Work Text:
— Как тебе, Док? Мне идёт? Или слишком вычурно?
— Вы буквально сплошное яркое пятно, не прибедняйтесь в своих лишённых логики высказываниях.
Слово — не райская птица, вылетит из клетки — не поймаешь. Длинный язык и отсутствие такта никогда до добра не доведут, лишь подкинут дополнительную головную боль и станут ещё одним камнем на будущем надгробии, но Рацио терять уже давно нечего: окружение интересное, ездит по ушам и мозгам хорошо подвешенным языком, а с этого конкретного момента и по глазам попадает лезвием из чистой платины.
Потому что Авантюрин — возведённое в абсолют сумасшествие, распространяющееся токсичными ядовитыми парами на всё, что его окружает. Все его идеи на грани безумия, и нет ни одной причины доверять златовласому картёжнику, не видящему ни в чём тормозов и каких бы то ни было препятствий для достижения целей.
У Рацио причин на безоговорочное доверие тоже нет, однако кто его претензии вообще слушать будет. В его арсенале лишь беззлобные ворчания и закатывание глаз на очередную «бредовую» идею, касающуюся методов исполнений приказов КММ, и одна из них прямо сейчас гирляндой из красных флагов горит и переливается шаловливыми огнями на Авантюрине, чья хитрая ухмылка на блестящих розовых губах совершенно не нравится и вводит в конкретный ступор.
Это та самая вещь, к которой нельзя привыкнуть, как бы Веритас ни пытался: долгие вынужденные притирания из-за взаимовыгодного и для Гильдии, и для Корпорации сотрудничества, общение не только в режиме онлайн, но и в живую — с походами по музеям Пир-Пойнта и ресторанам Белобога, где стабильно всё ещё платит за них двоих не он, несмотря на возмущения и обещания оставить Авантюрина без своего «желанного» картёжнику присутствия, и пусть он разбирается с делами как хочет и свои планы предлагает кому-то другому, раз игнорирует таким бесстыдным образом чужие желания, — нулевой эффект, минус нервы и отсутствие привыкания ко многим вещам в авгине.
Кроме той, когда с не менее наглыми ухмылками этот безобразник продолжает загонять в любой доступный и не всегда укромный угол, причём в прямом смысле, прижимаясь своим худым телом практически вплотную, насколько того позволит разница в росте, а Рацио, без задних мыслей, улетучивающихся из головы касаниями увешанных кольцами пальцев, позволяет ему делать с собой всё то, что придёт тому в бедовую голову: целовать себя так, чтобы приятно до мурашек вдоль позвонков, от игривых укусов горели губы, и дрожали ноги под безумные ритмы пульса и грохот в темнице из рёбер всё ещё способного испытывать что-то тёплое и заходиться в экстрасистолическом припадке сердца.
Всё крайне просто, как теория вероятностей и кислотные дожди на одной из планет Солнечной системы: Авантюрин на постоянной основе сносит Веритасу крышу, касаясь с игривой нежностью, сменяет резкость на аккуратность и какую-то смущённую робость, всё ещё тая глубоко в себе страх оказаться покинутым, оттолкнутым со своей обычно никому не нужной тактильностью, но Рацио принимает его любым и со всеми тараканами — настоящего, уставшего и растрепанного, опьянённого любовью и любимого в ответ не менее пылко, даже когда его разум покидает черепную коробку и бросает из одной крайности в другую.
А сердце и разум прямо сейчас Веритаса не слушаются, превращая тело в один сплошной напряжённый комок нервов, готовый вот-вот разорваться при одном малейшем касании, если Авантюрин, выплывший грациозным лебедем из ванной комнаты, через несколько мучительно долгих секунд не снимет с себя эти чёртовы туфли.
Естественно, женские.
И, естественно, на шпильках и с красной подошвой — дорогое удовольствие, даже слишком пафосное и вычурное, несколько безвкусное и вульгарное, однако на этих изящных ногах им будто бы самое место.
Наверняка найденные в гардеробе Топаз: та рада лишний раз в дружеской форме поиздеваться над коллегой и вынужденным напарником своими двусмысленными репликами и пожеланиями снять нормальный люксовый номер «и удовлетворить неприкрытый недотрах».
Эоны, он ебанулся на голову.
Несётся вместе с нецензурщиной бегущей строкой в голове мысль сбежать, пока не поздно и дверь их совместного номера не закрыта на ключ, а всю ситуацию в целом можно перевести в вышедшую из-под контроля шутку с кроссдресингом.
Но ноги свинцом налитые, тяжёлые из-за кандалов, не держат — с дрожью и с шумным вздохом из грудной клетки роняют на колени перед этим невыносимым безумцем, улыбающимся так, будто на его руках выигрышный флеш-рояль и все козырные карты в рукаве, а ступня будто бы вовсе не ведёт заострённым носком туфли по колену и не оказывается у Рацио на плече под аккомпанемент мурашечного танго в местах контакта каблука с кожей.
Эоны, он точно сумасшедший.
Авантюрин чуть давит, но в пределах разумного и не прикладывая должную силу во избежание необходимости воспользоваться аптечкой, подавшись корпусом вперёд, вынуждая мужчину полностью присесть на всю стопу, кормя внутренних демонов ощутимым превосходством и личным достижением: дезориентировать, выбить почву из-под ног и морально уничтожить, наслаждаясь беспомощностью и бессильной злостью Веритаса, в сугилитовых глазах которого среди бензиновых разводов пылает пламя, сжигающее дотла всё живое в пределах видимости.
И Авантюрин горит в нём, предательски распадается на тлеющие угольки, стоит ощутить длинные веритасовы пальцы под коленом, покрывшемся тут же мурашками даже сквозь ткань невыносимо узких штанов, надетых просто подразнить без задней мысли, но, кажется, в ловушку загнали как раз его.
Иначе у них никогда не получается.
Как бы ни дразнил, из себя не выводил, не играл на нервах как на гитарных струнах — Рацио полностью берёт контроль и ведёт в их безумном, несколько странном со стороны тандеме.
Авантюрин и не против уступить бразды правления, уверенный в том, что больно ему ни за что не сделают, даже если будет умолять придушить его, приковать наручниками к батарее и попросить оттрахать грубо, как низкосортную шлюху, всё равно получит категоричное «нет»: Рацио принципиальный слишком и уж слишком трясётся над ним, что даже смешно и абсурдно, — каждый полученный шрам на этом теле зацеловывает, словно желая своими губами и восемью докторскими степенями склеить то, что никогда не обретёт целостность и не вернётся в рамки нормы.
Горячие кончики пальцев самая настоящая вулканическая лава и одновременно дичайшая убийственная нежность, какие только может сочетать в себе человек. Они массирующими движениями скользят по ноге чуть выше, к бедру, разминая мышцы, забитые долгой ходьбой по Пенаконии в поисках союзников и ресурсов, что только хуже делает — срывает с губ неконтролируемый громкий стон ни с чем не сравнимого удовольствия, словно весь тяжёлый груз со всего тела снимается и ты позволяешь себе просто расслабиться и отключить голову до следующего утра.
— Уже поплыли? Слабоватенько для того, кто своей целью поставил дразнить меня всё это время и нарывался на грубости, — голос Веритаса как сквозь толщу воды доносится, достигает органов восприятия мучительно медленно и сладостной негой обволакивает чувствительный слух: размеренные нотки глубокого голоса расслабляют не хуже бокала виски после тяжёлого рабочего дня.
— Ах, Док, лучше займите свой рот чем-то действительно полезным, чем пустая болтовня, — даже в такой ситуации Авантюрин умудряется найти слова и довести человека до крайности одной только просящей интонацией с лёгким придыханием.
— А я и так занят. Вами. Или всё ещё считаете себя бесполезным куском мусора, Авантюрин?
Зря он всё это начал. Теперь пожалеет, что вообще открыл рот, болтающий чушь и ничего кроме неё, потому что иначе не умеет: выпаливает первое, что в голову взбредёт, не всегда обдумывая и фильтруя информацию. Конечно, во время деловых встреч это не особо чувствуется: многим нравятся бессмысленные потоки сладкой лжи, из которой Авантюрин соткан и пропитан ею с ног до головы.
И бессмысленно тереть себя мочалкой под обжигающим кипятком до покраснений и хруста, раздирать нежную кожу до крови и слёз в уголках глаз от бессилия и очередного дерьмового дня, не закончившегося его собственной смертью назло многим.
Не выведешь враньё просто так, не заставишь относиться к себе иначе и уж точно не сотрёшь касания всех тех, кого красивая оболочка и ядовитые яркие глаза сигонийца влекут, и ничего более в нём не видят: ни интересный характер под стать цепляющей внешности, заключающийся не только в разбрасывании деньгами и хождению по канату, подвешенному над бездонной пропастью, с завязанными глазами и оковами на руках и шее, где горит рабское клеймо — очередное напоминание всем и каждому о его происхождении и месте под ногами этого никчёмного мира и что лучше с таким не связываться, если нет желания лишиться всего. Ни душу нараспашку в моменты уязвимости, когда под алкоголем и рефлексией в памяти засвеченными кадрами плывёт залитая полуденным маревом родная жаркая Сигония, похоронившая в своих песках дорогих его сердцу людей, — тогда какая-то часть маленького ребёнка, благословлённого самой Треокой Гаятрой, осталась всем своим существом навечно среди рек крови и разлагающихся трупов стёртого с лица космоса народа.
Ни самого Авантюрина без намертво приклеенной к лицу маски обольстительного дельца, ловко втирающегося в доверие и ставящего на кон человеческую жизнь, если это будет выгодно для КММ и ему самому для достижения целей пробиться выше и как можно скорее стереть себя из системы Корпорации.
Потому что устал до рвотного рефлекса быть на побегушках у убийц и двуличных сук (за редким исключением).
Потому что продал бы свои глаза, если бы была такая возможность, ему ненавистные, бесполезные побрякушки без былого блеска, привлекающие всякий сброд, как мух на варенье или мышей на сыр в капкане — зависит от обстоятельств и положения дел: либо его загоняют в угол, либо он выходит из ситуации победителем с максимальной выгодой.
И трясущейся рукой, под столом сжимающей фишки в отчаянном страхе ошибиться и совершить непоправимое для ярого картёжника — проиграть поставленную на кон собственную жизнь.
Такое точно не выведешь простой мочалкой и кипятком с кожи и не вытащишь клешнями из воспалённого сознания, с трудом проясняющегося из-за очередного накатившего флэшбекового Ада. Не сразу понимает, как что-то тёплое из уголков глаз — за шиворот прямиком и мокрыми солёными струйками по стремительно алеющим щекам: жалкое зрелище, не вызывающее восторга — только стыд и ничего кроме, да и атмосферу, между ними возникшую, портит, сводя всё к неловкой драматической паузе.
Рацио теперь точно уйдёт.
Эта мысль не даёт покоя, чешется на подкорке и зудит-зудит-зудит, вызывая глухое раздражение, сменяющее накатывающее с каждой летевшей секундой отчаяние. Не за чем ему быть здесь, терпеть жалкие всхлипы и лицезреть нездоровую красноту опухшего лица, в такие моменты напоминающего склизкое нечто, не заслуживающее ничего, кроме ненавистной жалости.
Слёзы — это слабость и бред сумасшедшего, — так всегда говорят в Корпорации, выжигают на рёбрах каждого сотрудника памятку из нескольких пунктов, один из которых твердит не плакать перед посторонними, потому что плач равен проигрышу, а проигрыш — это разрыв сделки и минус прибыль, а где минус прибыль — там банкротство с потерей связей. Крах, трагедия и мучительные санкции на налажавшего сотрудника вплоть до лишения всех привилегий и увольнения с «волчьим билетом»: никуда не устроишься на работу, если только шахтёром на Ярило или на крайний случай нелегалом, рискующим быть убитым в первую неделю в силу неопытности.
Это то, что Авантюрин заслуживает: избиений, угроз, плевков в лицо, насмешек и криков об уродстве, даже того презрения как можно больше — слабость показана, могила вырыта, осталось только похоронить себя за плинтусом среди разбитых надежд и осколков призрачного счастья из-за собственных косяков и банального страха, сидящего на подкорке, оказаться тем самым человеком, которого покинет держащий на поверхности и не дающий задохнуться в алкогольном бреду спасательный круг.
Но никак не того, что в глазах Рацио загорится бензиновое пламя и появится суровая решительность — точно догадывается, какие мысли прямо сейчас в этой голове водятся, одного взгляда хватает, а Авантюрин сориентироваться не успевает, когда гравитация отказывается держать его и роняет прямиком вниз, потопив спиной в мягком ворсе дорогущего ковра.
Перед глазами плывёт потолок с золотой безвкусной лепниной, из-за пелены слёз кажущийся пародией на бракованные статуи времён Античности в духе абстракционизма из-под рук пьяного скульптора, но Авантюрин в полной мере не видит ничего из этого. Только чувствует тактильно, как сверху нависает крепкое сильное тело, расставив руки по обеим сторонам от его головы, рассматривает внимательно, цепко выискивает каждую мелкую деталь — от россыпи веснушек до еле заметных родинок в уголке рта, склоняется ниже и с шумным, на грани страдания вздохом касается разгорячённой мокрой щеки не менее раскалёнными сухими губами.
Авантюрин вздрагивает, глаза расширяя от удивления, надеясь, что это всё же не сон и не галлюцинация из-за нервного перенапряжения: при доказательстве обратного хрупкое сердце и воющая расколотая душа не выдержат и окончательно рассыпятся на звёздную пыль.
Когда-нибудь его точно уничтожат.
Но у «галлюцинации» слишком реальный, до дрожи знакомый и терпкий аромат кофе и корицы, оседающий горечью на кончике языка, облизнувшего невольно пересохшие искусанные губы, в уголке которых остаётся след от нежного поцелуя, незаслуженного им вовсе. Слишком горячее где-то под ухом гремящее доброе сердце, наполненное любовью к такому недостойному ублюдку, и слишком тёплые руки, ложащиеся на шею прямо в разлёт выпирающих из-за худобы ключиц, по которым скользят шершавые кончики щекочущих пальцев, поглаживающих тонкую кожу с невиданной аккуратностью, будто перед учёным самая хрупкая в мире вещь или ценное сокровище, — и почему-то от этого сильнее бьётся в клетке из рёбер райская птица, задыхается от духоты и отравляющего организм яда, а Авантюрин ощущает себя резко вытянутым на сушу из-под многотонной толщи воды спустя миллионы световых лет с момента погружения на дно.
— Зачем?.. — единственное, что хватает пробормотать не слушающимся языком, пристывшим к нёбу, оттого и все слова будто бы смазанные, глухим постукиванием отдаются в пульсирующих висках, но руки всё равно слишком отчаянно цепляются за воротник когда-то выглаженной чужой рубашки не в силах отпустить.
Как будто Веритас на полном серьёзе куда-то уйдёт. Скорее небосвод упадёт, чем такая мысль взбредёт в эту гениальную голову.
— Что «зачем»? — в Рацио нет причин сомневаться и вообще мучать вопросами: если бы действительно уходил, не целовал бы так, что все мысли улетучивались из головы, не убирал заботливо, как только он один умеет, слёзы со щёк губами, смакуя привкус соли и повисшую в воздухе отчаянную горечь, с какой увешанные кольцами пальцы путаются в фиолетовых волосах, чуть оттягивая пряди до лёгкого шипения.
— Зачем заботишься, будто я этого действительно заслуживаю? Почему не выбросишь, как все остальные? Сломанные игрушки ведь никому не нужны…
Закончить свою мысль не удаётся: перед глазами всё плывёт и кружится от вновь подступающих слёз, осточертевших настолько, что остаётся с ними только смириться — всё равно пойдут, как не старайся контролировать прорванную плотину давно сдерживаемых чувств, вырвавшихся на волю, стоило только открыть двери в своё сердце чуть шире и впустить туда необходимого, как кислород, человека.
Голос предательски дрожит, фальцетом подлетает выше, из горла вырываясь хрипами, напоминающими предсмертное карканье ворона, и тонет в стыке шеи и чужого, но такого родного плеча, куда утыкается по-котёночьи носом, лишь бы не закричать во весь голос и как-то заземлить взвинченное состояние лёгким кофейным запахом, где его целое сосредоточие.
— Вы не игрушка и никогда ею для меня не были, — губы Веритаса на виске ощущаются как что-то эфемерное, нежное и трепетное, пальцы по трясущейся спине порхают крыльями бабочки, заставляя внутренне трепетать и прижиматься как можно ближе к учёному, к источнику тепла тянуться и эгоистично желать слиться с ним, стать единым целым, чтобы никогда не размыкать эти объятия. — Я восхищаюсь вами в первую очередь как человеком, Авантюрин. Вы нравитесь мне как человек и я люблю вас тоже как человека, а не как куклу в красивых одеждах, и уж тем более как какую-то бесполезность, вбитую в вашу прелестную светлую голову. Не имеет значения, есть ли на вас клеймо или ваша кожа безупречно чистая, одеты ли вы как несуразный павлин или в драный мешок, проклинаете ли вы меня или льстите в своих собственных интересах, я по-прежнему буду считать вас самым дорогим мне человеком в этой необъятной Вселенной и никогда не откажусь от своих только что сказанных слов в ваш адрес, глупый вы картёжник.
Глупый.
Глупый-глупый-глупый.
Глупец, накрутивший себя без повода, не может сдержать смешок, не может не провести носом по коже и не цапнуть губами ключицу — от неловкости, витавшей в воздухе вместе с искренним признанием в любви, внутри затронувшей тонкие струны, заигравшие похоронный марш, под который его тело найдут где-то на обочине, — Авантюрину некуда себя деть.
Вот потому и остаётся вжиматься в шею дрожащими в подобии улыбки губами, играться с мягкими прядями волос пальцами на загривке, получая тихий смешок на ухо, но по-доброму так, нежно до боли и ломающихся проступающих под кожей рёбер, где ладони Рацио вырисовывают понятные лишь ему узоры, бегущие мурашками к мечущемуся птицей в клетке сердцу, давно оплетённому лозой из чувств к этому невозможному, невыносимому, но до чёртиков родному, любимому человеку.
— Для тебя хоть павлином, хоть глупцом, Веритас, — смешок авантюриновский тонет в расплавленном сугилите сияющих глаз, и никаких больше слов не остаётся, никаких мыслей, ни-че-го.
А зачем, если сердце под чужой ладонью говорит куда громче самых банальных признаний в любви, меркнувших на фоне откровения одного конкретного человека, до которого все Вселенные в глазах Авантюрина разом схлопываются, узким световым кольцом отрезав от всего остального мира.
Зачем кричать о том, что очевидно и так, если губы находят своё утешение в наполненных лаской и душевным трепетом поцелуях вредного учёного, заменившего алкогольную зависимость на «Зависимость Веритасом Рацио, принимать неограниченное количество таблеток в день» и ставшего той самой панацеей, без которой дни до безобразия серые, монохромно скучные без присутствия реагента.
Зачем сгорать в агонии и боли, если можно сгорать от любви, плавиться и мечтать о том, чтобы зациклить этот миг единства бьющихся в унисон сердец как можно дольше.
Желательно — навсегда.