы смотрел и смотрел, смотрел и смотрел, как Рацио методично орудует кисточкой. Или карандашом. Или мелком на старенькой зеленой доске. На Рацио всегда приятно смотреть, не важно даже, ругает ли он студентов или отмывает ванну от антижелтого шампуня Авантюрина – Рацио всегда выглядит, будто его только что выточили руки Микеланджело.
Кажется, Авантюрин снова засматривается.
— И что это за зверь такой? — естественно и расслабленно. Вопрос срывается с губ легко, как птичка с ветки, планирует к плечу Рацио и устраивается поудобнее, готовясь внимать каждым перышком.
— Ангоб – это специальная краска для глиняных изделий. По сути это жидкая цветная глина с кварцевым песком, он в отличие от глазури не так сильно растекается, но и не делает изделие водонепроницаемым. Наносить нужно тонким слоем, чтобы при обжиге не отслоился и не растрескался. И не волнуйся, во время обжига ангоб поменяет цвет и станет ярче, — речь у Рацио поставленная и до жути правильная, словно он зачитывает статью из википедии. Вот только википедия никогда не посмотрит так . Никогда не смахнет длинными ресницами сомнения, никогда не окутает взглядом как мягким пледом, никогда не сверкнет искоркой удовольствия, от того, что ее кто-то прочитал.
А Рацио сверкнет.
Рацио сверкнет не только искоркой, но целым пламенем чувств от чужого интереса и такого естественного вопроса.
Рацио любит объяснять. У Рацио в голове знаний больше, чем в городской библиотеке, и он, кажется, совершенно не намерен останавливаться на этом. У Рацио законченное экстерном высшее, блестящая кандидатская и две с хвостиком докторских – хвостик пока не высовывается из гугл документов. У Рацио есть ответ на любой вопрос, возникающий у Авантюрина и искреннее желание объяснить ему любую, даже самую легкую тему, весь материал по которой можно найти по первой ссылке в любом поисковике.
А Авантюрин любит его слушать.
Любит, как голос Рацио растекается по комнате, любит, как он устраивает небольшую лекцию, что бы Авантюрин ни спросил, любит, как Рацио терпеливо разжевывает ему как квантовую физику, так и разницу между окружностью и кругом. Любит задавать вопросы любой степени абсурдности и получать что угодно, кроме осуждения.
Авантюрин любит Рацио, от минимума гиперболы до ее максимума.
И бесконечно ему благодарен за то, что позволил чего-то не знать.
— А почему бы тогда не красить сразу глазурью? Она же тоже бывает цветная, — на тарелке появляются первые мутно-зеленые мазки.
— Глазурь, в отличие от ангоба, ведет себя крайне непредсказуемо при воздействии высоких температур. К тому же ей сложнее рисовать узоры, — желтые листья лаврового венка окольцовывают вторую тарелку, тянутся по всему периметру, выкладываются уверенными движениями в стройном порядке.
— Но мы же все еще можем покрыть их глазурью? — такие же желтые витиеватые узоры расползаются по зеленому, закругляются, прерываются и виляют туда-сюда, словно не знают, куда приткнуться.
— Не мы, а мастер, но в целом да, надо будет только уточнить, что нам нужно с покрытием, — кисточка ныряет в банку, сталкивается с другой, готовящейся вытягивать новые завитки.
Причудливые змейки расползаются по тарелке – хаотично, как будто немного неказисто, чересчур уверенно и вместе с тем осторожно, выверяя каждый шаг. Кисточка едва заметно подрагивает между пальцев, но стоит приблизиться к тарелке – без колебаний начинает очередной завиток, плывет ровно-ровно, рисует так точно, словно всю свою кисточную жизнь их и рисовала. Завораживает, гипнотизирует и, кажется, приближает к нирване.
Отведенный им час пролетает незаметно, настенные часы с грушами (скорее всего тоже из глины) отщелкивают восемь минут восьмого, когда они подписывают тарелки и снимают перепачканые фартучки. Раздается копошение – Авантюрин достает из тренча телефон и фотографирует тарелки. И еще раз – теперь на экране отпечатывается хрустящий шеей Рацио.
Интересно, как так получается, что гончарные мастерские почти всегда располагаются либо в спальных районах, либо в недействующих заводах? Ну, во вторых хотя бы есть пара дополнительных опций – веселый охранник у огромных ворот на входе и небольшая вероятность найти с другой стороны здания какой-нибудь сетевой ресторанчик.
В этот раз им попадается китайский.
Наматывая на палочки острую рисовую лапшу, Авантюрин снова выуживает телефон – воскресенье воскресеньем, а дела КММ отлагательств не терпят. Пару часов назад у него, конечно, еще не было никаких дел, но кто знает, что могло произойти за это время. Возможно, его уже разыскивают с собаками по всему городу из-за непрочитанного сообщения. С этими людьми телефон нельзя выпустить из рук ни на секунду.
Телеграм молчит, высвечивается только пара новых фотографий в канале Топаз – скорее всего опять бабл ти или смешные десерты в форме животных. Как придет домой – обязательно посмотрит и откомментирует каждый шарик тапиоки, но пока у него немного другие планы. Палец скользит к галерее и щелкает по миниатюрам сделанных не больше получаса назад фото. Рацио сразу улетает в избранное – на самом деле, эту папку уже впору переименовать в “архив Рацио” – обязательно с большой буквы, с Рацио по-другому нельзя. А вот на тарелках взгляд задерживается подольше – цепляется за изделия на фоне, скатывается по желтым лозам на тарелке Авантюрина – прямо к венку на ободке синей тарелки Рацио. Прыгает по листикам, скользит по ровной, словно нарисованной с помощью циркуля веточке и – снова к размытому Рацио на фоне.
— Твоя тарелка до жути похожа на тебя, — креветочные чипсы трещат на зубах, перекрывают все мысли, крошат слова. От лапши уже остается только соус и пятна на скомканой салфетке – послевкусия не остается, Авантюрину кажется, что он сжег язык еще в первые полминуты. — А она будет с полки рассказывать бедным гончарятам про этику в философии Шелера?
— Только после полного курса лекций о его философии в общем, — размеренно втягивает лапшу, цепляет палочками еще порцию. Авантюрин каждый раз задается вопросом шутит ли Рацио в таким моменты или действительно готов потратить несколько дней, а то и недель на то, чтобы вдолбить что-то подобное в голову совершенно случайным людям.
Под аккомпанемент позвякивающих тарелок вечер тянется неприлично долго, оседает на коже красным светом китайских фонариков и окрашивается в ночь только с удаляющимся светом гирлянд последнего уходящего трамвая.
***
Слово “рациональность” явно произошло от имени Рацио – и несмотря на то, что эта шутка уже наверняка могла бы получить основное общее, Авантюрина с нее пробивает до сих пор. Ровно до тех моментов, пока эта рациональность не начинает мешать ему проворачивать свои авантюры.
— Я тебе сказал уже восемь раз и скажу еще столько же – уруси ядовит, и никакая тарелка не стоит того, чтобы потом ходить в волдырях, — под взглядом Рацио кухня съеживается до комнатушки метр на метр. Кажется, даже электронные часы на секунду сбоят и показывают цепочку из четырех нулей. Обычно Рацио оставляет этот взгляд на кафедре, прячет в ящик, чтобы доставать только при проверке очевидно написанных в чате GPT курсовых и рефератов, но сегодня особый случай.
— Ну написано же: “эффект проявляется только через несколько месяцев”, и то только при частом контакте с уруси. А мы всего один раз им воспользуемся, — палец зависает над кнопкой “оформить заказ” на каком-то криво переведенном японском сайте. — Да даже если что-то и проявится, неужели ты не хочешь сам поработать с ним? А как же попробовать что-то новое? Вот мне кажется, оно того более чем стоит.
Тяжелый вздох рикошетит от холодильника к окну, от окна к плите, от плиты к вазе и наконец, чуть в нее не провалившись, долетает до Авантюрина. У них с Рацио самую капельку не сходятся понятия о том, какие риски можно считать оправданными, а какие – просто неразумными. И второго понятия для Авантюрина, к сожалению, не существует.
— Во-первых, кинцуги – это работа не на пару часов, починка каждого изделия занимает несколько месяцев, и все это время мы будем дышать этим лаком, поэтому реакция точно проявится. Во-вторых, “проявится не сразу” – это не то же самое, что “не проявится вообще”, ни тебе ни мне не нужны такие проблемы и вечно зудящая кожа, — брови опять сползаются к переносице – эти тарелки до добра не доведут, каждый раз, как они появляются на горизонте, брови Рацио перестают вести себя подобающим образом.
Точно такой же изгиб Авантюрин разглаживал пальцами буквально несколько дней назад, когда только предложил заняться кинцуги. И не просто кинцуги – самим разбить тарелки, которые они гончарили и самим же их склеить. Это неразумно, энерго- и времязатратно и просто опасно – осколки даже сквозь тряпку могут впиться в кожу или разлететься по кухне, если тряпку неправильно развернуть. Одна морока.
Или, как говорит Авантюрин – интересный план на вечер.
“Зачем нам бить тарелки, на которые мы потратили столько сил, чтобы потом их… просто склеить?” — несчастные тарелки истуганно смотрят на них со столешницы, жмутся друг к другу. Рацио сквозит непониманием – что за светлая мысль возникла в голове Авантюрина в этот раз?
“Не просто склеить! Это кинцуги, японская техника починки предметов с помощью золота. Смотрится очень красиво, еще и на солнце блестит” — Авантюрин заливисто чирикает, озорной блеск в глазах почти что слепит – не только Рацио, но и его самого. — “К тому же я предлагаю не просто разбить и склеить, а сделать из них одну целую тарелочку” — голос чуть-чуть стихает, забивается куда-то в горло, словно боится показаться. Слова неуверенно катятся по языку, цепляются за рецепторы, стукаются о зубы и выходят отрывисто – лови каждое и собирай предложение сам. Если, конечно, заметишь подвох – Авантюрин наловчился собирать пазлы из слов еще до того, как они сформируются окончательно и выдавать сразу картину без единого шва.
Рацио замечает. Рацио замечает и замечает. Рацио замечает и тормозит. Прикидывает что-то – думает очень громко, испепеляет взглядом тарелки – они бы уже побледнели, если бы могли.
“Ты же понимаешь, что они могут разбиться не одинаково, и собрать из них полноценную тарелку может быть проблематично из-за разницы в размерах осколков и узорах?”
Рацио всегда видит только варианты того, что может пойти не так. Он называет это объективностью, Авантюрин говорит, что это занудство – в чем удовольствие от идеально продуманных схем, особенно там, где важнее процесс, а не результат.
“Либо золотом починим, либо подберем другой кусочек, там еще много останется. Главное не слишком мелко дробить, чтобы не пришлось восстанавливать абсолютно с нуля половину” — руки тянутся к чужому лицу, заправляют выбивающиеся прядки за уши. Подушечки нежно проходятся по бровям, приглаживают волоски, цепляются за длинные ресницы – мягкие, пушистые, озорно щекочут пальцы.
Рацио снова молчит – смотрит на него, скользит взглядом по лицу, от уголков прищуренных глаз – к кончику носа, от кончика носа – к ямочке на щеке. Молчание растекается по кухне, стекает с навесных полок и капает на кафель. Вздох размывает иллюзию, тишина испаряется, оставляя после себя только липкое ощущение под языком.
“Только, ради всего святого, не поранься”.
Про “не отравись ядовитыми парами” в тот момент речи не было, и Авантюрин удивляется, как Рацио удается каждый раз менять условия их сделки. Заезженная пластинка про безопасность снова скрипит под иголкой, трещит и царапается – Рацио все время слишком переживает по пустякам.
Даром, что иногда эти пустяки могут довести до капельницы.
— Ну а что ты тогда предлагаешь? Отдать какому-то мастеру, который сделает это за нас? В этом же совершенно нет души, — почти обиженно, словно ребенку не купили яркий леденец на палочке. Разве что вместо леденца – токсичный лак, действительно, никакой разницы.
— Не какому-то, а вполне конкретному. Я тебе кину его сайт, он уже давно занимается этим и у него получится явно лучше, чем у нас, — в таких вопросах Рацио всегда на шаг впереди – у него всегда есть четкий план с расписанным до единого слова списком действий и реплик, как своих, так и парой вероятных чужих.
— Он сделает на свой вкус, это будет уже не то, — экран тухнет, так и не переключившись ни на экран оплаты, ни на другой сайт.
Признаться, доводы Рацио звучат разумно – им не придется ждать, пока лак придет из Японии, пачкать кухню и, скорее всего, ругаться из-за окна – Рацио будет ворчать из-за запаха, а Авантюрин – из-за пробирающегося через него холода. Уж больно ему не нравится погода холоднее пятнадцати градусов.
Но и передавать кому-то что-то настолько важное для него не то, чтобы страшно – непривычно и неуютно.
До зуда между пальцев, до напряженных плеч, до чересчур громких глотков.
— С ним можно договориться и самим собрать тарелку, а он только склеит и отдаст, — Рацио садится напротив, подпирает голову кулаком, и Авантюрин расслабляется – он и не замечал, что был напряжен до этого. — А у нас будет время на то, чтобы сделать еще и кружки. Все же я хочу не просто смотреть на то, что сделал, но и хотя бы иногда пользоваться этим.
Улыбку Рацио хочется положить в бархатную коробочку и всегда носить с собой – чтобы все время грела душу. Когда Рацио улыбнулся так впервые – когда Авантюрин задал совершенно глупый шутливый вопрос когда-то давно, еще в прошлой жизни – Авантюрин думал, что у него сердце остановится прямо там. Прямо посреди пустого вагона самого первого поезда метро, едва отъехавшего от конечной.
Именно ее, любовно подаренную ему под шум колес и громыхание состава, Авантюрин будет вспоминать на смертном одре.
— Если ты сделаешь идеально ровную кружку, я тебе клянусь, будешь платить за это занятие сам, — цепной реакцией на лице Авантюрина отпечатывается собственная аккуратная улыбка.
А затем и теплый след от чужой.
***
Просекко плещется в бокалах, ловит кухонный свет и рассыпает его радужными осколками на белой скатерти. Заливистый смех Топаз скачет по всей кухне и ныряет вслед за светом, скатывается по длинной ножке, растекается по столу.
Авантюрин обожает их еженедельные посиделки – Топаз всегда есть, что рассказать. Она комментирует каждую фотографию из своего телеграм-канала, показывает еще сотни все с тех же прогулок и умиляется каждому коту в галерее. Она жалуется на то, что Авантюрин пьет из ее бокала – она же не может сама так быстро его опустошить! – забывая, что сама заливает просекко каждый новый сет фотографий. Она подливает себе так красиво, элегантно и естественно, что ее впору звать на съемки рекламы – купили бы, даже если бы она рекламировала крысиный яд.
Она заполняет собой все пространство кухни, обволакивает теплом и увешивает зубастыми улыбками. Топаз почти как благовоние – изгоняет нечисть из квартиры и успокаивает нервы после тяжелой рабочей недели, разве что ее не обязательно поджигать.
Хотя, наверное, она не была бы против, если бы Авантюрин предложил.
— Ой-ой-ой, что-то меня уже a little bit ведет, — дорога до холодильника внезапно начинает вилять, а плитка на полу скакать. Голубые глаза мутнеют, словно кто-то взбаламутил воду в озерах, щеки и нос забавно розовеют. — Кажется, я уже tipsy.
Топаз хихикает и отважно продолжает путь за сыром. Авантюрин обожает моменты, когда Топаз начинает вставлять английские слова посреди случайного предложения. Это всегда знак того, что вечер можно считать удачным.
Топаз постоянно переключается на английский: и когда ругается до валящего из ушей пара, и когда смущается – в один из таких вечеров еще несколько лет назад она рассказала Авантюрину об одном из свиданий, на котором, сама того не заметив, перешла сначала на арабский, а потом, поняв, что спутник на вечер не понимает ни слова, одернула себя. Чтобы еще через несколько минут начать говорить на чистейшем английском, которому бы позавидовала сама королева Британии.
Топаз называет это проклятием. Авантюрин – фишкой и утверждает, что повелся бы на человека, который преспокойно говорит на двух иностранных языках с такой легкостью.
Топаз говорит, что передаст Рацио, чтобы он возобновил уроки итальянского.
Авантюрин не отвечает, что повелся бы на Рацио, даже если бы тот не знал ни слова ни на одном языке, кроме родного.
— By the way, что это за прелесть у вас висит? I’ve never seen it here before, — Топаз тычет тонким пальчиком на стену – немножко мажет мимо висящей на ней тарелки, но Авантюрин улавливает суть.
— О, а это, милая моя, самый дорогой артефакт в этом доме.
Авантюрин искренне гордится тем, что получилось в итоге: изумруд и мрачная океанская глубь разбавляются золотыми узорами – не только кинцуги, но и подкрашенными венком и лозами – не зря же Авантюрин искал точно такую же золотую краску, какую использует мастер, чтобы подкрасить их с Рацио узоры. Они не смотрели, как цвета будут сочетаться, когда только красили ангобом – и этот факт отдает теплом в самые глубины души Авантюрина.
Видимо, между ними есть какая-то высшая связь, раз они не сговариваясь подобрали ровно те цвета, которые будут идеально смотреться вместо – в гармонии, не перетягивая внимание на себя, а лишь подчеркивая красоту друг друга.
— Oh my, и сколько же такая прелесть стоит? — сыр капитулирует и падает на стол. Остается финальная битва – Топаз против герметичной упаковки. Авантюрин подливает себе еще просекко – такое представление нельзя смотреть просто так.
Окидывает взглядом неровные края, ощупывает каждый позолоченный шов, теряется в лабиринте из лоз и листиков и выдыхает в бокал, пуская рябь по едва успокоившейся золотистой глади.
— Мне не хватит и всех следующих жизней, чтобы за нее отплатить.