Work Text:
Первое, что Винсент помнит — жар, от которого бросает в дрожь, и горечь, облюбовавшую границу между метафорой и явью. Обжигающий ночной воздух, грубый асфальт и зависшее где-то посередине обмершее тело. Наверное, так и начинается жизнь: с невозможности закричать, с вязкой пустоты в голове, с лихорадочного отсутствия мыслей, с неопределенности. Никто никогда не чувствовал и не почувствует себя настолько же беспомощным, как Винсент Эджуорт. Никто никогда не поймет его откровенного непонимания, не услышит его пронзительной истории, скрывающейся между двумя особенно трудными вздохами. Его первое воспоминание перетекает во что-то сродни со сказкой; мы привлекаем то, чего боимся больше всего на свете. Мораль в конце книги. Винсент боится, что за ним не придут. Эпиграф. Он боится остаться один.
К сожалению, он не получит шанса рассмотреть россыпи ссадин коже и не узнает, какие из костей в его теле предательски надломились. Навечно безымянные руки бесцеремонно подхватят его не очерченную мелом фигуру, безжалостно надавят там, где, должно быть, больнее всего, но это останется подтекстом. Воображение само выведет недостающие слова там, где пятна с бурым отливом пропитали бумагу. Где-то слова прерваны на середине, где-то не хватает целых абзацев.
Число обезличенных рук в стерильных перчатках меняется быстрее, чем формируются воспоминания. Их много, они одинаковые, они похожи на стаю падальщиков: различие лишь в том, как скоро они подбираются к обмякшему куску мяса чтобы принюхаться, осмотреть его, коснуться. Винсент обезоружен. Кажется, впервые в жизни он по-настоящему чувствует себя добычей. Он дрейфует по мутным водам беспамятства между жалкими проблесками островков понимания, плывет по течению. Каждый раз, когда он снова в сознании, ему больно. Эта боль забывается, а потом начинается сначала. Наверное. Он забывает считать это. Как бы Винсент ни старался, его веки слишком тяжелы, чтобы хотя бы дрогнуть, а туман внутри черепушки слишком плотный, чтобы не поддаться ему.
Руки в перчатках забираются глубже, чем сам Винсент когда-либо анализировал себя. Наверное, глупо было предполагать, что рефлексия пройдется по его внутренностям тщательнее, чем скальпель врача. Винсента вывернуло бы наизнанку, не будь он распластан на какой-то койке под сотней прожекторов. Пока боль забывается, ее можно смягчить. Перефразировать, заменить на что-то понятное. Пока режущие даже через сомкнутые веки глаз лампы нависают над головой, в них можно рассмотреть солнце.
Последнее, что Винсент помнит — разделенная на двоих комната общежития, залитая светом, и кратковременный, но такой необходимый перерыв. Хлопок простыней и тепло, до которого можно дотянуться рукой. Руки. Чужие пальцы. Шелковые, опасливые касания кожи о кожу. Их отсутствие. Их нехватка. Их манящая аура, перегружающая разум за секунду. Пролог между двумя главами. Он чувствует себя принятым. Прелюдия.
Можно?
Это происходит не сразу, но слишком быстро, чтобы осознать. Боль по-прежнему забывается; чувство того, как что-то неприятно-холодное настойчиво проникает под кожу — нет. Потом на какое-то время его оставляют в покое, и фрагменты иллюстраций неторопливо срастаются в одно ощущение: когда тело начинает казаться тяжелее, чем весь мир, Винсент понимает, что в местах, где кожа касалась кожи, теперь странно пусто. Распластанное, скованное, раскрытое тело. Неподвижное, неподдающееся. Открыть глаза все еще не получается. Так ли себя должны чувствовать люди на операционном столе? Должны ли люди на операционном столе чувствовать хоть что-то?
Минутное прояснение мыслей проходит. Винсент снова проваливается глубже, статический шум потрескивающих после нескончаемых часов работы ламп навевает воспоминания о домашнем камине и двухместном диване, о тяжести книги в руках, о кожаном переплете и шелесте страниц. Сюжет, пронизывающий почти каждую главу жизни, неизменный, надежный. Отголоском недавних событий в памяти возникает чье-то присутствие. Некоторых людей не обязательно видеть, чтобы чувствовать их рядом. На плечо опускается приятно-прохладная чужая кисть. По-металлически легкая. По-металлически человеческая. В комнате пахнет деревом. Где-то мяукает кошка.
Ты в порядке? Ну… насколько можно быть в порядке после всего этого кошмарного завала бумаг и нескольких суток заседаний суда.
Кошмар только начинается, если верить голосам, спорящим над ухом. Винсент концентрируется, как может, и выхватывает что-то о «неделях» и «месяцах» восстановления. После в комнате повисает зловещая тишина. Слышится открывающаяся дверь. Суровым лидерским тоном невнятные приказы отдает человек, в присутствие которого здесь так не хотелось верить. Возможно, бизнес есть бизнес. Возможно, Винсент имеет большую ценность, чем когда-либо предполагал. Было бы здорово узнать, в чем она заключается сейчас, когда линия рассуждений разрывается снова, а звенья цепи мыслей превращаются в пыль. Наверное, есть что-то, что Винсенту забыли сказать. И это, должно быть, логично: он достаточно сообразителен, чтобы разобраться самому. Ему просто нужно сконцентрироваться.
Всего секунду назад Винсент был уверен, что находится в ловушке светлой комнаты с лампами-прожекторами, но теперь он обнаруживает себя в глухой темноте. Может ли он открыть глаза? Кругом, или, по крайней мере так далеко, как Винсент способен оценить, нет ничего, кроме влажного, пробирающего до костей воздуха и промерзлого, отсыревшего пола. Есть ли здесь кто-то еще? Открыты ли у него глаза? Сознание в очередной раз подводит.
Не хочешь немного передохнуть?
Иллюстрация с камином, диваном, и близким человеком слегка расширяется, чтобы в кадр попадало окно; оно приоткрыто, а по стеклу бесшумно барабанит дождь. Винсент чувствует, что голоден. Он был бы не прочь пригласить Виктора на ужин в каком-нибудь хорошем ресторане, где на каждом госте уникальный набор драгоценных украшений, рецепты созданы известными во всем мире шефами, в винной карте с полсотни вин, а каждая бутылка стоит небольшого состояния. Если не быть осторожным, то пара капель скатится с губ вниз, по подбородку, и будет потеряна. Но это бы не играло значения. Особенно если бы Винсент был не один. Особенно потому, что Винсент Эджуорт не сожалеет.
По его подбородку стекает что-то вязкое и отвратительное. Винсент открывает глаза. Темнота расступается. Руки, похожие на груду металлолома. Груда металлолома, похожая на очертание изуродованного образа рук. Окровавленный кусок плоти. Следы от зубов. Гадкий привкус мяса во рту. Субстанция, стекающая дальше по шее. Тошнота подступает к горлу. Это выглядит омерзительно. Это…
Винсент закрывает глаза. Он думает о звоне бокалов и блеске дорогих люстр. Он думает о собственном отражении в лезвии ножа и по привычке поправляет галстук. Он думает о телячьем ростбифе. Он думает о баранине. Он думает о жертве.
Что окажется на его могиле, когда он умрет?
Иногда привычная темнота расступается и дает место тонкому лучику света. Какой-то человек заходит в комнату. Некоторые просто кидают кусок мяса на пол. Некоторые что-то записывают. Однажды среди безликих наблюдателей Винсент узнает одного. Молодой человек, устроившийся в Корпорацию Майерс в прошлом году, с опаской жмется к стене, когда сгорбленная личность в защитной маске наклоняется к Винсенту с фонариком. Неужели из юридического отдела так легко перебраться в кибернизацию?.. Отвыкшие от чего-то отличного от блеклых грязных тонов глаза щурятся, хочется протестовать, но голос не поддается. Винсент забивается в угол. Ученый ругается и пытается схватить его за руку. «Подождите, оно еще не привыкло к свету!» — выкрикивает юноша и выставляет вперед руку. «Не вмешивайся.»
Винсента назвали «оно»? Фонарик становится менее ярким. Не важно. Винсент благодарен.
Часы, когда холод заползает в самое нутро и сворачивается где-то в нескончаемо ноющем от голода желудке, Винсент принимает за ночь. Четкого способа вести счет времени без опоры на звезды пока нет, не считая периодических заботливо-угрожающих визитов людей в халатах. Но и они едва ли постоянны: иногда наблюдатели возвращаются раньше, чем Винсент позволяет себе уснуть, а иногда их нет в течение многих дней. Возможно, биологические ритмы сбиваются. Возможно, их никогда не существовало. Проигрывать природе без боя — не в стиле Винсента Эджуорта. Проигрывать Винсенту Эджуорту — не в интересах природы. Он спит поверхностно и беспокойно, на испачканном кровью полу, и находит комфорт в прижатых к груди коленях, обхваченных рукой. Иногда тело не слушается, и свернуться в калачик не получается. Иногда самый крепкий сон, на который способен мозг Винсента — легкая дрема.
Плечо под ухом становится домашней подушкой, в меру плотной и не слишком высокой, чтобы не затекала шея. Рука оборачивается вокруг головы, пальцы оказываются где-то в волосах. Они мерзкие на ощупь. Как сильно они отрасли? Прическа, конечно, давно сбилась, пряди спутались, собрались в колтуны. Природа в очередной раз одерживает победу, и, даже не смотря на отсутствие еды в желудке, усталость берет свое. Кажется, в этой темной холодной комнате изнеможение настигает Винсента быстрее, чем когда-либо в его жизни. Он закрывает глаза. Выстроить свой собственный путь, свою собственную судьбу — задача, бесспорно, важная. Где-то в другом месте. Где-то, где светит солнце, а люди говорят с ним, а не о нем. Где-то, где его волосы перебирает Виктор, а не его собственные непослушные негнущиеся пальцы. Где-то, где пахнет камином, можжевельником, хорошим парфюмом и чем-то полынным.
Чувствовал ли Виктор себя также беспомощно? Он не провел взаперти недели, но разве его темнота была менее пугающей, чем холодные сумерки бетонной камеры, ставшей исповедью Корпорации Майерс? Видеть его искаженное болью лицо на больничной койке было глубоко неправильно. Не видеть его глаз было в сотни раз хуже. Винсент осторожно обхватывал непривычно-холодную ладонь Виктора своей, в надежде на то, что тот переймет хотя бы частичку его тепла, и прислушивался к дыханию. Неожиданно для самого Винсента, период восстановления другого человека стал для него одним из самых изнуряющих и волнующих временных отрезков. Он помнит момент, когда протезы Виктора впервые шевельнулись. Указательный палец дернулся, потом испуганно опустился на место. Потом Виктор приподнялся с места и повернулся к Эджуорту. Потом Винсенту стало трудно дышать. Потом по-ребячески неожиданное ощущение в уголках глаз заставило его всхлипнуть и прижаться лицом к алой металлической кисти.
Виктор много говорил о своем прошлом. О том, как он падал с велосипеда, и о том, как мама обнимала его после. Эти концепты звучали так сказочно и так косвенно относились к делу, что были больше похожи на детские книжки, в которых картинок больше, чем слов, и шрифт значительно превышает двенадцать пунктов; Винсент прочитал всего несколько таких, прежде чем перейти к более серьезной литературе. Много ли сломанных велосипедов и родительских объятий он упустил? Тепло ли было Виктору на той койке в больнице? В любом случае, это было лучше сырой камеры пыток и голода. Подвергнуть его чему-то подобному было бы бесчеловечно, и след на его психике, скорее всего, был бы выражен куда сильнее, чем после операций.
Но это ведь просто не честно! Вокруг него кружили медсестры и врачи, коллеги заглядывали проведать босса, кто-то передавал пожелания выздоровления… В конце концов, Винсент был рядом с ним! Он даже взял несколько выходных, чтобы провести их у изголовья белоснежной кровати, держа Виктора за руку. Он даже добился перевода Виктора в отдельную палату. Он даже привез ему какую-то глупую консоль с играми, которая валялась на самом дне ящика у Виктора в комнате, чтобы тот тренировался в использовании протезов. Разве этого было недостаточно? Разве Винсент заслуживает одиночества? Разве не может Виктор оказаться с ним рядом?
Но некоторым людям не обязательно быть рядом, чтобы быть видимыми. Не вписывающиеся в цветовую палитру этой камеры пыток красноватые пятна складываются в невнятный силуэт, и ему очень хочется верить. Винсент почти ощущает виновато-успокаивающее поглаживание по волосам и спине. Крепче обнимает колени. Вместо промозглой комнаты он находит себя в теплой кровати. За окном снова льет дождь.
Останешься со мной еще на пару минут?
Винсент просыпается с клоком собственных волос, зажатым в руке.
Время — до ужаса странный феномен. Оно никогда не имеет смысла, четкой скорости, но всегда находит способы напомнить о себе; время всегда работает против человека, и никогда не прислушивается к его мольбам. Когда на счету любая секунда, время несется с невиданной скоростью и насмешливо улыбается, подмигивает через плечо. Когда хочется забыться, скорее пропустить особенно неприятный момент, перелистнуть страницы до начала новой главы, время плетется следом, отстает, едва переставляя ноги. Всех в мире теорий и исследований мало, чтобы полностью объяснить концепт времени, но это и не важно, потому что оно движется. Оно не стоит на месте, и с каждым его шагом все во вселенной превращается в далекие воспоминания. В какой-то момент это осознание из главного кошмара перерастает во что-то успокаивающе-печальное: что бы ты ни делал, время пройдет. А значит, придет миг, когда все это закончится.
Винсент старается больше спать. С закрытыми глазами легче переписывать историю, и мутные пятна на страницах мемуаров получаются небрежнее, больше походят на случайность. Тем более, во сне вместо бетонного пола — мраморный особняк, окруженный лесом, вместо сырой плоти, застревающей между зубов, — горячий домашний ужин, вместо бессмысленного ожидания — дела, обязанности и споры. Вот бы услышать, как часы бьют полночь. Или полдень. Вот бы услышать хоть что-то, кроме собственных хриплых вздохов, чужих редких шагов и абсурдных разговоров наблюдателей. Свобода кажется мифом, выдумкой, чересчур реалистичным сном, но Винсент соврал бы, сказав, что не мечтает о ней. Мечты о недостижимом — черта, определяющая Винсента Эджуорта с самого детства, его константа, его гордость. Он щелкал орешки, которые были ему не по зубам, замахивался на то, что было не по плечу, и это было так правильно, что походило на волшебство. Стоит начать мечтать снова. Что бы он нашел на своей могиле, выберись он отсюда?
Винсент находит рукой единственное, что у него осталось, его начало, его концовку, рождение, смерть; Винсент сжимает галстук на своей шее и концентрируется на нем.
Его пальцы накрывают красные металлические ладони. Они не холодные и даже не теплые, невесомые, неправильные. Но они здесь. Они заставляют Винсента схватиться за черную ткань крепче, запомнить, вспомнить, ощупать каждый стежок. Галстук пропитан кровью, обуглился по краям, он грязно-алый и, наверное, останется таким навсегда, потому что после такого не отмываются. Неужели и это знакомое ощущение тоже однажды подойдет к концу?
Понимаю, на работе завал, но, может, вернешься домой сегодня?
Понятие дома оказывается еще сложнее понятия времени, а возвращение в особняк влечет за собой возвращение способности анализировать события. Винсент впервые смотрит на себя в зеркало и понимает, что встретившее его отражение намного страшнее всего, что он когда-либо воображал. Вместо осунувшегося, исказившегося до неузнаваемости лица на него смотрит… он сам. Неужели в этом и заключалась главная шутка Майерса? Винсент в общих чертах предполагает, что с ним случилось, но отрывки текста складываются в последовательный рассказ только спустя время. Поэтому он продолжает всматриваться в миллиметры искусственной кожи, удерживающей еще более искусственный внутренний мир. Люди порой говорили, будто Винсенту не хватает искренности, но, наверное, принять это утверждение он способен только сейчас, когда его личность, тщательно и до смешного намерено сформированная его же руками, проигрывает в фальшивости его телу.
Он подмечает изменения постепенно, и с каждым днем наблюдения вызывают лишь больше отвращения. С его лица пропадают линии морщин, — свидетельства усердной работы, вынужденного добровольного труда, сведенных вместе бровей, прошедшего, упущенного времени. Винсент никогда не гордился ими, но сейчас их отсутствие вызывало тоску по тем же причинам, что в прошлом заставляли разочарованно вздыхать. Потом он замечает, что все доказательства течения времени пропадают: родинки, следы от порезов бумагой, залегшие глубоко под глазами темные круги, седина в висках — его тело становится чистым листом, только что вставленным в печатную машинку. Ни одной складки, ни одного пятнышка, ни единого намека на прошлое. Отсутствие истории. Протертые ластиком страницы смотрелись бы естественнее.
Винсент бы вывернул себя наизнанку, не сдерживай его объятия Виктора. Они, как и ранее, теплые, возможно, более крепкие, но почти идентичны тем, какими Винсент их помнил, и поэтому они кажутся ледяными, промерзшими, как гниющий подвал Майерса. От них несет холодом и сыростью, и хочется снова свернуться в углу и представить камин, уютный диван и дождь за окном. Вот только потрескивание поленьев теперь реально, как и мяуканье кошек, и звон часов. Винсента воротит от самого себя и от дома, от двух вещей, синонимичных безопасности. Думать об этом опасно. Винсент боится, что скоро ему будет дурно от присутствия алого металла и такой необходимой заботы.
Где-то в залитой солнцем разделенной на двоих комнате общежития Винсент в который раз повторяет ряд, несомненно, важных тезисов, но никак не может довести мысль до конца. На него смотрит, почти не моргая, первый и последний в его жизни человек. Анафора. На его лице, наверное, расползается улыбка, потому что глаза напротив загораются чем-то ярче, чем солнце, и даже ярче, чем ужасные, слепящие, обездвиживающие, трещащие лампы. Винсент бы мог увидеть в них свое отражение, если бы переборол себя. В чужом взгляде, наверное, скрывается аннотация всей жизни, но судьба — конструкт, придуманный слабыми для обоснования собственных бездумных поступков. В алых волосах самого верного из друзей вспыхивает закат, и юноша падает на спину, раскинув ладони по обе стороны от себя, довольно вздыхает. Винсент впервые мечтает протянуть руку. Риторический вопрос. Он всматривается глубоко-глубоко в свое нутро, но не находит там ничего, кроме ребячества.
Быть может, иногда занавески и правда просто-напросто синие, а на шее бывает необычно пусто. Пальцы Винсента хватаются за воздух, не найдя привычного куска ткани на месте. Развязка. Запятнанный первородным грехом доверия галстук, наверное, теряется где-то по дороге. Мораль. Винсент открывает глаза. Эпитафия.