Work Text:
хасегава старается быть вежливым и приветливым.
возможно, даже слишком усердно.
во владивостоке ему дружиться не с кем и незачем, но к чудной троице он приглядывается еще с первого их визита. они входят в привычное течение жизни быстроходным парусником по попутному ветру, и хасегава может только послушно грести рядом, надеясь, что его не смоет волной. он знает о них мало, они о нем – и того меньше, но это и к лучшему. это делает все проще и веселее.
дни идут, учатся они все меньше, а коротают вечера вместе все больше. зоя качает на руках олю, филипп помогает фине нарезать овощи, а григорий рассказывает ему об охоте так самозабвенно, будто собирается жить с ним одним в глухом буреломе следующий десяток лет. так они вряд ли скоро продвинутся с основ японского, но зато дом дышит жизнью, а голова так полна от чужих нескромных вопросов, что оказывается пуста от привычных тревог.
однажды, раскладывая тарелки по накрахмаленной скатерти, фина ненавязчиво подмечает, что давно не видела его таким оживленным. хасегава внезапно чувствует себя нашкодившим мальчишкой, пойманным с поличным за подлой шалостью. спорить он не может, врать тоже, и лишь виновато бодает ее лбом в висок. извиняется, сам не зная за что. фина ласково убеждает его, что это был не упрек, и смотрит на него умными глазами, поблажливо и знающе, как смотрела днями, неделями и годами прежде.
(и хасегаве хочется верить, что она и правда все знает.
и хасегаве хочется верить, что она и сейчас остается в счастливом неведении.)
он легко замечает, когда григорий, филипп и зоя целый день посматривают друг на друга почти заговорщически, безуспешно прячась за книжками и чашками. хасегава ждет подвоха, и он его получает – как только за окном начинает разливаться поздний закат, они синхронно, как после сотни и сотни репетиций, ставят три бутылки на стол. и улыбаются в девяносто шесть зубов (конечно, на троих).
хасегава не возмущается и не запрещает, но сам пить наотрез отказывается. упирается даже когда негодующие григорий и филипп обступают его с двух сторон, что-то талдыча про уважение и обиду. оказаться зажатым до ужаса неудобно и до смерти неловко, и он рыскает по комнате взглядом в поисках помощи. фина на эту сцену только смеется в рукав и спасать своего горемычного муженька совсем не торопится. о чем ей переживать? когда-то он отказался пить даже с ее отцом, человеком суровым и устрашающим; так что ему могут сделать эти два проказливых балбеса?
додумаются грозить пистолетом? так на кой им это надо? вряд ли кто-то из них так уж яро жаждет увидеть его вдрызг пьяного.
и даже так, пистолет им придется наставлять не на него.
алкоголь горячит кровь и нрав. получив очередной твердый отказ, григорий наконец отказывается от своей дурацкой идеи и сам начинает пить с удвоенной силой. он стаскивает с себя пиджак, закатывает рукава рубашки и расстегивает две верхние пуговицы. он говорит больше, смеется громче и тянет всех танцевать.
филиппа он хватает под локоть, сетуя на его высокий рост и длиннющие ноги, а зою кружит так, что она чуть не валится на пол. а потом подходит и к фине, неожиданно осторожно, точно зверь, высматривающий на своей территории чужака. подхватывает ее ладонь своей и на пробу несколькими шагами ведет ее вперед-назад. фина переставляет ноги лениво, скорее позволяя с собой танцевать, чем танцуя сама.
внутри у хасегавы что-то царапается и трепыхается о грудную клетку. он не чует в этом уже давно отжившую мальчишескую ревность – это чувство, ноющее, но не горькое, ему еще незнакомо, и он не знает, что с ним делать, как не знает впервые разбивший коленку ребенок, смеяться ему или плакать.
григорий целует фине руку, но выходит у него не галантный жест, а переигранная сценка погорелого театра. воспитан он дурно, и оттого халтурные ужимки отдают фальшью на корне языка – а притворство его совсем, совсем не красит. уж хасегава в этом толк знает.
григорий напоследок перекидывается с финой парой слов, а затем скашивает взгляд на него. и хасегаве, наверное, стоит проверить свой лоб на наличие ярко красных жирно выведенных букв, повторяющих все его мысли, потому что завидев его будто впервые, григорий почти бежит к нему. совсем сбитый с толку хасегава опасливо отступает на шаг назад. мало ли, вдруг в эту светлую, но чересчур пьяную голову взбредет идея проучить его за отказ в общем алкогольном веселье.
опасается он зря – григорий удивительно хорошо управляется со своими ногами и уж точно не желает сваливать его на пол специально. вот только все равно стоит так близко, как ни к кому другому.
– не злитесь на меня, – шепчет ему григорий и бесцеремонно обхватывает руками его лицо. хасегава чувствует, как грубые пальцы чуть небрежно гладят его щеку. и не злится.
– а хотите я вам почитаю на французском? – зоя влезает между ними с горящими глазами и улыбкой до ушей. григорий отступает на шаг, и все возвращается на свои безопасные и четко выверенные места. и хасегава не знает, благодарен ли он зое за это.
филипп подлетает к ним в ту же секунду и осторожно, но требовательно тянет зою на себя. сболтнула она и правда лишнего, но не в первый и не в последний раз, потому хасегаву это не удивляет. а вот едва заметно покислевшего лицом григория – вполне. филипп пожимает плечами в извинение и отходит, перекинув зою через плечо, словно та ничего не весит. она смеется, заливисто и звонко, и стучит по его спине кулаками, вряд ли рассчитывая силу. когда даже после этого филипп не пускает ее, зоя обнимает его шею и что-то говорит, удивительно тихо. и уши у него алеют.
он любуется этим с лукавым смешком, пока фина не подходит к нему и не берет его за руку, переплетая их пальцы. теперь наступает очередь григория хмыкать, пока хасегава надеется, что не краснеет одним большим пятном. несолидно ему, мужу и отцу, от такого простого жеста румяниться. еще и на трезвую голову.
когда на улице темнеет, а в чужих глазах не добавляется ясности, у хасегавы не поднимается рука выпроводить их вон. он ловит кивок фины раньше, чем задает вопрос, и только тогда щедро предлагает гостям ночлег. дом у хасегавы больше, чем кажется – пять спальных мест находятся просто, хотя им с головой хватит и четырех.
а вот спать они укладываются медленно, с песнями, уговорами и парой-тройкой последних стопок. хасегава чувствует себя настоящим учителем – мягко упрашивающим ораву непослушных ребят далеко не разбегаться и всем-всем вернуться в класс через пару минут. распивать чай и болтать о съедобных осколках стен ему было куда проще, поэтому усталость догоняет его непривычно рано. хасегава засыпает, как только чувствует под головой подушку, а под рукой – распущенные светлые волосы.
он знает – оля вырастет бойцом. хасегава всегда в душе лелеял надежду, что сможет сделать ее принцессой, ни в чем не нуждающейся и бесконечно счастливой. вот только никогда этому не бывать. настоящие принцессы ноюще хнычут и топают ножкой от крошки под матрасом, а она умудряется сладко спать даже в таком балагане. даже он сам так не мог, даже в самые плохие дни.
в хорошие дни он просыпается от тихих шагов и чужого присутствия. но сегодня у всего оказывает нюанс.
он слушает, как скрипит половица под чьими-то ногами, и укрывает голову фины рукой. хасегава знает, что семейная жизнь его разбаловала. он давно перестал жить натянутой струной, вслушиваться в каждый звук и ждать уловок охранки. перебирая в голове варианты событий, он успевает пожурить себя за то, что уже привык спать спиной к двери и что ему, размякшему дураку, стоило бы под подушкой хранить если не пистолет, то хотя бы нож. фине он как-нибудь это бы объяснил, точно бы что-то придумал–
и пока думает, он не сразу замечает, как кровать рядом с ним прогибается под чужим телом, а чья-то рука обнимает его со спины и ложится на грудь. хасегава пару раз моргает, пытаясь осмыслить происходящее, и не сводит взгляда с чужой ладони, широкой и теплой. знакомой.
«какого черта, гриш?» хочет прокричать хасегава на весь владивосток.
– извините меня? – выдавливает он из себя как можно тише, не желая будить фину рядом.
– извиняю, – григорий громко зевает, не беспокоясь о приличиях, и наваливается щекой на бритую макушку. запах алкоголя обволакивает тяжелым льняным одеялом, и хасегаве хочется чихнуть.
ситуация вырисовывается до плохих анекдотов дурацкая. что он в сухом остатке имеет? выпивший сверх меры гость среди ночи забирается в хозяйскую кровать и ведет себя так, словно имеет на это законное право. тянет руки куда попало, язвит и толкает бедром, мол, подвинься, а то я свалюсь и тебя за собой утащу. где такое видано?
фина, баюкая олю, всегда напевает что-то про волчка и бочок, но кто же знал, что это хасегава здесь главный герой колыбельной?
– тогда почему вы здесь? – все же пытаясь получить хоть сколько-то вразумительные объяснения, спрашивает он чуть тверже.
григорий не отвечает, и хасегава, не удержавшись, все же поворачивает к нему голову. они сталкиваются носами и взглядами – синющие глаза вблизи кажутся больше и глубже. лицо у григория не сонное и не пьяное, но все равно какое-то… другое.
– захотелось, – в голосе григория ни единого намека на смех, и эта честность вгоняет в ступор.
что он вообще может на это ответить? нет, не так – что он вообще должен на это ответить? хасегаве хочется разок приложиться затылком об изголовье кровати. если бы григорий пришел его убить, все было бы в десяток раз проще.
фина бурчит что-то малоразборчивое, ворочаясь у хасегавы под боком. он уже открывает рот, чтобы суетливо объясниться (а после скинуть полуночного гостя с кровати за ее потревоженный сон), но она лишь невозмутимо взмахивает рукой. этот жест осознанный и знакомый, и душа у хасегавы успокаивается от этого узнавания. так, безмолвно и непререкаемо, она просит оставить, не беспокоиться, забыть о тревожащем на минуту, а может и на всю оставшуюся жизнь – будь то на счастье разбитая кружка или дело государственной важности, от которого его нужно отвлечь нежными руками и теплыми губами.
ему и правда не стоит волноваться об этом сейчас. он и так вымотался раскладывать всех по кроватям, а упрямый, как стадо баранов, григорий сейчас начнет отстаивать свое "хочу" и перебудит весь дом. пусть уж спит где пожелает, хоть на коврике, хоть на потолке, хоть на хасегаве – главное, тихо. о его поведении они поговорят на свежую голову. завтра.
вот только до желанного "завтра" еще нужно дожить. желательно, доспать. григорий почти не двигается, будто пристыженный и оттого нежелающий беспокоить сильнее. но хасегава чувствует на себе его взгляд и не верит в чужие угрызения совести. заснуть, как назло, никак не выходит, сколько не жмурься. это оказывается и не нужно – пол снова скрипит под чужими шагами.
– вот ты где, – филипп звучит громче и заспаннее, и хасегаве интересно узнать, за каким чертом ему посреди ночи понадобился григорий, да так, что он побрел на его поиски невзирая на дрему, темноту и приличия.
филипп путается в своих ногах и заваливается уже в чужие. кровать слишком узкая, чтобы уместить его, разлегшегося поперек, целиком – голова нелепо болтается на весу, а голые пятки упираются в пол. становится совсем уж тесно и жарко, но вслух жаловаться никто не решается, а григорий и вовсе по хозяйски закидывает свои ноги на чужие бедра. хасегава такой наглости себе позволить не может.
они все дышат вразнобой: фина тихо и размеренно, филипп хрипло и неглубоко, григорий – хасегаве в шею. у него не выходит сосредоточиться на чем-то одном, и голова идет кругом, все дальше ото сна и все ближе к богу.
– нет, так не пойдет, – филипп поднимается с кровати почти прыжком, отчего она возмущенно скрипит, не привыкшая к таким маневрам.
под звук удаляющихся шагов хасегава облегченно выдыхает – хоть одному из них надоело это ребячество. григория он стерпит, а утром окунет его по самые уши в остывшую за ночь воду. от похмелья полезно.
минута спокойствия, и знакомая поступь рядом – да над ним издеваются что ли? – становится почему-то тяжелее. к черту вежливость, к черту гостеприимство, хасегава порывается вскочить и протрясти наглецов, выбивая наконец ответ на вопрос, чем им тут всем намазано – медом или брусничной настойкой. но не успевает.
зоя приземляется на кровать с отборными ругательствами, от которых вянут цветы и уши. филипп, видимо, скинувший ее со своих рук, усаживается на край рядом, хохоча вдоволь. хасегава болезненно стонет, когда острый девичий локоть впечатывается прямо ему в живот, и тут смеяться начинает уже григорий. завязывается возня, и все путаются в руках и ногах, надеясь сохранить в целости свои носы и лбы от чужих резких взбрыков.
– если вы разбудили олю, – фина, недовольная растревоженным сном, приподнимается на локтях, и все разом затихает задутой свечой, – всех отправлю спать на крыльцо.
– и меня? – слова вырываются раньше, чем хасегава успевает о них подумать. он поглаживает рукой все еще отдающий болью живот, надеясь, что выглядит достаточно жалко, чтобы не оказаться на улице. даже если этого и заслуживает.
– я подумаю, – хитро, но беззлобно щурится фина и клюет его губами в щеку.
и хасегава думает, что ради этого он может и потерпеть чужие смешки за плечом, тройной перегар и пять человек на совсем небольшой кровати.