Work Text:
На Небесной горе затеяли стирать зимние одежды: распороли голубые, шитые солнечным золотом шелка, вывернули набивкой наружу, затянули всю высь клочками серой ваты. Да ненароком опрокинули бадью, обрушив на землю нескончаемые потоки воды.
Цветущие ветки дейции склонялись под ударами дождевых струй, роняя мелкие белые лепестки. Земля в саду размокла, напиталась влагой, и даже на плоских камнях садовой дорожки стояли мелкие, исходящие паром лужицы. Воздух, наполненный водяной пылью и острым запахом зелени, был густым и душным, несмотря на принесённую ливнями прохладу.
Два человека, сидящие под навесом на просторной веранде, спасались от духоты с помощью вееров и вот уже второго кувшина охлаждённого сакэ — молодого, кисловатого и замечательно освежающего.
— Змеиная кожа — это к чему? — лениво спросил Хиромаса, ловя свесившуюся над верандой ветку ивы. Та стегнула его по пальцам — несильно, игриво — и брызнула в лицо дождевой влагой.
— Во сне или наяву? — Сэймэй растянулся на досках, опираясь на локоть; веер в его руке трепетал мелко, словно крыло умирающей от зноя подёнки.
— Наяву. Нашёл у себя в саду сегодня утром.
— Тогда это хорошая примета. К удаче и долголетию.
Хиромаса улыбнулся и заново наполнил обе чашки. Сэймэй со вздохом оттолкнулся рукой от половиц и сел, хотя по его лицу было видно, что он предпочёл бы вовсе не шевелиться. Но, увы, в этом несовершенном мире даже великому колдуну неудобно пить лёжа.
— Знаешь, что я подумал, глядя на эту кожу? — продолжал Хиромаса, сделав маленький глоток. — Что это похоже на нашу жизнь. Если нам действительно дано возрождаться снова и снова — не значит ли это, что и мы, словно змеи, оставляем старую бренную оболочку и одеваемся новой плотью?
— Так учит закон Будды, — серьёзно кивнул Сэймэй.
— Но тогда всё, о чём мы так скорбим, провожая покинувших этот мир, — всего лишь сброшенная кожа, только видом подобная обитавшему в ней существу. Разве не так?
— Отчасти так. Но всё-таки скорбим мы не по оболочке, которую отправляем в огонь. Мы скорбим о том, что обитавшая в ней душа ушла, и мы больше не увидимся в этой жизни.
— Но всё-таки ушла, а не исчезла вовсе. Разве от этой мысли не становится легче?
— Кому как... Разлука всё равно приносит страдания, когда нет надежды на новую встречу.
— Но в таком положении дел всё-таки больше надежды, чем в бесповоротной смерти, не правда ли?.. Что ты опять смеёшься, скажи на милость?
Сэймэй лукаво прикрыл веером улыбающиеся губы.
— Прости, Хиромаса. Я не над твоими словами смеюсь. Я просто подумал о том, как ты изменился.
— Я изменился?
— Ну да. Несколько лет назад, если бы мы сидели вот так за чашечкой сакэ и у нас зашла речь о змеиной коже, ты бы пожал плечами и сказал: «Тепло пришло, земля размокла, змеи выползли из нор. Вот и всё, и нечего тут всякие сложности городить на пустом месте». А теперь, смотри-ка, — сам пускаешься в рассуждения, глубокомысленные речи заводишь... Узнаю своё влияние.
Хиромаса фыркнул в рукав.
— А ты как думал? Столько времени маринуюсь в твоём высокоумном обществе — тут кого угодно потянет на философию. Странно, что я ещё колдовать не научился и хвост не отрастил.
— Какие твои годы? — рассмеялся Сэймэй. — Может, ещё и научишься... — И вдруг, оборвав смех, склонил голову к плечу, словно прислушиваясь.
— Что? — забеспокоился Хиромаса.
— Да так, ничего, — Сэймэй небрежно махнул веером. — Просто у моста Итидзё-модори кто-то спрашивает дорогу к моему дому. Значит, гость скоро пожалует.
Хиромаса кивнул, ничему не удивляясь. Ему давно было известно, что Сэймэй поселил у моста одного из своих служебных духов, и этот дух исправно оповещает хозяина обо всех, кто пересекает мост, направляясь к уединённому дому на улице Цутимикадо.
— Кто бы это мог быть? — вслух задумался он. — Не из дворца ли за тобой послали?
Сэймэй покачал головой.
— Посыльные императора знают, где я живу. Нет, это кто-то незнакомый. Тамон, встреть гостя!
Из лопухов донеслось скрипучее кваканье. Тамон, бывший злой дух с ворот Отэнмон, был ленив и отличался вредным нравом, но хозяина слушался. А в такую дождливую погоду, когда прислуживающих Сэймэю насекомых и бумажных куколок нельзя было выпускать из дома, этот сикигами был просто незаменим.
Прошло ещё немного времени, и Хиромаса услышал, как открываются ворота усадьбы. Сэймэй сел, подобравшись, словно лиса, заслышавшая шорох мыши под палой листвой.
Тамон пришлёпал обратно по садовой дорожке, проквакал нечто приветственное и одним прыжком исчез в траве. Шедший за ним гость остановился у крыльца. Вид он имел несколько бледный — но это было вполне естественно для человека, перед которым только что сами собой распахнулись ворота и которого вместо слуги встретила огромная серая жаба с человеческими глазами. Пожалуй, новый посетитель держался даже лучше, чем сам Хиромаса в день своего первого визита к Сэймэю, — то есть, не озирался по сторонам, не таращил глаза почём зря и не подскакивал от каждого шелеста ветра в траве.
На вид ему было лет тридцать пять, а может быть, и около сорока — Хиромаса затруднился бы сказать наверняка. Лицо мужчины уже не выглядело юным, от уголков глаз и от крыльев носа разбегались тонкие морщинки. Гладко выбритые щёки были немного впалыми, без юношеской пухлости, и зачёсанные под шапку волосы чуть-чуть серебрились на висках. Но правильные черты лица были изящны и чётки, будто высечены умелым резцом из благородной сандаловой древесины, кожа чиста и светла без всякой пудры, а большие ясные глаза так и притягивали взгляд. Пожалуй, многие из придворных вертопрахов, кичащихся красотой, обменяли бы свою молодость на такую зрелость.
Сняв обувь, гость поднялся на веранду и поклонился сидящему хозяину и Хиромасе.
— Уважаемый мастер Абэ-но Сэймэй, — проговорил он мягким приятным голосом, — и вы, благородный господин Минамото-но Хиромаса, примите моё почтение. Прошу прощения, что вторгся к вам без приглашения.
— Досточтимый садайбэн Анахо-но Канэмори всегда будет желанным гостем в моём доме, — Сэймэй склонил голову в ответ. — Однако вы выбрали не лучшую погоду для визитов. Смею предположить, что вас привело срочное дело, раз вы не пожелали дождаться окончания дождя.
Услышав, как его назвали по имени, Канэмори растерянно взглянул на Сэймэя, но пересилил удивление и улыбнулся.
— Мне говорили, что вам достаточно взглянуть на человека, чтобы увидеть насквозь и его, и все его помыслы. Признаться, я счёл это преувеличением и теперь раскаиваюсь в своём недоверии. Вы поистине великий чародей.
— Это действительно преувеличение. В том, что я вас знаю, нет ничего странного. Я редко бываю при дворе, однако стараюсь следить за новостями, в особенности, если они касаются возвышения талантливых людей, отмеченных многими достоинствами.
— Я не заслуживаю таких слов, — смутился Канэмори. — При всём уважении, я до сих пор не имел счастья познакомиться с вами, и вы едва ли могли составить мнение обо мне.
— Я сужу по вашему имени и рангу. Чтобы добиться столь высокого поста, не принадлежа к императорскому дому или к роду Фудзивара, надобно быть человеком исключительным.
— Вы слишком высоко цените мои незначительные заслуги. Но я не могу оспорить ваши слова, ведь вы сами — живое их подтверждение.
Сэймэй тонко улыбнулся, принимая похвалу от человека, который, подобно ему самому, взошёл на вершину, не цепляясь за ветки царственной глицинии, а полагаясь лишь на свой талант.
— Итак, — он сел прямо, расправил рукава и замер в учтивой, но непринуждённой позе. — Чем может вам помочь скромный гадатель?
— Силой своего искусства и мудрым советом, — отозвался Канэмори. — Видите ли, речь идёт о моей жене... и о матери.
— Ваша матушка, надо полагать, невзлюбила вашу супругу?
— Нет... то есть да, но не всё так просто. — Канэмори смешался и провёл рукавом по лицу, стирая влагу, осевшую на бровях. — Наверное, мне стоит рассказать обо всём по порядку.
***
— Как вы справедливо заметили, я происхожу из семьи, не приближенной к престолу, — так начал он свой рассказ. — Мой отец занимал скромную должность помощника правого конюшего и не успел подняться выше — он рано ушёл из жизни, сражённый болезнью. Матушка вырастила меня одна. Отказывая себе во многом, она нанимала учителей, которые наставляли меня во всех необходимых науках. Внешностью меня боги не обидели, но то, что я, живя лишь с матерью, получил превосходное образование — всецело её заслуга. Она мечтала сосватать мне невесту из знатного рода, чтобы под крылом тестя я мог сделать карьеру при дворе и найти достойное применение своим талантам.
Но случилось так, что я встретил девушку из небогатой семьи — и полюбил её всем сердцем, как любят раз в жизни. Я сходил с ума, ни о ком не мог думать, кроме неё — и как же я был счастлив, когда она ответила мне взаимностью! Конечно, я знал, что матушка прочила мне в жёны совсем другую девушку, но Кирико... Кирико была совершенством. Если бы вы хоть раз увидели её в ту пору, когда нам было по семнадцать лет, вы бы не забыли её никогда. Такая нежная, такая кроткая и утончённая — она казалась мне божеством, ненадолго сошедшим в наш мир праха.
Я не хотел разлучаться с ней ни днём, ни ночью, но остаться жить в доме тестя и покинуть матушку я тоже не мог. И вот после третьей ночи я забрал Кирико из-под отчего крова в наш дом. Я надеялся, что матушка сменит гнев на милость, когда увидит это небесное создание. Увы, я жестоко ошибся. Матушка с первого взгляда невзлюбила невестку и стала её изводить. Чем скромнее и тише вела себя Кирико, тем больше матушка злилась на неё, бранила и придиралась по всякому поводу.
Теперь в нашем тихом доме ни дня не проходило без ссоры, и такое положение дел стало меня тяготить. Хоть в этих распрях не было вины Кирико, но постепенно я начал чувствовать неприязнь к ней, и когда матушка снова начинала кричать на неё, мне хотелось лишь одного — удалиться от них.
До сих пор, вспоминая об этом, я чувствую стыд. Да, я начал надолго уходить из дома и посещать других женщин. Матушка была этому только рада — она всё надеялась, что я найду себе жену получше, а Кирико, так и быть, оставлю наложницей. Можно лишь догадываться, что чувствовала сама Кирико, слушая наши разговоры и считая ночи, которые я провёл не дома. Видимо, от тяжёлых переживаний и от тоски её здоровье пошатнулось. У неё начались боли в животе, она почти перестала есть. Пока я искал развлечений на стороне, она тихо угасала — день за днём, как засыхающий листок. Лишь когда она слегла, я спохватился, но уже было поздно. Кирико умирала в мучениях, и я ничем не мог ей помочь.
И вот, когда конец был уже близок, Кирико позвала меня. И по сей день не могу забыть её бледное лицо, её чёрные глаза, полные невыразимого страдания, её тонкие исхудалые руки. Стоя на коленях у её смертного одра, я рыдал, как дитя, а она сказала: «Видно, мы согрешили в прошлых жизнях, если в этой нам выпало такое несчастье. Но знайте, что мы расстаёмся не навсегда. Жизни супругов связаны на много рождений вперёд, и в новом воплощении я обязательно вернусь к вам. Прошу, дождитесь меня в этом мире». И до последнего вздоха, пока уста её не похолодели, она молилась о том, чтобы ей было позволено родиться снова рядом со мной.
Не стану описывать, какое горе я испытал, когда она скончалась. Всё чудилось мне, что я виноват в её смерти, что мог бы отвратить беду, если бы относился к жене с большим вниманием. И когда матушка, не дожидаясь истечения положенного траура, стала поговаривать о том, что мне пора найти себе новую супругу, меня охватило такое отвращение, что я собрался было уйти от мира. Уже готов я был обрить голову — но вспомнил о последних словах Кирико и устрашился: ведь если она и впрямь возродится здесь, то я должен встретить её как муж, а не как монах. Но все разговоры о женитьбе с тех пор стали мне противны.
Один из друзей отца, проникшись сочувствием к моему горю, оказал мне протекцию при дворе. Я получил младший чин в Палате цензоров и с тех пор все свои силы и помыслы обратил к службе. Труд был мне единственным утешением, и я трудился, не покладая рук, не отвлекаясь на романы и легкомысленные развлечения, подобно другим молодым придворным моего круга.
Через год после смерти Кирико скончалась и матушка — ушла тихо, во сне. Я остался один на свете и с удвоенным рвением предался государственным делам — лишь в них я находил спасение от снедавшей меня тоски.
Моё усердие не осталось незамеченным. Всё чаще в дни назначения звучало моё имя, я получал звания и подарки, и дочери знатных родителей уже сами писали мне письма. Но матушки не было в живых, чтобы порадоваться моим успехам, и среди дам, ищущих моего внимания, ни одна не затмила образ ушедшей Кирико. Я достиг и высокого положения, и богатства, но так и не женился во второй раз. Не скрою, были дамы, что дарили меня расположением, и случалось мне иногда заглядывать за чужие занавески, но всякий раз при одной мысли о браке я вспоминал прощальные слова Кирико и своё обещание дождаться её. Я предал бы её память, если бы обменялся чарками и брачными обетами с другой.
— Сколько же времени?.. — не вытерпев, спросил Хиромаса.
— В этом году сравнялось восемнадцать лет с тех пор, как её не стало.
Хиромаса не удержался от изумлённого возгласа.
— Как? — выговорил он, совладав с изумлением. — Столько лет? Да вы поистине образец верности, «птиц неразлучных чета»!
Канэмори грустно улыбнулся.
— Птицы, которых вы изволили упомянуть, известны тем, что не летают поодиночке, — так и я без Кирико чувствовал себя птицей без одного крыла, которой уже не подняться в небо. Почти утратив надежду увидеть её снова, я лишь уповал на то, что встречу её после кончины в Чистой земле. Однако нынешней весной случилось нечто необыкновенное. В первый день дракона прошлого месяца, в годовщину смерти Кирико, я, как обычно, совершил поездку в храм Трёх Источников, чтобы заказать службы по ней. И вот, выходя из храма, я увидел подле своего экипажа незнакомого человека. По правде говоря, одет он был очень бедно, да и выглядел неопрятно, сущий попрошайка с виду. Но ведь сказано же: «Высокий ли человек или низкий — он все равно только человек. Нищенствующие монахи без роду и племени и попрошайки, если они не совершали грехов, станут, без сомнения, буддами». И я велел слугам отдать ему остатки угощения, привезённого для монахов. Незнакомец же засмеялся и сказал: «Благочестивый ты человек, если столько лет молишься за мёртвую жену. Но разве нужны заупокойные молитвы душе, которая давно облеклась новой плотью и обитает рядом с тобой?»
Услышав эти слова, я задрожал и схватил его за руку. «Кто ты такой? Откуда тебе известно, что Кирико возродилась здесь?»
«Зовусь я Согю, — отвечал он, — и мне известно многое».
— Значит, Согю? — переспросил Сэймэй. Лицо его было спокойно, но в уголках губ затаилась усмешка. Хиромаса тоже навострил уши. Они оба прекрасно знали, кто такой этот неряшливый бродяга, называющий себя мастером Согю.
Было время — Асия Доман возглавлял Ведомство предсказаний и считался самым могущественным колдуном столицы. Так продолжалось до тех пор, пока при дворе не появился ученик Камо-но Тадаюки, никому доселе не известный юноша из клана Абэ.
Когда Доман предложил молодому претенденту помериться силами, никто не сомневался в исходе испытания. Придворный маг, мудрец из таинственных земель Харима, из провинции, славной даосами и чудотворцами, — кто в здравом уме рискнул бы противостоять ему? Уж точно не мальчишка, едва вызубривший десяток обрядов и гадательных приёмов. Однако, на удивление всем, Сэймэй вступил в состязание и победил играючи, восхитив самого императора своим мастерством. Многолетний опыт уступил яркому, как звезда, таланту, а Доман, поверженный молодым соперником, удалился от двора и стал бродягой по имени Согю.
Если в игру вступил Асия Доман — значит, здесь что-то нечисто. Любимым развлечением опального колдуна было подбрасывать Сэймэю особо заковыристые дела и наблюдать, как тот выпутывается — зачастую с риском для жизни.
— И что же сказал вам почтенный Согю? — У Сэймэя в глазах уже прыгали чёртики. Ручные, конечно, как и все чёртики Сэймэя, но тем не менее опасные.
— Он сказал: «Говорят, третья дочь начальника дворцового стола очень хороша собой. А от её служанки я слышал, что девица родилась точно на сорок девятый день после смерти твоей жены. Ей уже восемнадцать лет, а она до сих пор отвергает всех женихов. К чему бы это, а?» А потом расхохотался и ушёл, не оборачиваясь, сколько я его ни окликал. — Канэмори тяжело вздохнул. — Я не смог его найти после того разговора, и это по сей день не даёт мне покоя. Ведь я так и не наградил его за это благодеяние.
— Благодеяние?
— Да, ведь только с его помощью я снова обрёл Кирико.
— Не извольте беспокоиться, — пробормотал Сэймэй. — Если мастер Согю сочтёт, что вы ему что-то задолжали, он сам найдёт вас и сам назначит себе награду. Но продолжайте, пожалуйста. Верно ли я понял, что вы нашли новое воплощение своей жены?
— О, да, — лицо Канэмори озарилось радостью и словно даже помолодело; на миг Хиромаса увидел в нём того беззаботного юного кавалера, что спешил на свидания к своей кроткой возлюбленной.
— После разговора с Согю я сразу же направился в дом начальника дворцового стола. Он принял меня сердечно, будто старого друга. У него действительно оказалось три дочери, и младшая родилась в пятом месяце, через семь седмиц после смерти Кирико. Надо ли говорить, как я был взволнован? После стольких лет отчаяния передо мной, наконец, блеснул луч надежды...
Сэймэй сочувственно кивнул.
— Начальник дворцового стола показался мне чутким и сердечным человеком, и я не стал таить от него причину моего визита, рассказав всё от начала до конца. Он был так тронут моей историей, что внимал со слезами на глазах. Выслушав меня, он сказал: «Это поистине небывалое, удивительное дело», — и позволил мне, вопреки обычаю, взглянуть на Саннокими.
— И что же? — не выдержал Хиромаса. — Это действительно была Кирико?
— Да. Когда она вошла, мне показалось, что я вижу призрак жены — её нежное лицо, её прекрасные длинные волосы, что опускались до самого шлейфа, её неповторимая грация... Она забыла меня, конечно, но когда я начал рассказывать ей о нашей прошлой жизни, она призналась, что смутно припоминает то одно, то другое, словно бы видела это во сне. Все присутствующие при этом, от хозяина дома до последней служанки, не могли удержаться от слёз.
— Так вас можно поздравить?
— Начальник дворцового стола собирался отдать Саннокими в младшие жёны домоправителю императрицы, но, видя наше воссоединение, назвал это волей богов и не стал препятствовать нашему счастью. Через несколько дней я уже вошёл в его дом как зять.
Канэмори вдруг откашлялся и чуть покраснел.
— Может быть, и не подобает мне говорить об этом с вами...
— Всё, что сказано здесь, не выйдет за стены этого дома, — понимающе улыбнулся Сэймэй.
Канэмори снова откашлялся в рукав.
— У Кирико было красное родимое пятнышко на спине, на левой лопатке. Совсем небольшое пятнышко, о котором знали только мы вдвоём. И вот, оставшись наедине с Саннокими в первый раз, я взглянул на её спину — и увидел, что у неё родинка на том же месте.
— Изумительно.
— В доме тестя меня принимали радушно, но родные стены всё же милее сердцу. После свадьбы я распорядился привести в порядок женскую половину нашей усадьбы, сменить убранство, найти новых служанок. Позавчера, как только приготовления были завершены, я перевёз Саннокими в свой дом. Вот тогда-то и начались неприятности.
— О, — Сэймэй подался вперёд, блестя глазами. Если бы у него были лисьи уши, они сейчас встали бы торчком от любопытства. — Я весь внимание.
— В первую же ночь меня разбудили крики из северных покоев. Когда я прибежал на шум, жена плакала от ужаса, забившись под полог, и все циновки были перевёрнуты. Её старшая служанка Ёмоги, взятая из родительского дома, рассказала, что в комнате появилась белая змея и подползла к ложу госпожи. Ёмоги отогнала её, стегая поясом, и змея пропала. Обшарили все покои, переворошили циновки и покрывала, но так и не нашли, куда она подевалась. Я решил, что опасность миновала...
— ...но на следующую ночь змея явилась снова?
— Совершенно верно, господин Сэймэй. Служанки клялись, что стерегли покои госпожи, не смыкая глаз, однако змея опять пробралась к её ложу. Жена убежала в соседнюю комнату, а служанки подняли шум, и змея скрылась, как и накануне. Тут уже стало ясно, что дело нечисто, и я решил на время вернуть Саннокими в дом отца, чтобы уберечь её от опасности.
— Разумное решение, — согласился Сэймэй.
— Злосчастное решение! — Канэмори удручённо покачал головой. — Сегодня утром слуги приготовили экипажи для жены и её служанок. Уже впрягли быков, рассадили женщин по каретам и приготовились отправляться, как вдруг опять появилась эта змея. На этот раз я увидел её собственными глазами. Она длиной в пять или шесть сяку, не меньше, толщиной с мою руку, чешуя у неё белая, словно кость, а глаза краснее раскалённых углей. С первого взгляда было ясно, что это не простая змея. Быстро, как ручеёк, подползла она к экипажу моей жены, укусила упряжного быка и скрылась в траве. Дальше... о, это было ужасно! Бык взбесился от боли, свалил погонщика и помчался по двору. Экипаж ударился о стену и развалился на части. Бык сломал ярмо и, наверное, перетоптал бы всех нас, да мой слуга оказался расторопен и всадил ему копьё в загривок. По милости Будды никто не погиб, но Саннокими сильно ушиблась, а её душевное потрясение не поддаётся описанию.
— Вот как, значит... И где же она сейчас?
— В доме своего отца. Мы спешно доставили её туда в запасном экипаже, вместе со служанками. Вызвали и лекаря, но тот сказал, что опасности нет, ушибы скоро заживут, а всё прочее — не его ума дело... — У Канэмори вырвался тяжёлый вздох. — Господин Сэймэй, кроме опасности, грозящей Саннокими, ещё кое-что не даёт мне покоя. Что, если эта змея — новое воплощение моей матушки? Судите сами: появилась она в тех самых покоях, где изволила скончаться моя почтенная родительница. И к Саннокими она питает такую же необъяснимую вражду, какую при жизни проявляла к моей бедной Кирико. И... не годится мне говорить такое, но нрав у покойницы был нелёгкий, часто поддавалась она и гневу, и тщеславным помыслам, так что...
— Ничего удивительного, что из человека она переродилась презренным гадом?
Канэмори низко склонил голову от стыда.
— Если это так, — помолчав, продолжал Сэймэй, — то не лучше ли было бы вам обратиться к монахам? Служители Закона более сведущи в делах кармы и воздаяния, нежели я, скромный заклинатель.
— Я хотел посетить обитель на горе Хиэй, но тесть настоял, чтобы я прежде посоветовался с вами. Он безмерно уважает вас, господин Сэймэй. — Канэмори смутился ещё сильнее. — Не то чтобы я сомневался в вашем искусстве, скорее наоборот... Вы ведь уничтожаете демонов?
— Иногда уничтожаю, иногда изгоняю. Бывают разные случаи.
— Так вот, если мою матушку и впрямь постигло такое несчастье, что она родилась змеёй, то это ставит меня в крайне затруднительное положение. Я не хочу, чтобы моя жена и в этой жизни подвергалась страданиям из-за злого нрава свекрови. Но в то же время долг сына требует, чтобы я относился к матери с надлежащим почтением. И уж конечно я не могу позволить, чтобы вы, спасая мою жену, убили мою мать, хотя бы она и пребывала и в этом ужасном обличии. Понимаете? Я глубоко чту вашу мудрость и чародейский талант, но вынужден умолять вас не применять ваше искусство для умерщвления этой змеи. Будет довольно, если вы изгоните её из моего дома, а лучше из столицы. А я закажу службы за упокой её души и своей рукой перепишу тысячу сутр, чтобы она покинула эту нечистую оболочку и переродилась опять человеком.
— Хм... — Сэймэй задумчиво качнул веером. — Ваши чувства к матери делают вам честь, господин Канэмори. Но прежде чем действовать, мне надобно поговорить с ней.
— Со змеёй? — по Канэмори было видно, что он уже ничему удивляться не способен. Ну, собрался чародей со змеёй потолковать — что тут странного?
— Возможно, с ней тоже, — усмехнулся Сэймэй, — но для начала всё-таки с вашей супругой. У неё ведь могли быть и другие недоброжелатели, кроме вашей покойной матушки.
— Понимаю, — Канэмори просветлел лицом. — Так вы берётесь за это дело?
— И без промедления. Змея являлась и ночью, и днём, как вы сказали?
— Да.
— Дважды в женских покоях и один раз во дворе?
— Именно так.
— Тогда ей, скорее всего, не помеха ни солнечный свет, ни расстояние, и она может отыскать вашу жену даже в отцовском доме. — Сэймэй вскочил на ноги. Глядя на его лицо, горящее азартом и нетерпением, трудно было поверить, что полчаса назад этот человек праздно валялся на веранде, едва находя в себе силы обмахнуться веером. — Прошу вас, господин Канэмори, не теряя времени, поезжайте к тестю, а мы не преминем явиться следом за вами.
— Хорошо, господин Сэймэй, — Канэмори, заметно взволнованный, откланялся и заторопился к воротам, не обращая внимания на дождь. Сэймэй дважды стукнул сложенным веером по опорному столбу веранды.
— Тамон, запрягай повозку, — велел он.
***
— А всё-таки, Сэймэй, до чего замечательный человек этот господин Канэмори!
Сэймэй рассеянно кивнул. Повозка, запряжённая белым быком, тряско катилась по лужам, дождь стучал снаружи по навесу, но ни одной капли не просочилось внутрь — то ли потому, что кузов повозки был отменно сплетён, то ли Сэймэй просто-напросто зачаровал его.
— И как всё-таки отрадно, что люди находят друг друга даже после смерти! Подумаешь о таких случаях, вот как с Канэмори и его женой — и на душе становится легче...
Ответом был ещё один безучастный кивок. Сэймэй витал где-то в своих размышлениях, едва прислушиваясь к словам Хиромасы.
— А как ты думаешь, мы сможем встретиться после перерождения? Ты и я?
На этот раз Сэймэй вышел из задумчивости и окинул Хиромасу долгим взглядом — ласковым и отчего-то грустным.
— Мы уже встретились, Хиромаса.
— Это как же?
— А вот так. Тебе когда-нибудь случалось увидеть знакомого после долгой разлуки?
— Ну... — Хиромаса непонимающе моргнул. — Случалось... вот, один мой старый приятель недавно ко двору прибыл. И что?
— Разве за время разлуки вы оба не изменились?
— Ещё как! Я его насилу узнал, мы же не виделись лет пятнадцать!
— Вот видишь? Вы помнили друг друга мальчиками, так? Но где теперь те двое мальчиков, которыми вы были?
— Ну... Ты хочешь сказать, что тех, прежних нас уже нет на свете?
— Именно. Ребёнок, который играл в отцовском доме двадцать лет назад, мальчик, которому впервые связали волосы пятнадцать лет назад, юноша, что приехал ко двору десять лет назад — они все были в чём-то похожи на тебя, но никто из них не был сегодняшним тобой. — Сэймэй наклонился вперёд; в сумраке повозки его глаза странно блеснули. — А где тот Хиромаса, что впервые переступил порог моего дома, удивляясь всему, что видел? Где тот, что боялся моих слуг, влюблялся по три раза на дню и сердился, когда я говорил слишком сложные вещи? Он тоже ушёл и уже никогда не вернётся.
— Но тогда, — Хиромаса проглотил нервный смешок, — получается, что мы всю жизнь постоянно умираем. И постоянно перерождаемся, сами не замечая, как становимся совершенно другими людьми.
— Да, — Сэймэй отодвинулся, и Хиромасе послышалось, что он тихонько вздохнул. — Да, мой уже умудрённый друг. Мы всю жизнь, точно змеи, сбрасываем кожу, которую сдирает с нас время. И отращиваем новую, порой с совсем другим узором.
— И всё же, — Хиромаса коснулся его рукава, пропустил между пальцами скользкий белый шёлк, льдисто-прохладный даже в жару, — это всего лишь кожа. Разве внутри мы не остаёмся прежними?
Сэймэй ничего не ответил, только молча улыбнулся. Но руку не убрал.
Повозка скрипнула и остановилась. Тамон со спины быка квакнул сердито и — плюх! — было слышно, как он бултыхнулся в лужу, улучив минутку, чтобы понежиться в тёплой воде.
— Вот лодырь, — покачал головой Сэймэй и отодвинул занавеску. — Идём, Хиромаса, тут недалеко.
— Это дом отца Саннокими? — спросил Хиромаса, выбираясь вслед за ним из повозки.
— Это дом Канэмори. — Сэймэй и по лужам умудрялся скользить, словно речной куличок, не замочив пёрышек; на белом каригину даже дождь, кажется, не оставлял следов. Хиромаса молча завидовал: у него самого хакама намокли чуть ли не по колено.
— Разве мы не к его тестю ехали?
— Да, но сначала мне нужно кое-что узнать о том месте, где появилась змея. — Сэймэй постучал в ворота веером — звук вышел такой гулкий, словно он ударил по створкам молотком. Через минуту ворота распахнулись, и наружу вышли двое хмурых слуг, вооружённых мечами.
— Я Абэ-но Сэймэй, — веско сказал колдун. — Господин Канэмори пригласил меня для изгнания змеи. Благоволите проводить нас в дом и позовите служанок, что прислуживают госпоже северных покоев.
Спокойная властность его голоса в сочетании с известным на всю столицу именем произвела нужное действие. Слуги с поклонами проводили Сэймэя и Хиромасу к дому, один побежал известить смотрительницу женской половины, другой провёл гостей в восточное крыло.
Дом был небольшой, как видно, ещё тот, в котором жил отец Канэмори. Для нынешнего ранга и положения хозяина это было более чем скромное жилище, но Канэмори, похоже, привык довольствоваться малым и не гнался за роскошью. Впрочем, кровля выглядела недавно перекрытой, сёдзи были оклеены свежей бумагой, а во внутренних покоях, где гостей попросили обождать, хватало и превосходных расписных ширм, и занавесей, и весьма изящной утвари.
Смотрительница женской половины оказалась дамой в летах, но держала себя строго, несмотря на возраст. Не желая уронить честь дома перед важными посетителями, она говорила с ними через плетёную занавеску из бамбукового волокна и за всю беседу ни разу не отвела веер от лица. Если бы не сложность положения, она, пожалуй, и вовсе не вышла бы к гостям без дозволения своей госпожи, да и сейчас согласилась на это только из крайней необходимости.
— Вы изъявили желание говорить со служанками, досточтимый господин Сэймэй, — её негромкий голос звучал глуховато из-за веера и занавески, — но я не могу этого разрешить, пока мои господа в отсутствии.
— Мне и не нужно говорить со всеми, — поправился Сэймэй. — Осталась ли в доме хоть одна из тех, что прислуживали усопшей матушке Канэмори?
Из-за занавески долетел вздох.
— Одна — осталась. Я служу в этом доме уже двадцать три года, господин Сэймэй. Что вам угодно знать?
— Отчего умерла старшая госпожа?
Смотрительница немного помолчала.
— У неё было больное сердце. Она и прежде хворала, но старалась не подавать виду. После смерти жены молодой господин очень горевал, и тревога за сына подорвала здоровье старшей госпожи. Она ослабела, перестала вставать с постели... В первую годовщину со дня смерти госпожи Кирико молодой господин отправился в храм возносить моления, а госпожа легла почивать — и не проснулась. — Голос её был исполнен печали, но ровен и тих.
— Госпожа смотрительница, — мягко проговорил Сэймэй. — Я забыл предупредить вас, что у меня есть одна несносная черта. Я всегда чувствую, когда мне лгут.
Теперь можно было подумать, что за занавеской находится статуя. Хиромаса не мог даже расслышать дыхания — только тень веера трепетала на бамбуковой сетке, выдавая дрожь сжимающих его пальцев.
— У меня есть и хорошая черта, — добавил Сэймэй, когда Хиромаса уже забеспокоился, что женщина упадёт без чувств, так и не проронив ни слова. — Я не выдаю чужих тайн, если они никому не могут навредить. Восемнадцать лет — довольно долгий срок, не так ли? За такой срок портится даже уксус, не говоря уже о тайнах.
В ответ раздался ещё один вздох, больше похожий на всхлип. Потом силуэт за занавеской надломился — смотрительница низко наклонила голову.
— Я не хотела бы говорить об этом... с чужими... — шепнула она.
— Но вы ведь и господину не сказали всей правды, не так ли? — Голос Сэймэя был как тонкий шёлковый шнурок — гладкий, нежный и режущий руки до крови. — Да, господин Канэмори искренне уверен, что его мать умерла во сне. Откуда ему знать, что его обманывают собственные слуги?
Смотрительница резко выпрямилась.
— Если я и скрыла это, — сказала она со звоном, — то лишь потому, что хотела уберечь молодого господина от ещё большего горя. Мне нечего бояться, господин Сэймэй. Я виновна в молчании, и если господин Канэмори сочтёт это проступком, я смиренно приму наказание. Но я не поднимала руки на старшую госпожу!
— Тогда кто это сделал? — быстро спросил Сэймэй.
— Я... — женщина снова осеклась, — я не знаю.
— Но на её теле были следы насильственной смерти?
— Шея... — выдохнула смотрительница. — Я думаю... её задушили во сне.
— Руками? — Сэймэй не давал ей ни мгновения передышки.
— Нет... не похоже... Верёвкой или поясом.
— Кто из слуг мог желать ей зла?
Смотрительница глухо засмеялась, потом всхлипнула, прижимая веер ко рту.
— Каждая из нас. Вы... вы должны знать, что она не любила госпожу Кирико.
— Я знаю.
— Когда госпожи Кирико не стало, старшая госпожа очень радовалась. Но она боялась, что господин Канэмори зачахнет от горя или уйдёт в монастырь. Она хотела, чтобы он поскорее забыл жену и... снова вошёл во вкус, понимаете?
— Вполне, — кивнул Сэймэй. — Продолжайте, пожалуйста.
— Она стала изводить нас, служанок. Приказывала нам наряжаться в лучшие платья и ходить к нему. Или не наряжаться, а... наоборот. Мы были бы рады услужить молодому господину. Он и сейчас красив, а в юности был похож на небожителя... и так же добр, ласков... Но он не хотел никого из нас видеть, а нам было стыдно, что мы пристаём к нему в дни траура. Старшей госпоже это не нравилось, и когда молодой господин выговаривал нам за непристойное поведение и отсылал нас, она била нас за то, что мы не смогли распалить его желание. Всё, что нам оставалось, — скрывать следы побоев от молодого господина, чтобы не огорчать его ещё больше.
— Вот ведьма! — шёпотом выдохнул Хиромаса. Сэймэй бросил на него неодобрительный взгляд, но ничего не сказал.
— Потом она слегла, — продолжала смотрительница, — и нам стало много легче. Господин отдавал все силы службе, старшая госпожа почти не вставала, и мы зажили спокойно. Я не знаю, кто задушил её, да и не хочу знать. Все служанки, кроме меня, давно покинули этот дом, я не знаю, где они сейчас, и не желаю им зла.
— Понимаю, — кивнул Сэймэй. — Что ж, я тоже не намерен ворошить прошлое. Мне лишь нужно было узнать одну вещь, и я её узнал. Благодарю вас, госпожа. — Он поднялся и поманил Хиромасу за собой.
— Канэмори прав, — сказал Хиромаса, когда они вышли на веранду. — Такая злонравная женщина, как его мать, вполне могла переродиться змеёй. Стыдно сказать, но я почти понимаю её служанок... Сэймэй, ты куда?
— Хочу заглянуть на минутку в западные покои, — отозвался колдун, огибая дом по веранде.
Хиромаса покачал головой, представив, что скажет домоправитель, застав гостей в покоях господина, — но Сэймэя уже не было видно за углом дома, и он поневоле заторопился следом. Когда он нагнал друга, тот уже распахнул сёдзи, ведущие в хозяйские комнаты, и проскользнул внутрь.
Покои Канэмори были обставлены без кричащей роскоши, но со вкусом. Сэймэй лишь бегло скользнул взглядом по ширме, расписанной цветущими ветками павлонии, по тяжёлым занавескам из лощёного белого шёлка, вышитым тем же узором, по коробам для одежды, сделанным из сандала и алойника, по декоративному столику в виде острова посреди бурного моря, где остров был сделан из серебра, а море изображали чёрные зёрнышки благовоний, насыпанные холмиками на золотой поднос. Пока Хиромаса разглядывал драгоценную утварь, Сэймэй прошёлся туда-сюда по комнате, задирая голову к сводам кровли, потом остановился и указал веером вверх.
— А слуги в этом доме нерадивые, — мурлыкнул он себе под нос.
Хиромаса посмотрел в направлении веера. Над кисейным пологом ложа, почти сливаясь с лёгкой белой тканью, с потолочных балок свисали седые клочья паутины. Они тянулись через полкомнаты, словно вывешенные на просушку рыбачьи сети; на опорном столбе тоже поблёскивала редкая, почти невидимая паутинная сетка.
— Ох, Сэймэй! — Приглядевшись, Хиромаса вздрогнул от отвращения: в паутине сидел крупный чёрный паук, а рядом, запутавшись в тенётах, висел без движения ещё один — поменьше, со сложенными лапками и весь прозрачный, словно выпитый. — Какая гадость!
— Ш-ш... — Колдун прижал палец к губам. — Не шуми, пожалуйста.
Но в этот момент дверь, ведущая из внутреннего коридора, распахнулась, и на пороге появился мужчина лет пятидесяти в хорошем шёлковом платье и шапке эбоси с подвязанным верхом. При виде незнакомцев его глаза распахнулись на всю ширину, рот открылся для крика — и тут Сэймэй шагнул вперёд и легонько, словно в шутку, шлёпнул его веером по плечу.
Мужчина застыл с вытаращенными глазами и разинутым ртом, будто его хватил столбняк. Сэймэй вздохнул.
— Помоги-ка мне, Хиромаса, — буднично попросил он, ухватив мужчину за локоть. Хиромаса взялся с другой стороны, и вдвоём они без труда переставили бедолагу в комнату. Сэймэй выглянул в коридор и аккуратно закрыл двери. Обойдя остолбеневшего кругом, он остановился перед ним и посмотрел в полные ужаса глаза.
— Вы, должно быть, слышали моё имя — Абэ-но Сэймэй, — сказал он с улыбкой. — Господин Канэмори позвал меня из-за той змеи, что являлась здесь последние три дня. А теперь давайте поговорим спокойно, как уважаемые люди. — И снова коснулся веером плеча мужчины.
Тот заморгал, судорожно втянул воздух и сел на пол.
— Вы — господин Сэймэй? — растерянно спросил он. — Хотя что я спрашиваю? Уж конечно, вы господин Сэймэй, гадатель и чародей. Значит, господин позвал вас убить змею? Вот и славно. Этому дому не помешало бы хорошее очищение.
— Правда? — вкрадчиво спросил Сэймэй. — Могу ли я спросить, почему? У меня создалось впечатление, что до появления змеи здесь не случалось ничего необычного.
Мужчина покосился на закрытые двери.
— Чтоб вы знали, я домоправитель господина Канэмори, а моя жена — смотрительница женской половины. Мы больше двадцати лет служим господину верой и правдой. И я не хотел бы, чтобы вы думали, будто я из тех сплетников, что готовы трепать имя хозяина на всех углах ради красного словца. Если я что вам сейчас и скажу, то лишь потому, что вы — Абэ-но Сэймэй, а господину, сдаётся мне, совсем не помешала бы ваша помощь. И не в змее тут дело, вовсе нет...
— Пауки, — тихо проронил Сэймэй. Домоправитель побледнел.
— А вы и вправду чародей.
— Таково моё ремесло. Так что же?
Домоправитель глянул наверх. Паутина висела не над ним, но он всё равно втянул голову в плечи.
— Не знаю, когда это началось, — пробормотал он. — Может, недавно, а может, и давно. Я заметил только год назад.
— Что? — нетерпеливо спросил Хиромаса.
— Да, где-то прошлой весной... Господин всегда плохо спит в эти дни, мается... ну да неважно. Прошлой весной я зашёл к нему среди ночи — он так стонал во сне, что я испугался, вдруг неладно с ним? И вот тогда-то увидел... — Домоправитель перевёл дыхание. — У господина изо рта выскочил большой паук, сбежал на пол, потом на стену — и вверх. А там наверху второй паук появился, ещё больше первого. И он этого первого мигом в паутину окрутил. Я думал — померещилось мне, что ли? И наутро сказать господину побоялся.
Сэймэй тихонько хмыкнул, но ничего не сказал.
— После того ещё три ночи следил, как господин спит, — и ничего такого больше не видел. Ну, я и смолчал, понадеялся, что обойдётся. А месяц назад нарочно к господину ночью зашёл, смотрю — опять паук у него изо рта бежит. Хотел я господину в ноги упасть, всё рассказать и умолить призвать оммёдзи, да господин в тот день уехал на могилу супруги. А вернулся уже сам не свой от счастья, потому что госпожу Саннокими высватал. Мог ли я омрачить его радость? Решил подождать ещё немного, пока свадебные обряды завершатся, а там уже и просить об очищении.
Во взгляде Сэймэя переливалось чистейшее удовлетворение.
— Всё ясно, — протянул он, пристально глядя на паука и развешанные им сети. — А вы не пробовали для начала смести паутину?
— Сметали, и много раз, — сокрушённо вздохнул домоправитель. — Всё напрасно, за день-два он опять всё заплетает. А уж сколько раз мы пытались его извести — я уже и со счёта сбился. В кровле он, что ли прячется? Так ведь и кровлю перестилали недавно, а он опять тут как тут.
— Так-так, — пробормотал колдун. — Ладно, почтеннейший. Если сделаете, как я велю, постараюсь избавить вас от этой напасти.
Домоправитель низко поклонился.
— Всё исполню, что прикажете, — пообещал он.
— Пока господин ваш не вернётся, держите эти покои открытыми, и двери на веранду не задвигайте. Да велите слугам, чтобы никто сюда не заходил, а коли зайдут — то пусть ничему не удивляются.
Домоправитель вытаращил глаза, но пересилил себя и согласно закивал.
***
Когда повозка въехала во двор усадьбы отца Саннокими, Канэмори уже метался у ворот, изнывая от беспокойства.
— Вы задержались, господин Сэймэй, — упрекнул он колдуна, но в голосе его было больше облегчения, чем обиды.
— Весьма сожалею, направление было неблагоприятным, — не моргнув глазом, солгал Сэймэй. Хиромасе оставалось только сделать каменное лицо, чтобы не выдать друга. — Змея не появлялась?
— Нет, но Саннокими просто места себе не находит. Пойдёмте к ней, прошу вас. Ваше присутствие успокоит её, она будет знать, что пребывает под надёжной защитой.
Втроём они проследовали в дом. Тесть Канэмори, уже предупреждённый им, сам вышел приветствовать гостей. С этим пожилым, но ещё крепким человеком, дородным и жизнерадостным, Хиромаса несколько раз встречался во дворце, но сейчас едва узнал его — так он осунулся и поблек, сражённый тревогой за дочь.
На женской половине усадьбы пахло бадьяном и ладаном — хоть хозяин и не стал звать монахов, но слуги всё равно воскурили благовония и развесили по углам священные обереги. Постель Саннокими была отгорожена ширмой, вокруг за занавесками сгрудились её прислужницы, по углам порхал взволнованный шепоток — слыханное ли дело, столько мужчин разом явилось в запретные покои, да с разрешения хозяина, ах! а вон тот — господин Абэ-но Сэймэй, у которого матушка лисица; а как хорош-то, смотрите! А этот — сиятельный господин Минамото-но Хиромаса, сын принца Хёбукё-но мико... может, и не так мил, как господин Сэймэй, зато какого благородного происхождения! И музыкант превосходный — вот бы кого послушать лунной ночью из-за полога...
Хиромаса почувствовал, что краснеет. Сэймэй искоса глянул на него и обратился к Канэмори.
— Ради безопасности я прошу вас удалить всех дам из этих покоев, кроме молодой госпожи и, может быть, одной надёжной служанки. Колдовство потребует сосредоточения, а здесь слишком много посторонних.
В считанные минуты хихикающая и щебечущая стайка девушек была изгнана в дальние комнаты. Рядом с Саннокими осталась только Ёмоги, её наперсница. Вызывающе отодвинув занавеску, она сидела у изголовья постели, сжимая веер-утива на длинной ручке, словно меч, которым она собиралась оборонять свою хозяйку.
— Моя просьба покажется вам странной, — предупредил Сэймэй, — возможно, чересчур дерзкой, но это необходимо для пользы дела. Я прошу разрешения осмотреть молодую госпожу.
Канэмори нахмурился.
— Лекарь уже осматривал её и заключил, что ушибы не опасны.
— Нападение демона может оставлять не только видимые следы на теле, — возразил Сэймэй. — Я должен убедиться, что молодая госпожа не стала жертвой проклятия.
Канэмори явно заколебался. Его можно было понять — для знатной дамы и откинутая занавеска считалась верхом неприличия.
— Думайте обо мне как о том же лекаре, — посоветовал Сэймэй. — Скромность госпожи не пострадает оттого, что я прикоснусь к ней.
— Ладно, — сдался Канэмори и обернулся к ширме. — Радость моя, пусть мастер Сэймэй осмотрит тебя, ради твоего блага. Ёмоги, помоги госпоже сесть и сними с неё верхнее платье.
— Покорнейше благодарю. — Сэймэй поклонился Канэмори и спустя минуту уже исчез за ширмой, где только что скрылась Ёмоги. Хиромаса, сгорая от неловкости, остался снаружи. Ширма, в отличие от бамбуковой занавески, не просвечивала насквозь, и догадываться о происходящем можно было только по вопросам Сэймэя и едва слышным ответам Саннокими:
— Прошу прощения, госпожа, здесь болит?
— Не... немного...
— А здесь?
— Да...
— А здесь?
— Нет, это... родинка...
— Дозвольте вашу руку... Сердце немного частит. У вас когда-нибудь бывали боли или стеснение в груди?
— Нет... ни разу...
— Превосходно. Благодарю вас. Госпожа Ёмоги, помогите молодой госпоже облачиться.
Выходя из-за ширмы, Сэймэй выглядел довольным, только что руки не потирал. Канэмори уставился на него с надеждой.
— Так что же? — торопливо спросил он. — Всё хорошо?
Сэймэй пожал плечами.
— Если говорить о её ранах, то да, всё хорошо. Я не обнаружил следов враждебного колдовства. Но в остальном... Должен вас предупредить, что молодой госпоже грозит большая опасность. Чтобы укротить змею, мне понадобится ваша помощь, однако дело это непростое, и, помогая мне, вы тоже можете пострадать. — Улыбка исчезла из глаз Сэймэя, сейчас он был серьёзен, как никогда.
Канэмори решительно вскинул голову.
— Я готов, — решительно сказал Канэмори. — Ради Саннокими я сделаю всё, что угодно.
— И всё же подумайте хорошенько, — настаивал Сэймэй. — Не хочу пугать вас, но под угрозой может оказаться и ваша жизнь...
— О чём тут думать? — Канэмори с нежностью взглянул на ширму, за которой скрывалась его юная супруга. — Она моя единственная любовь, моя отрада. Если не уберегу её — как я смогу жить?
Его слова ещё не отзвучали в воздухе, а Хиромаса ещё не успел поднести рукав к увлажнившимся глазам, когда пол у ног Канэмори вдруг с треском вздыбился, разломился, и из прорехи, кроша прочные кипарисовые доски, как яичную скорлупу, выплеснулось гибкое, длинное белое тело. Мужчина отшатнулся, пытаясь загородить собой ложе Саннокими, но змея двигалась намного быстрее его. В мгновение ока она обвила его ноги, всползла по нему до плеч и обмоталась живой петлёй вокруг его шеи.
Визг перепуганных женщин слился с яростным шипением гадины. Она и впрямь была огромной — Хиромаса никогда в жизни не видел таких больших змей: толщиной она напоминала колокольную верёвку, а в длину достигала такого размера, что её хвост хлестал по полу у ног пленённого человека, а узкая голова со сверкающими алыми глазами покачивалась напротив его запрокинутого лица. Канэмори успел просунуть руку под петлю змеиного тела, но это не помогло — змея с невероятной силой сжимала его шею вместе с рукой, и искажённое от боли лицо быстро синело.
Хиромаса не взял с собой меча, но небольшой кинжал всегда носил за поясом, на собственном опыте постигнув, что опасность может ждать повсюду. Выхватив оружие, он бросился к змее, но остановился, услышав хрип Канэмори:
— Ма... туш... — Больше несчастный ничего не смог выговорить; змея стиснула кольца так, что голос его пресёкся, и глаза закатились. И всё же Хиромаса на секунду заколебался, вспомнив, что это чудовище — мать Канэмори, и что он просил сохранить ей жизнь; видимо, по той же причине медлил и Сэймэй, замерший с поднятой для заклинания рукой.
— Господин мой! — отчаянно закричала Саннокими. Выскочив из-за ширмы, служившей щитом её стыдливости, и оттолкнув Ёмоги, что пыталась её удержать, она вцепилась обеими руками в змею, душащую её мужа.
Эта сцена так и врезалась в память Хиромасы: мужчина задыхается в живой удавке, юная женщина, одетая лишь в домашние хакама и тонкое хитоэ, рыдает и силится разорвать упругие извивы чешуйчатого туловища, а змея пронзительно шипит и раз за разом впивается клыками в её прекрасные белые руки...
— Нет... — захрипел Канэмори. Усилия Саннокими подарили ему ещё один или два глотка воздуха, но змея не разжимала хватку. Ёмоги, пронзительно крича, колотила чудовище веером, но змея, казалось, даже не замечала её ударов, и веер отскакивал от гибкого пружинящего тела.
Хиромаса занёс кинжал: кем бы ни была эта змея, он не мог допустить, чтобы злобный демон прикончил обоих супругов. Но тут Сэймэй наконец-то вышел из своей странной задумчивости и поднял руки, соединяя пальцы в священный знак.
— Остановись, — произнёс он громко и ясно. — Довольно, Кирико.
Змея повернула голову к заклинателю и громко зашипела, выставив клыки. Раздвоенный язык трепетал в её разинутой пасти.
— Ты однажды уже запятнала себя убийством, — продолжал Сэймэй, — но теперь, прошу, остановись. Не бери ещё один грех на душу. Темные чувства, обида и ревность, привели тебя в это тело. Прояви милосердие — и сможешь в следующий раз возродиться человеком, а не бессловесным гадом.
По мере того, как он говорил, алые глаза змеи тускнели, словно угасало горящее в них пламя. Шипение стихло, страшная пасть закрылась. Змея размотала кольца и соскользнула на пол, выпустив полузадушенную жертву.
Канэмори рухнул на колени, как только ослабли сжимающие его путы. Его лицо ещё было синим, но в помутневшие глаза понемногу возвращалась жизнь. В изнеможении опустилась на пол и Саннокими — она была страшно бледна, и по её искусанным рукам стекала кровь. Ёмоги с рыданиями обнимала хозяйку.
Не глядя на жену, Канэмори протянул руку к змее. Та грозно приподнялась, закачала верхней половиной тела, но он не обратил на это внимания, уставившись в немигающие красные глаза с узкими щелями зрачков.
— Нет, — без голоса выдохнул он. — Не может быть... Кирико?
— Да, — кивнул Сэймэй. — Если не верите, взгляните на её спину.
Канэмори глухо, безнадёжно застонал. На белом туловище змеи явственно выделялось пятнышко — одна-единственная красная чешуйка.
— Она возродилась, как и обещала, — добавил колдун. — Только не ради вас, а ради отмщения за свою погубленную жизнь. Поэтому вы и не смогли быть вместе.
— Кирико... — Канэмори наконец дотянулся до змеи; Саннокими слабо вскрикнула, но змея не попыталась напасть снова. Уродливая треугольная голова приподнялась и легла на протянутую ладонь Канэмори, и Хиромаса задохнулся от ужаса и жалости: из глаз змеи потекли такие же красные, будто кровавые, слёзы.
— Кирико... ох, Кирико... Я столько лет тебя ждал... — Канэмори гладил дрожащими пальцами голову змеи, и слова падали в тишину — хриплые, трудные, переполненные болью. — Прости, что не дождался. Прости меня, Кирико...
Змея приоткрыла пасть, раздвоенный язык быстро скользнул по руке Канэмори в жутком подобии поцелуя. Потом Кирико отвернула голову, изогнулась и кольцо за кольцом втянулась в дыру между разломанных половиц. Из-под дома донеслось глухое шипение — и всё стихло.
— Она не вернётся, — тихо сказал Сэймэй. — По крайней мере, в этой жизни.
Канэмори лежал ничком на полу, содрогаясь от беззвучных рыданий. Хиромаса растерянно стоял над ним.
— Как же так? — пробормотал он. — Если Кирико стала змеёй, то на ком же он женился?
Не ответив, Сэймэй подошёл к женщинам. Саннокими дрожала, по её пепельному лицу катились мелкие капли пота. Колдун осторожно взял её за руку и покачал головой при виде отметин от змеиных клыков. Вокруг ранок уже расползались синие припухшие пятна.
— Мой наставник был не только гадателем, но и физиогномистом, — негромко сказал Сэймэй. — Он учил меня читать знаки на лицах людей. Лицо госпожи говорит о том, что она родилась в день мыши. А сорок девятый день после смерти Кирико был днём змеи.
— Но как же Доман? — напомнил Хиромаса. — Он ведь сказал...
— В том-то и дело, — вздохнул Сэймэй. — Доман сказал, но никому даже в голову не пришло проверить его слова. Отец Саннокими на радостях забыл осведомиться, в какой день почила первая жена Канэмори, а счастливый жених не спросил, точно ли Саннокими родилась в день змеи. А может быть, и спросил — но только у неё самой?
Саннокими низко опустила голову.
— А родинка? — не сдавался Хиромаса.
— Для чего, как ты думаешь, я испросил разрешения на осмотр? Пятнышко на спине Саннокими — это не родинка. Это ожог. — Сэймэй перевёл взгляд на Ёмоги. — Ваша работа, не так ли? Кого ещё госпожа могла попросить о помощи в таком деликатном деле?
Служанка судорожно сжала губы, но застывшее лицо выдавало её.
— Вам лучше уложить госпожу на постель, — сухо сказал Сэймэй. — И известить господина о несчастье, постигшем его дочь. Лекаря можете не звать, он тут ничем не поможет.
Ёмоги всхлипнула, прижимая рукав к лицу, но пересилила себя. Поддерживая молодую госпожу, она помогла ей перебраться на ложе, накрыла одеждами и поспешно вышла из комнаты. Саннокими проводила её взглядом, затем испуганно посмотрела на Сэймэя.
— Если вам есть в чём признаться мужу, — очень мягко сказал колдун, — то стоит сделать это сейчас.
Он наклонился над Канэмори и потряс его за плечо.
— Господин Канэмори, пожалуйста, возьмите себя в руки. Ваша супруга при смерти и нуждается в вас.
— Моя... супруга?.. — Канэмори выпрямился и повёл вокруг блуждающим взглядом.
— Как бы то ни было, а вы всё-таки обменялись брачными чашами. По крайней мере, выслушайте её, пока у неё ещё остались силы. Позвольте ей облегчить душу.
У Канэмори был вид человека, не вполне сознающего, на каком свете он находится. Но, повинуясь нажиму Сэймэя, он нашёл в себе силы подойти к ложу жены. Неловко присев рядом, он с какой-то растерянной нежностью погладил спутанные волосы Саннокими, а та смотрела на него с мольбой в глазах. Её истерзанные, распухшие руки бессильно лежали поверх одежд, нежные губы дрожали, не смея выговорить имя мужа.
— Сэймэй, — шепнул Хиромаса, — неужели она умрёт?
Вместо ответа Сэймэй взял его под локоть и отвёл в угол.
— Мне придётся отлучиться, — быстро сказал он. — Всё, что она расскажет, я и так примерно представляю себе. Но ты побудь с ними, пока меня нет.
— Что мне делать?
— То, что захочешь. То, что сочтёшь нужным. Откуда мне знать? За всё время, что мы знаем друг друга, ты уже мог бы понять, что бывают такие моменты, когда судьба держит тебя за руку — именно тебя, Хиромаса. Сейчас твоё присутствие поможет им больше, чем все мои заклинания.
— Но ты, — Хиромаса не сразу решился выпустить его рукав, — ты ведь спасёшь её?
— А вот это зависит уже не от меня. Не только от меня. — Сэймэй легонько подтолкнул его к супругам и отодвинул фусума. — Всё, я пошёл.
Через полминуты после того, как он исчез — быстро и бесшумно, как дикий зверь в зарослях — в покои вбежал отец Саннокими.
***
— Это было на празднике святилища Камо, два года назад... Вы не помните, наверное, а ваша повозка тогда стояла рядом с нашей, и я смотрела на вас из-под занавески. Вы были так печальны, а мне хотелось увидеть вашу улыбку...
Голос Саннокими шелестел сухим осенним листком, ломким, невесомым, и Хиромаса поневоле напрягал слух, чтобы расслышать, что она говорит. Уважение к чужим тайнам не позволяло ему придвинуться к самому изголовью, рядом с отцом и мужем умирающей, любопытство и наказ Сэймэя не давали отойти подальше.
— Старшая сестра Ёмоги когда-то служила в вашем доме, от неё мы и узнали вашу историю. Я поняла, почему вы так грустны и одиноки... Но ваша жена... если она действительно вернулась в мир людей, то было жестоко с её стороны заставлять вас так долго страдать... Так я подумала, услышав тот рассказ. И мне стало ещё больше жаль вас.
Канэмори не пошевелился. Он сидел очень прямо, и по его лицу ничего нельзя было понять.
— А потом я случайно узнала, что ваша супруга почила всего за несколько седмиц до моего рождения. И тогда... — Саннокими прикрыла глаза от стыда. — Вы вправе презирать меня, господин мой, за этот обман... Но если бы вы видели себя со стороны, вы, наверное, поняли бы, почему я решилась на это дело. Любая женщина поняла бы...
Она сделала движение, словно хотела приподняться, но не смогла. Казалось, весь остаток её сил ушёл на этот рассказ.
— Ёмоги разузнала у сестры приметы вашей покойной жены и выжгла у меня на спине такую же родинку. Потом мы подкупили бродячего гадателя... — Саннокими зажмурилась, две прозрачные капли выбежали из-под её сомкнутых век и исчезли, потерявшись в густых волосах. — Стоит ли говорить дальше, господин мой? Я совершила ужасный поступок и расплачиваюсь за свои грехи. Но раскаиваюсь лишь наполовину, потому что даже несколько дней рядом с вами стоили этих страданий.
Её голос пресёкся. На миг Хиромасе показалось, что она лишилась чувств, но Саннокими опять открыла глаза и взглянула на безмолвного Канэмори.
— Господин мой... — прошептала она. — Вы... простите меня?
Канэмори отвёл глаза.
— Мне очень жаль, — выговорил он надломленным голосом. И, поднявшись, быстро вышел из комнаты.
Саннокими судорожно вздохнула и ничего больше не сказала. Её отец, кажется, вообще не заметил исчезновения зятя. Словно помешавшись от горя, он смотрел в одну точку перед собой, чуть покачиваясь взад и вперёд, потом, очнувшись, обратил серое лицо к Хиромасе.
— Где же Сэймэй? — с отчаянием выкрикнул он.
— Он скоро придёт, — твёрдо сказал Хиромаса. — Он всегда приходит вовремя. Крепитесь, помощь уже близко.
Начальник управления дворцового стола с сомнением покачал головой и начал гладить израненные руки дочери — а Саннокими смотрела на дверь, за которой скрылся её муж, и казалось, что с этим взглядом из неё уходит жизнь, убегает тонкой струйкой, как вода из часов.
Хиромаса встал. Может быть, её взгляд и толкнул его выйти в ту же дверь, может быть, это было его собственное желание — он уже не разбирал. Как и не разбирал, куда несут его ноги по молчаливому, придавленному горем дому, пока не вышел на наружную галерею, огибающую пруд и цветник.
Канэмори стоял там, навалившись на перила. Вода в пруду кипела от дождя. Хиромаса подошёл ближе; Канэмори смотрел вниз и, судя по его лицу, жалел, что пруд слишком мелок и в нём нельзя утопиться.
— Госпожа ждёт вас, — сказал Хиромаса. Канэмори помотал головой.
— Я не могу.
— Неужели вам не жаль её?
— Жаль, — Канэмори оттянул воротник носи, словно узорчатый шёлк душил его. — Очень жаль.
— Тогда скажите ей хотя бы об этом. Скажите, что прощаете её за обман.
Канэмори горько скривил губы.
— Обман? Как это легко для вас... Я столько лет жил ожиданием этой встречи, а теперь чувствую, что у меня из-под ног исчезла опора... Как она могла?
— Если бы даже Саннокими не затеяла эту игру, Кирико всё равно уже стала змеёй. — Хиромаса заколебался, стоит ли говорить ему об этом, но лишь на мгновение. — Вы не знали, но смерть вашей матушки не была естественной. Похоже, что Кирико задушила её, мстя за перенесённые при жизни страдания. Очень жаль, что её гнев на свекровь оказался сильнее, чем любовь к вам, — но Саннокими в этом никак не виновата.
— Понимаю, — с трудом проговорил Канэмори. — Я и не виню её, просто... просто она не та, кого я любил все эти годы.
— А кого же вы любили? — не удержался Хиромаса. — Змею?
Канэмори вскинул голову, и в его потухших глазах блеснул гнев.
— Я любил мою Кирико! Человека, а не чудовище!
— Вы любили своё представление о ней, — Хиромаса поймал себя на том, что тоже повышает тон. — Вы тосковали по кроткой горлице, а сами даже не знали, какие страсти живут в её сердце!
Он ничего не мог с собой поделать. Он знал, что с человеком, которого постигло такое крушение надежд, надо говорить мягче — но против воли вместо ласковых увещеваний на язык выскакивали колючие и едкие слова. Где-то в горле ворочался горячий комок: он ведь помнил сам, каково это — влюбляться в образ, созданный собственным воображением и жаждой красоты... и каково потом видеть, как сквозь черты вымышленного идеала прорастает демонский лик.
— То, что вы любили, — всего лишь ваши воспоминания, господин Канэмори. Бесплотный образ, мираж, пустышка. И этой пустышкой, этой сброшенной змеиной шкуркой вы сейчас прикрываетесь от правды — потому что вам страшно признать, что вы прожили восемнадцать лет среди миражей!
— Я... — Канэмори задрожал, вцепившись руками в перила. — Я ждал мою жену...
— Ну вот, вы её дождались. А дальше-то что?
Ответом был стон. Не рыдание даже — глухой, животный звук невыносимой муки. Хиромаса опомнился. Как бы он ни был сердит на Канэмори за его малодушное бегство, сейчас не стоило растравлять свежие раны.
— Простите, — с искренним раскаянием проговорил он. — Я был груб и говорил непозволительные вещи. Но если начистоту... сколько можно жить в прошлом? Разве в вашем настоящем нет ничего, что вам дорого?
Канэмори медленно покачал головой.
— А как же Саннокими? — тихо спросил Хиромаса.
— Она не... — начал Канэмори. И умолк, не договорив.
— Да, она не та, кого вы любили восемнадцать лет. Вы любите её всего месяц. И что с того? Любовь не меряется годами.
— Но я думал, что женюсь на Кирико! А она...
— Незнакомка, — вздохнул Хиромаса. — Женщина, которую вам предстоит ещё долгие годы изучать. Вы не поверите, господин Канэмори, но так обычно и женятся. Никто из моих знакомых не мог похвастаться тем, что взял в жёны даму, которую знал восемнадцать лет.
— Она обманула меня, — эти слова Канэмори произнёс чуть слышно, будто сам сомневался — стоит ли им звучать? — Использовала мою любовь... подделала её...
— Да. И это потребовало от неё больше смелости, чем вы можете себе представить. Она ведь рисковала всем своим будущим, зная, что в случае неудачи её ждёт позорный развод. Она отважная женщина, господин Канэмори. Я видел её отвагу сегодня, и... — Хиромаса с трудом удержал голос ровным, — честно говоря, я удивляюсь вашей слепоте.
Взгляд Канэмори так и обжёг его, но изумления в этом взгляде было больше, чем гнева.
— Господин Канэмори, я понимаю, что вы сейчас обижены на неё. Но обиды проходят... а жизнь продолжается. Эти восемнадцать лет уже не вернуть. Но вы ещё можете быть счастливы, если... если хоть раз оторвёте взгляд от прошлого и посмотрите на женщину, которая вас любит больше жизни!
Канэмори отвёл глаза.
— Какое ещё счастье? — глухо сказал он. — Она ведь умирает...
Хиромаса открыл рот и молча закрыл. Глотнул сырой душный воздух.
— Вы... — проговорил он, насилу вернув себе дар речи. — Вы что же, боитесь ответить на её чувства лишь потому, что ей недолго осталось? Да чего тогда стоят ваши клятвы верности, ваши брачные обеты? И чего стоит ваше мужество, если женщина оказалась храбрее вас?
Он умолк, захлебнувшись возмущением, — но Канэмори, кажется, хватило и того, что было сказано. На его бледных щеках проступила краска, он шевельнул губами, словно хотел ответить, — но вдруг резко повернулся и бросился в дом.
Хиромаса поспешил за ним. Никуда не сворачивая, рывками распахивая двери, Канэмори бежал на женскую половину — и у покоев Саннокими они столкнулись нос к носу с Сэймэем.
***
— Это лекарство для госпожи. — Сэймэй осторожно, по капле, переливал содержимое крошечного флакона в чашку с водой. — Но лекарство особое.
— Оно поможет ей? — Канэмори ещё слегка задыхался от бега.
— Это зависит от вас.
Сэймэй убрал флакон и с чашкой в руках повернулся к Канэмори.
— Снадобье действует лишь в том случае, если его выпивают два человека вместе. Два любящих друг друга человека. — Он вскинул ладонь, предвосхищая вопрос. — Нет, родительская и дочерняя любовь в счёт не идёт. Разделить это питьё с госпожой может лишь тот, кто любим ею и любит её. В противном случае лекарство обернётся ядом.
Саннокими уже не могла говорить, но глаза её не отрывались от лица мужа. Но в них больше не было мольбы — только спокойная и чистая радость. Если Канэмори откажется, понял Хиромаса, она умрёт так же спокойно и без жалоб, с улыбкой на губах — и от этой мысли его бросило в холодный пот.
Канэмори глубоко вздохнул и протянул руку.
— Вы уверены? — Сэймэй не спешил отдавать ему чашку.
— Я уже говорил вам, — Канэмори говорил хрипловато, но твёрдо, — что ради своей жены сделаю что угодно. Я не отказываюсь от своих слов, господин Сэймэй. Лекарство, прошу вас.
Почти незаметная улыбка скользнула по лицу колдуна, обозначилась тенью в уголках губ — и скрылась. Он опустил чашку на ладонь Канэмори и с лёгким поклоном отодвинулся.
Когда тот придвинулся к ложу жены, все присутствующие в комнате перестали дышать. Даже Сэймэй как будто напрягся, глядя, как Канэмори подносит чашку к губам Саннокими — а потом быстро, залпом, допивает оставшуюся половину.
С полминуты казалось, что ничего не изменилось. Канэмори стоял на коленях у изголовья жены, вглядываясь в её восковое лицо... а потом вдруг схватился руками за горло и упал рядом с ложем.
Хиромаса ахнул и подскочил к ним. Канэмори, задыхаясь, корчился на полу, царапал циновки, как в приступе страшной боли. Все краски жизни сбежали с его лица, словно движение крови в теле уже остановилось. И в то же время на лицо Саннокими возвращался румянец, тяжёлое дыхание умирающей становилось всё ровнее, и страшные отметины змеиных зубов сглаживались и бледнели.
— Сэймэй! — крикнул Хиромаса. Он беспомощно поддерживал голову Канэмори, чтобы тот в корчах не расшиб себе затылок. — Что ты наделал?
Колдун не сдвинулся с места, спокойно наблюдая за агонией мужа и выздоровлением жены.
— Не бойся, Хиромаса, это не яд. Менять кожу, в которой прожил восемнадцать лет, — дело трудное.
Пока он говорил, Канэмори содрогнулся в руках Хиромасы, отчаянным усилием повернулся на бок и...
Выплюнул на циновку здоровенного чёрного паука.
Ёмоги завизжала, а отец Саннокими позеленел и отодвинулся подальше. Канэмори перестал биться, закашлялся и обмяк.
— Вот и всё, — весело сказал Сэймэй. Небрежно взмахнул веером, и паук рассыпался кучкой серой пыли.
Хиромаса провёл ладонью над губами и носом Канэмори — тот был без сознания, но дышал свободно.
— Что всё это значит? — устало спросил он.
— Что всё хорошо, что хорошо кончается, — Сэймэй обворожительно улыбнулся и повернулся к хозяину дома. Тот уже справился с потрясением и едва не плакал от радости, глядя на мирно спящую дочь. — Теперь всё будет в порядке. Госпожа, должно быть, проснётся к вечеру или завтра утром, а господин проспит до следующего полудня. А когда они проснутся, то оба будут здоровы. С остальным им придётся разбираться самим, но, думаю, они справятся и без нас.
Отец Саннокими начал благодарить его прерывающимся голосом. Сэймэй вежливо покивал и примерно на середине тирады потихоньку шмыгнул в дверь, поманив Хиромасу за собой.
***
— Признайся, ведь это снадобье подействовало бы в любом случае? — допытывался Хиромаса, пока они шли к повозке.
Сэймэй смешно покрутил носом.
— С тобой стало совсем неинтересно, Хиромаса. Всё-то ты знаешь наперёд.
— Я тебя знаю и твою хитрую лисью морду! Да и где это видано — зелье, которым можно лечиться только вдвоём?
— А вот тут ты не прав, — Сэймэй наставительно поднял палец. — Если бы они выпили его порознь, оно бы не сработало.
— Это почему же?
— Потому что оно не лечит от ран и яда. Оно переносит яд от больного к здоровому.
Хиромаса остановился от удивления.
— Так ты всё-таки отравил Канэмори?
— Не его самого, что ты! Всего лишь демона, который в нём жил. Понимаешь, это снадобье нельзя применить на двух случайных людях. Между ними должна быть связь... не обязательно любовная, тут ты меня раскусил. Но глубокая и сильная. Такая связь была у Канэмори с Саннокими, а значит, и у демона внутри него.
— Выходит, тот паук — демон?
— Его форма. Его воплощение. Назови как хочешь, суть одна.
— Но как же так... — Хиромаса потёр лоб ладонью. — Все эти годы Канэмори носил в себе демона и не знал об этом?
— Чему ты удивляешься? Демонов порождают людские чувства и желания. Канэмори восемнадцать лет носил в себе чувство вины, горе, одиночество... подавленное вожделение к женщинам, которыми он запрещал себе увлекаться. Вот почему каждый год, в день смерти Кирико, когда эти скрытые чувства набирали силу, Канэмори видел кошмарные сны и плевался пауками, к ужасу своего домоправителя. И то, что он за столько лет не нашёл себе жены по сердцу, а тосковал по умершей — тоже вина этого демона.
— Но ты рисковал, Сэймэй. — Хиромаса покачал головой. — Яд ведь мог передаться Канэмори, а не демону.
— Мог, — признался Сэймэй. — Но я понадеялся на тебя.
— На меня?
— Не знаю, о чём вы беседовали с ним за время моего отсутствия, но по возвращении я увидел совсем другого человека. Честно говоря, я решился применить это снадобье лишь тогда, когда посмотрел в его глаза. Он поверил в свою любовь — это его и защитило.
Они подошли к повозке. Бык жевал траву, мерно двигая челюстями. Хиромаса оглянулся и только сейчас заметил, что чего-то недостаёт.
— Сэймэй! А где Тамон?
— Я его отослал с поручением, — Сэймэй тоже начал оглядываться. — Задерживается, лентяй...
У повозки что-то шлёпнулось. Хиромаса обернулся: Тамон, лёгок на помине, сидел подле колеса, непривычно надутый и молчаливый.
— Опять купался по дороге? — укорил его Сэймэй, доставая из-за пазухи лист бумаги. Тамон посмотрел на хозяина с невыразимой обидой, разинул рот и выплюнул на подставленный лист ещё одного паука, вдвое больше первого.
— Сэймэй! — возмутился Хиромаса. — Ну, сколько можно возиться со всякой дрянью? Хватит с меня пауков на сегодня!
— Извини, Хиромаса, — Сэйэмй быстро завернул слабо шевелящегося паука в кулёк и спрятал в рукав. — Понимаешь, я ведь обещал Канэмори, что не трону её. Но и оставлять её в доме теперь нельзя.
— Что? — Хиромаса проводил свёрток изумлённым взглядом. — Ты хочешь сказать, что вот это — его мать?
Сэймэй печально кивнул.
— Мне сразу показалось неправдоподобным, чтобы свекровь, благополучно сжившая со свету невестку, после смерти переродилась в ревнивого духа и преследовала новую жену сына. Как бы она ни ненавидела Кирико, после кончины невестки эта ненависть должна была ослабеть. Другое дело — материнская любовь... — Он тяжело вздохнул. — Просто удивительно, до чего страшные формы она может принимать. Эта женщина воспитывала сына в одиночку, не чаяла в нём души, сосредоточила на нём все свои радости и горести. И ей, конечно, хотелось всегда оставаться единственной женщиной в его жизни. Поэтому она изводила Кирико, поэтому мучила своих служанок, одновременно толкая их в объятья сына и ревнуя к нему. Она душила сына своей любовью и ревностью. И вот какое обличье она получила после смерти — паучиха, пожирающая своё потомство.
— Она пожирала пауков Канэмори...
— Да, до сих пор ей этого хватало. Чувство вины, боль, тоска, неутолённое желание — она просто упивалась этим. Ведь именно этого она хотела при жизни — чтобы сын принадлежал ей безраздельно. Но теперь всё переменилось, и Канэмори больше не станет подкармливать её своим одиночеством. А тогда, боюсь, от голода и злобы она может превратиться во что-нибудь более неприятное и подпортить молодожёнам жизнь. Так что я отвезу её к святым отцам на Хиэй, пусть совершат над ней моление, чтобы она переродилась в лучшем облике.
— ...Одного только не понимаю, — сказал Хиромаса, когда они уже усаживались в повозке. — Как же вышло, что Канэмори узнал в Саннокими черты Кирико?
Сэймэй тихонько засмеялся.
— Полно, Хиромаса, неужели ты думаешь, что спустя столько лет он хорошо помнил, как выглядела Кирико? Его память хранила лишь образ, созданный любовью. Иными словами, Канэмори давно уже тяготился одиночеством и так хотел найти себе жену, что узнал бы Кирико в любой девушке, даже не столь красивой, как Саннокими. Собственно, как только он услышал от Домана, что Кирико возродилась в Саннокими, его сердце уже было связано сю.
— Теперь ясно, — кивнул Хиромаса. — В душе он назвал эту девушку Кирико, и она стала бы для него Кирико в любом случае. Родинка была лишь последним штрихом, а внешность и вовсе не имела значения.
— Да, ты всё правильно понял. — Сэймэй вздохнул с деланной грустью. — Увы, где же тот Хиромаса, что задавал тысячи вопросов и жаловался, что у него болит голова от моих рассуждений?
— Ну, знаешь ли, — Хиромаса развёл руками. — Люди меняются...
— Да, как змеи всю жизнь меняют кожу.
— И всё-таки остаются прежними. Да, Сэймэй?
Сэймэй поднял голову, и его глаза лукаво, опасно блеснули в полумраке повозки.
— Да, — сказал он шёлковым голосом. — Да, Хиромаса.