Work Text:
— А как же свобода? Неужели свобода для вас ничего не значит?
О, Брут много времени провёл, думая над этим вопросом и разглядывая неровные буквы на своём предплечье. Он быстро пришёл к выводу, что его соулмейт, скорее всего, не из Полиса. Здесь такие вещи раньше даже не обсуждались. Что-то подобное мог выдать разве что Икар, но с ним Брут уже был знаком и своё общение они начали явно не с этой фразы. Поэтому, видя перед собой изгоя, за которым наблюдал последние несколько дней, Брут даже не удивляется. И ответ у него готов давным давно.
— Мы сами определяем меру своей свободы, — произносит Брут, замечая, как изгой кривится от его слов. Судя по всему, не ему одному тут не нравится фраза, волею судьбы оказавшаяся отпечатанной на руке.
Бродяга от ответа браслетника готов зарычать. Как же бесит! Эту фразу он предпочёл бы никогда в жизни не слышать. Зря что ли забивал этот идеально ровный, аккуратный почерк, раздражающий до трясучки, татуировкой на всё предплечье? Лишь бы не видеть этого бреда. Вот уж кто-кто, а браслетник ему в соулмейты точно был не нужен. А такую херню мог ляпнуть только он. Нормальные люди такой чуши собачьей не скажут, очевидно.
А ведь даже немного обидно. Браслетник красивый. Идеальный и правильный, притягательный и одновременно с этим бесящий до зубного скрежета. Ну какой же тупой. Нацепил на себя ошейник и называет это свободой, смешно. Бродяга злится, сам до конца не понимая, почему. Потому что всё пошло не совсем по плану? Потому что не все браслетники способны понять и принять, то, что он пытается им предложить? Или потому что этот конкретный браслетник цепляется за свой ошейник и отказывается снимать его?
По крайней мере он тоже не готов к бессмысленной бойне, ради того, чтоб отстоять свои идеалы. Что ж, может быть не такой уж он и тупой, может быть с ним можно договориться. Удалось же с Икаром в конце концов. Бродяга уже готов протянуть руку, если не для примирения, то хотя бы для временного перемирия, видя свои же страхи и сомнения на лице браслетника. Но это хрупкое, почти установившееся перемирие рушится от одного выкрика. Рушится и утягивает за собой в воронку разрушений Барда. Бродяга падает на колени возле его тела, переставая воспринимать действительность, словно марионетка следуя туда, куда его направили.
Происходящее дальше сливается в неразборчивую мешанину из лиц, голосов и образов. Единственное, что удаётся увидеть чётко — полные боли зелёные глаза, смотрящие на него откуда-то из толпы. А после всё погружается во тьму.
***
Брут смотрит на своё полностью чистое предплечье, и в голове бьётся лишь одна мысль. Хочется достать где-нибудь чернил и выводить на руке ставшую, оказывается, такой необходимой и родной фразу. Выводить раз за разом, таким же неаккуратным, корявым почерком, выводить до тех пор, пока она не отпечатается там и не останется навсегда.
Брут смотрит на совершенно безэмоционального Персея, потускневшего, утратившего блеск своих невероятных глаз, совершенно точно переставшего быть собой, а в голове бьётся лишь одна мысль. Хочется плакать. Потому что это всё бесполезно. Надпись на руке не вернёт ему Бродягу. Бродяга умер, когда на его запястье оказался браслет. Тогда же руку Брута пронзила адская боль. Как будто надпись тогда не просто исчезла, как будто её вырвали вместе с кожей, а заодно и с половиной сердца.
Тесей явно о чём-то догадывался, отправляя Персея жить к нему. Лучшего наказания за то, что Брут не сумел выполнить приказ, было и не придумать. Видеть его каждый день, разговаривать с ним, спать под одной крышей, иногда, когда становится слишком тяжело, оказываться в его объятиях (достаточно ведь просто попросить, он не станет задавать лишних вопросов), иногда даже плакать, уткнувшись ему в плечо, в те редкие моменты, когда и браслет не в состоянии помочь. Настоящий Бродяга такого, наверное, не позволил бы, возмутился, отпихнул "чёртового браслетника" от себя, нарычал на него и пригрозил ножом, но у Брута есть только этот Бродягозаменитель и, честно говоря, сравнивать ему особо не с чем, настоящего Бродягу он, практически, не знал. Они и знакомы-то толком не были... Пара дней наблюдений со стороны Брута, пара минут личного общения, за которые они успели сначала почти подраться, прерванные лишь Бардом, потом почти помириться с его же подачи и... Всё. Дальше только браслет на запястье изгоя и боль. Почему он вообще должен страдать из-за человека, которого почти не знал?..
Интересно, если бы эта дурацкая связь не существовала, было бы Бруту вообще какое-то дело до этого парня? Хочется, конечно, верить, что нет, но... Он притягивал взгляд, даже когда Брут ещё не особо представлял, кто он такой. Его вдохновлённость своими идеалами, его хищные черты лица, его пронзительные горящие голубые глаза, всё это привлекало Брута: чем-то похоже на Икара и одновременно с этим слишком необычно, слишком не по-полисовски. В то же время это и раздражало. Что ж... Теперь раздражать было нечему: черты смягчились, глаза потухли, ни вдохновленности, ни идеалов не осталось и в помине. Что хотел, то и получил, наслаждайся.
Пару раз Брут в порыве эмоций даже пытается сорвать с руки изгоя браслет, душащий почему-то не только носителя, но и самого Брута. Но всё бесполезно. Тесей установил на браслеты изгоев особый протокол, позволяющий снимать их исключительно Правителю. Брут таковым точно не является. А ещё он не является Икаром и об этом жалеет в такие моменты особенно сильно. Икар бы точно справился, а вот он не может взломать браслет Персея. И не может ответить "почему" даже самому себе. Действительно ли ему не хватает умений взломать протокол, установленный даже не Икаром, или дело в том, что он просто не может снова ослушаться Тесея и пойти против него?
Хочется верить, что Бродяга всё-таки не умер, что он ещё где-то там в глубине этих потухших глаз, жив и пытается вырваться на свободу. Хочется верить, что он дождется того момента, когда у Брута хватит сил ему помочь. Хочется верить, но с каждым днем верится всё меньше...
***
Даже несмотря на допущенную им "оплошность" с Икаром (по мнению Тесея, разумеется, сам Брут об этой "оплошности" не жалеет ни на секунду, но знать об этом ему не обязательно), Брут спустя некоторое время занимает пост первого помощника Архонта. Он по-прежнему удобен и послушен, идеальный винтик системы, готовый поддерживать её до самого конца. Так думает о нём Тесей и Брут не собирается его в этом разубеждать, пока не получит то, чего добивался.
Став, наконец, Правителем, Брут ни на секунду не сомневается в том, что сделает первым, после передачи всех документов и официального вступления в должность. Когда этот бесконечный день с бесконечными церемониями заканчивается, Брут находит нужный протокол и несётся домой на всей возможной скорости. Встречающий его Персей моментально оказывается схвачен за руку. Так неожиданно, что даже на его вечно спокойном лице мелькает толика удивления. А может новоиспеченный Правитель просто хочет так думать... Не важно. Сейчас это не важно. Хочется верить, что Бродяга там внутри всё-таки дождался его.
Сняв браслет, Брут замирает в ожидании, вглядывается в лицо Персея, пытается разглядеть там Бродягу и до дрожи боится опустить взгляд на своё предплечье.