Work Text:
Плеск воды, раздраженное шипение, треск разрываемой ткани… — да, этот звук его разбудил. Сухой скрип притертой крышки — под такими он держал банки с мазями. Он бы узнал запах, если бы не пахло всеми лекарствами сразу и сильнее всего настойкой от простуды. Разлилась или разбилась. Какое-то шуршание, тихая ругань, шаги, хруст черепков на полу — разбилась — снова рвущаяся ткань. Запах крови. Почему он еще жив? Он ведь жив, у мертвых ничего не болит. Все равно что мертвый. Мертвый и заваленный камнями для надежности — ни сесть, ни повернуться, даже голову не поднять. Да, вот почему. «Головокружение, одышка, слабость…» Слишком много крови, не успел, не удержал Шуанхуа, так кружилась голова. Хотя это не объясняет. «…слабость, потемнение в глазах, озноб». Озноба не было, было тепло ци в меридианах, была колючая шерсть одеяла и был еще один запах — слабый запах согревающего бальзама от него самого.
Шаги, шорох одежды, медленные осторожные движения. Сел. У кровати, не в изголовье, дальше. Тяжелое загнанное дыхание. По привычке он попытался представить. Лицо, с лицом теперь легко, одежда, волосы, спиной прислонился к кровати, нога согнута в колене, на колене лежит рука, левая, кисть расслаблена, четыре пальца. Он прислушался, но не услышал ничего, кроме двух не попадающих в такт дыханий: своего, частого и неглубокого, и его — шумного как работающие мехи. Тогда он погрузил комнату в неопределенные сумерки.
Он не знал сколько времени прошло так, в тишине и без движения. Сколько могут тянуться воображаемые сумерки?
— Я вспоминаю наши первые охоты, — голос хриплый от долгого молчания, а воздуха мало, разорванные вдохами фразы, — те, о которых ты говорил. Я никогда не узнавал о нападениях мертвецов от тебя. Чаще приходили люди из самих деревень, дважды передавали через родственников в городе. После первого случая мы откладывали все остальное и выходили немедля.
Он больше не слышал громкого дыхания, не слышал ни звука. Ни вздоха, ни шороха — ничего.
— Когда мы входили в деревню, они ковыляли и прыгали к нам, окружали нас. Я убивал их одного за другим, но никто не пытался убежать в лес или спрятаться в доме. Они, безоружные, продолжали, шаркая, идти к нам. Никто из них, видя мою слепоту, не пытался подать знак. Напеть песню, крикнуть «мама», хоть что-нибудь. Язык не нужен, чтобы плакать, стонать, кричать от боли. Они молчали.
Под шумный выдох матрас промялся у бедра. Совсем близко. Он повернул руку и провел тыльной стороной неразгибающихся, до середины замотанных бинтами пальцев по горячему влажному виску.
— Там, в чешуйчатой бутыли, от лихорадки. Налей в чашку, чтобы закрывало дно, и долей водой.
Сюэ Ян яростно потерся лицом об одеяло и, гораздо более растрепанный, придвинулся к руке вплотную.
— Ничего, пройдет.
…бывало и хуже.
Он сдвинул приставшие к виску волосы и снова коснулся кожи. В пальцы отдавались тяжелые толчки пульса.
— Сейчас я понимаю, что можно было попытаться угадать следующую деревню. Что все они были к северу отсюда, зажаты между рекой, скалами вокруг города и ущельем. Что это, чем бы оно ни было, прошло от реки до ущелья и оборвалось там, а город спасли скалы. И что ты рассказал бы мне о яде и языках прямо над остывающим телом последнего человека в той, самой первой, деревне. Если бы там был хоть один живой человек. Если бы ты хотел отомстить. Я видел твою месть. Ты не прячешь ее и не растягиваешь на годы. Тебе незачем откладывать ее, ты больше не ребенок. Когда ты разозлился, когда я сделал тебе больно, тебе, чтобы ответить, не понадобились месяцы подготовки, даже с места сходить не понадобилось — хватило того, что оказалось под рукой. Кто оказался.
Он поднимал кисть, отрывал от одеяла и медленно опускал. Сюэ Ян поворачивал голову, подставлял лицо. Под пальцами оказывались то угол челюсти и мягкая мочка уха, то выступ скулы, то тонкая кожа опущенного века.
— Как осыпать ядом того, кто видел, как ты отравил других до него, как отрезать ему язык? Двадцати людям? Пятидесяти? Не важно. Ты сделал это только с одним человеком, с тем, кто стоял с тобой лицом к лицу и не ждал ни яда, ни стали во рту. Цзычэнь лучший мечник, чем ты. Ты должен был чем-то отвлечь его…
— …иначе не сидел бы здесь, — руку обдало теплым дыханием. Губы отпускали слова, а между ними невесомо, не больно касались пальцев. — Он сам хотел послушать, все требовал немедленно рассказать ему про злодейства. Я пока придумал что с ним делать, заодно и злодейство ему сочинил, раз оно ему так нужно было. У него аж руки затряслись — всего один раз меня достал после этого.
Придумал для Цзычэня… Как это было? Весеннее солнце, корзина овощей, дорожная пыль, блеск клинков… Нет, блеск Фусюэ. И ложь, от которой дрожат руки.
— А потом я убил его.
Он пожалел о своих словах, как только произнес их. Он не справился с голосом.
Сюэ Ян поднял голову и тут же вскочил, шагнул к нему, попытался стереть с лица кровь.
— Нет, погоди, не надо!..
Он заметался по комнате. Хруст, лязг, шорох неслись изо всех углов.
— Где же, где… Да чтоб его! Где та дрянь, которую ты давал кузнецу? — постукивание перебираемых флаконов.
— Кузнецу?
— Или не кузнецу, — Сюэ Ян подтащил скрипящий стол к кровати и сгреб все, что на нем стояло, в ближний угол. — Ну тому, у которого дом сгорел со всей семьей?.. Вроде эта?.. Нет, та поменьше была. Эта?
Щелчок откупориваемой склянки, новый запах. Да. Он кивнул. Это может сработать. Сначала он должен сделать для Цзычэня то, что еще можно сделать, то, что должно быть сделано. Для Цзычэня, который умер… которого он убил.
— Семь капель.
Убил и оставил на дороге.
Полилась в чашку вода, застучали ровно капли.
Сюэ Ян приподнял его и сел сзади, придерживая поперек груди:
— Пей. И вот это. Ты же меня этим тогда поил? Не хотел на тебе проверять могут ли глотать люди без сознания, ты и так синеватый был.
Его руки пахли заживляющей мазью.
— Так вот. Во-первых, даочжана Суна убил я. Он на меня напал и я его убил, — через все слои одежды от него шло тепло. Свободной рукой он макал в воду полотенце и вытирал кровь. — Когда ты пришел, он уже считай что мертвый…
Он резко замолчал и застыл на несколько мгновений, а потом быстро заговорил:
— Ты же слышал про Призрачного Генерала? Лютого мертвеца с сознанием и памятью? Его еще твой шичжи сделал. Твой Цзычэнь сейчас такой же. У него целая душа, как у живого. Подожди, дослушай. Первый раз тебя к нему привел Шуанхуа. То есть не к нему, а к трупному порошку, раз он формально был жив. Но на следующий день, когда он вошел в дом, он был мертв; не просто мертв, он был лютым мертвецом. И Шуанхуа не заметил его в комнате, не указал тебе на него. А накануне почуял мертвечину за пол ли. Порошок я с него, конечно, отряхнул, прежде чем в дом вести, но живее он от этого не стал. И все равно твой меч не считает его за мертвого. Единственное, что делает его особенным — твои глаза. Ты отдал их, но это все еще твои глаза. Часть его разом и его, и твоя, а ты жив. То есть, он мертв, но как бы не весь; он связан с тобой и за эту связь его можно вытащить.
— Вытащить?
— Оживить.
— Ты… не обманываешь меня? — спросил он осторожно; так, чтобы не спугнуть безумную, невозможную надежду.
Сюэ Ян рассмеялся.
— Думаешь, после вот этого всего, — он взмахнул рукой с недовыжатым полотенцем, на пол густо полилась вода, — я захочу еще раз выяснить, что получится, если я тебя обману? Никто, конечно, раньше лютых мертвецов не оживлял, но и случая такого ни у кого раньше не было.
Он странно передернул плечами и наклонился ниже, всматриваясь Сяо Синчэню в лицо:
— Вроде подействовало? Ты больше не будешь умирать? Не умирай больше.
— Я не… Не буду.
— Хорошо, — он бросил полотенце в таз.
По его телу прошла волна дрожи. За ней еще одна.
Слишком быстро. И рана в животе — плохая рана. Не для заклинателя, но…
— Забирайся под одеяло.
— К тебе? — смеется.
— Ко мне. Выпей лекарство и ложись. Оно сладкое, — единственное из всех, большая удача.
Сюэ Ян опустил его на подушку и поднялся. Простучал по краю чашки горлышком бутыли с сиропом.
— Хочешь заполучить меня к себе в постель?
— Как можно скорее.
Размешал и выпил мелкими глотками, простучав по краю чашки зубами.
— И пользуешься тем, что не скоро сможешь покраснеть.
— Немного.
Одежда, слой за слоем, полетела на стол. Прогнулся в ногах матрас. Глухо упали сапоги. Сюэ Ян пробрался к стенке и, скользнув Сяо Синчэню под руку, мгновенно обвил его со всех сторон. Он был горячий как печка и весь мокрый. Его трясло с головы до ног. Сяо Синчэнь повернул голову и коснулся губами влажных волос. Сюэ Ян прижался к нему сильнее и он почувствовал боком плотную ткань повязки.
— Как долго, — …ты отдавал мне ци? — я был без сознания?
— Когда стемнело, я зажег лампу, потом стало светло, но лампу я не гасил, потом масло прогорело, и я доливал его еще один… или нет, два раза, а свет…— он снова рассмеялся, — Нет, не помню. Придется тебе у кого-нибудь еще спросить, какой нынче день на дворе.
— Спрошу в следующий раз на рынке. Пойдешь со мной?
— Конечно. А то они там уже заждались доброго даочжана, который никогда не торгуется. Один так и сказал, что не ожидал меня второй день подряд увидеть. Так что пусть не расслабляются, нечего их баловать.
— Их баловать не будем, — Сяо Синчэнь поймал себя на том, что улыбается.
— Скажи мне, а то я не засну: могут или нет?
— Не могут.
— Я так и думал. И кстати...
Где-то высоко над крышей похоронного дома, посреди бескрайнего и, несомненно, утреннего неба, звонко и переливчато запел жаворонок.