Work Text:
Хуа Чэн рад, что формально мёртв.
Причин тому масса. Основная, разумеется, состоит в том, что он может при необходимости защищать Се Ляня, не щадя себя: двум смертям не бывать, а одну он миновал сотни лет назад. Давно мёртвое тело восстановится, заживёт, исцелится. На крайний случай — развеется россыпью бабочек, и, видит его бог, Хуа Чэн сделает всё, чтобы до этого не дошло, чтобы не пришлось вновь оставлять Се Ляня одного, пока он не возвратит силы. Но крайний случай на то и крайний, а Се Лянь милостив: он простит ему его слабость.
Вторая по значимости причина парадоксальна и иронична: его мёртвость означает вечность. Он не увянет, не усохнет смертным цветком, возложенным на алтарь бессмертного божества. Он может оставаться подле него столько, сколько ему позволят, может любить навсегда юное крепкое тело, зная, что никогда не оскорбит его взор своим теряющим молодость. Он не станет причиной слёз утраты, когда неминуемо испустит дух, ведь это с ним уже случилось.
Есть и причины куда менее существенные, но всё равно приятные. Например, то, что мёртвое всегда внушает в души иррациональный страх. Хуа Чэн упивается ужасом в глазах ничтожеств, будь то людишки, которым приходится напомнить, в чьи владения они забрели и по чьим правилам здесь ведётся игра, или небожители средней руки, наслушавшиеся страшилок об Искателе Цветов под Кровавым Дождём, который по воле прихоти погубил десятки богов и которого не уничтожить ни одним оружием: он и так мёртв.
Хуа Чэну нравится могущество, пришедшее со смертью. Его пришлось выгрызать, выбивать, вымучивать, но он бы и толики его не добился, останься случайно жив. Сиротливому ничтожному мальчишке-уродцу это было не по силам. Но если мальчишка вдруг оказывается мёртв, ему нечего терять, кроме разве что своей дарующей силы любви, и втоптать его в грязь куда сложнее. Непревзойдённого же — и вовсе невозможно.
Но есть одна причина, в которой Хуа Чэн по доброй воле никогда бы не сознался, до того смешна она и нелепа: он рад, что не может краснеть.
Хуа Чэн и в живые свои годы был бледен и от природы, и от вечного недоедания, но нынешняя белизна его кожи непоколебима. Её не целует солнце, если не считать ласковых касаний губ солнца личного, персонального, не окрашивает её и цвет смущения. Как бы лихорадочно ни бурлил за грудиной водоворот эмоций, на лице его это не отражается. Исключение разве что облик юноши, с такой щепетильностью создаваемый как можно более человечным, но в нём он может позволить себе то, что не позволяет в истинном, пусть и использует это нечасто.
Хуа Чэн дразнит Се Ляня, распаляет, волнует своей игривостью. Он глядит, как тот трогательно заливается румянцем от его фривольных слов, как, даже проявляя инициативу, не может совладать со смущением, как жарко краснеют его щёки в моменты разделённого на двоих наслаждения, и в это же время благодарит судьбу за то, что сам бледен мертвецки, ибо знает: будь он жив, рядом с Се Лянем краснел бы непрестанно, словно всё тот же очарованный подросток.
Потому что его высочество неприкрыто нежен и до невозможного ласков и смотрит с таким обожанием, что хочется не то бессильно зажмуриться в ожидании, когда он наконец отведёт глаза, не то взмолиться, чтобы оно не покинуло его взгляд вовек. Он робко, но уверенно говорит о любви, наполняя замершее сердце ребяческим восторгом, и обнимает со спины тепло и крепко, пробуждая смущающие, драгоценные воспоминания о том, первом объятии и вновь пуская вдоль позвоночника сладкую дрожь. Он вверяет себя открыто и без страха и столь же преданно дарит удовольствие сам, и, млея в его сильных бережных руках, Хуа Чэн чувствует себя живым как никогда, пусть даже кровь застыла в жилах и не может прилить к щекам.
— Саньлан — моя любовь, — произносит Се Лянь бесхитростно и честно, едва отдышавшись, и, протянув руку, ласкает его щеку.
Хуа Чэн льнёт к нежной ладони, и тогда улыбка Се Ляня вдруг счастливо ширится, а Хуа Чэн вопросительно вскидывает брови:
— Что?
— Люблю видеть, как ты краснеешь, — выдыхает Се Лянь.
У Хуа Чэна внутри всё тревожно сжимается.
— Я не... Гэгэ, я не могу краснеть.
— Почему же? — изумляется Се Лянь.
— Я не живой, — мягко отвечает он. — Сердце не бьётся, кровь не циркулирует. Нечему приливать к щекам.
Се Лянь хмурится, но поглаживать скулу не перестаёт.
— Но ведь ты и не совсем мёртв. Ты тёплый и... — он осекается, вмиг заливаясь румянцем. Рвано вдохнув, продолжает: — И сомневаюсь, что мы могли бы столько раз заняться любовью, если бы... если бы кровь не приливала... туда, куда ей следует приливать.
Хуа Чэн не в силах сдержать тихий смех, не в силах сдержать и порыв податься ближе, осыпать поцелуями горящие щёки. Отстранившись, он говорит:
— Заставить кровь прилить куда нужно, чтобы доставить его высочеству наслаждение, совсем несложно, как и заставить кожу сохранить следы, которыми он порой хочет одарить меня в порыве страсти.
Взгляд Се Ляня вспыхивает возбуждённым огнём, но щёки пунцовеют ещё сильнее. Хуа Чэну хочется его румянец сцеловать, собрать языком по каплям, точно сахарный нектар, но он заставляет себя сдержаться и добавляет:
— Однако для этого мне приходится приложить пусть ничтожно малые, но усилия. И я определённо точно не позволял себе краснеть.
— Почему нет?
— Где это видано, чтобы непревзойдённый князь демонов краснел? — фыркает Хуа Чэн.
— А как насчёт бога? Богу можно краснеть? — спрашивает Се Лянь с улыбкой.
Хуа Чэн не находится с ответом. Разумеется, можно. Богу дозволено всё. Дозволено касаться нежно или грубо, брать Хуа Чэна как только пожелает или и пальцем не шевелить, раскинувшись на постели, пока он осыпает его ласками, услаждать слух словами, каких Хуа Чэн редко ощущает себя достойным, и млеть от комплиментов. И уж тем более дозволено краснеть.
Се Лянь вдруг прыскает, будто сдерживаться и дальше выше его сил, и тянет к нему руки, обнимая за плечи.
— О, милый мой... Ты правда не знал? — раздаётся у уха тихое, нежное, но отчего-то полное неприкрытого веселья. — Милый, милый Саньлан!
Отстранившись, Се Лянь ловит его взгляд своим, лучащимся нежностью не меньшей, чем закралась в голос. Хуа Чэна от этого словно изнутри щекочут крылышками бабочки.
Се Лянь же продолжает, гладя его плечи:
— Прости, что приходится это говорить, но ты краснеешь. Хочешь ты того или нет, осознанно или нет, но краснеешь, клянусь! Когда целую тебя, когда ласкаю, но особенно сильно, когда говорю, как сильно люблю... И мне так дорого видеть, что не один лишь я смущаюсь, но и сам могу смутить непревзойдённого князя демонов. Прошу, не лишай меня такой возможности!
Хуа Чэн сглатывает и прикрывает глаз. Пальцы касаются плеч мягко и ненавязчиво, и такое же мягкое и ненавязчивое тепло он наконец ощущает лицом. И как он мог столько времени его не замечать?
— Я бы никогда не позволил себе отнять у гэгэ то, что ему дорого, — наконец давит он из себя, так и не решаясь открыть глаз и взглянуть на Се Ляня.
Улыбка жмётся к его губам раз, другой, скользит к щекам, полыхающим — полыхающим, гуй их дери! — огнём, осторожно касается век, и тихий смех вновь ласкает слух.
— Саньлан так красив, — тихо говорит Се Лянь. — А когда смущён, ещё красивее.
Хуа Чэн тихо стонет от досады вперемешку с нежностью. Он знает, что, раз раскрыв, как смущается собственного смущения, обречён на ласку ради оного. Хуа Чэн сказал бы, что сам подписал себе смертный приговор, но он уже мёртв, пусть причин для радости от этого факта у него стало на одну меньше. Достоинств у бытности мёртвым в любом случае несравнимо больше: как минимум, он не сможет умереть от смущения. Это было бы до ужаса неловко.