Work Text:
Саше семь, когда он впервые понимает, что его пугают громкие голоса. Отец орет на него за какой-то очередной косяк, который, вполне возможно, и косяком назвать нельзя. Слишком напуганный криками, Саша уже и не помнит, что именно сделал не так. Но в этот раз хотя бы без мокрых полотенец обошлось — ощущение не из приятных.
Саше семнадцать, и он только что расстался со своим первым альфой. Последним островком положительных эмоций остается мечта о поступлении на актерский, но родители уже добрых два часа доказывают ему, насколько глупое и бесперспективное решение он собирается принять. С каждым словом их голоса становятся все громче и громче. Прячась за челкой, Саша с трудом подавляет желание заплакать — ему кажется, сегодня у него отобрали все. В конце концов он соглашается, потому что сопротивляться и отстаивать свое желание сил у него уже не остается.
Саше двадцать три, и его жена (вероятно, уже очень скоро бывшая жена) уже почти час кричит и едва театрально посуду не бьет — кто тут еще актер, — обвиняя его в проблемах в отношениях, изменах, в том, что он ее бросает, постоянно пропадая в театре, и совершенно не интересуется ее мнением по поводу будущего. Чужие крики уже привычно парализуют, и Саша изо всех сил старается не поддаваться страху, но в какой-то момент все равно непроизвольно сжимается, втягивая голову в плечи, и испуганно отступает на пару шагов. Крики моментально стихают. В следующий раз они разговаривают только на подписании документов о разводе.
Саше двадцать пять, он строит карьеру в Питере, и теперь это он первый на всех шипит, не давая людям ни шанса себя задеть. Шипит на коллег, на новых знакомых, даже пару раз на режиссеров. И больше всего на мелкого Ярика, который, то ли слишком тупой, то ли слишком упертый, постоянно к нему лезет, не обращая внимания ни на намеки, ни на прямые посылы и, похоже, даже не подозревая о том, что у других людей может быть личное пространство. В какой-то момент Саша смиряется, что никуда ему от их общения не деться. И словно по волшебству мелкий Ярик тут же перестает быть настолько раздражающим, как будто чувствует, что баррикады пали.
Саше тридцать, и они с Яриком орут друг на друга. Саша честно себе признается — он тоже не прав, но остановиться не может. Ему больно и обидно, и он — очень банально, — чувствует себя использованным и ненужным, хотя Ярик ему вообще-то ничего никогда не обещал. Саше почему-то казалось, что у них все понятно и без слов. А теперь Ярик собирается делать предложение своей девушке на концерте. Саша даже не знал, что у него есть кто-то еще. Стоит запомнить, что, если кажется, что что-то понятно без слов, значит, ты наивный доверчивый идиот.
Саше тридцать один, и в гримерке, откровенно заебавшись после марафона спектаклей-репетиций-репетиций-спектаклей-репетиций, он устало падает на диванчик рядом с Яриком, приваливаясь к его боку и укладывая голову на плечо. И совсем не ждет, что через несколько секунд его так бесцеремонно стряхнут. Ярик, повышая голос, возмущается Сашиной наглостью и «не хочу, чтобы Даша ревновала, если учует тебя на мне». А Саша, опуская взгляд и сжимаясь, снова вспоминает свои семь, семнадцать, двадцать три и этот мерзкий парализующий страх перед другим человеком. Страх совершенно иррациональный, но легче от этого не становится. У него даже нет сил объяснять, что вообще-то это так не работает. Побыстрее бы свалить и при этом удержаться от позорных рыданий хотя бы до собственной машины. Он ведь даже не пытался ничего такого сделать, ни намеком, ни словом. Ярик — замечательный друг, но ничего большего между ними Саша уже точно не хочет. Большое спасибо, хватило одного раза.
Саше все еще тридцать один, когда на репетициях «Шахмат» он знакомится с Настей. Настя яркая, эффектная, завораживающая. И при этом удивительно тихая и спокойная. Как бы ее ни злили, что бы ни происходило вокруг, она может шипеть, иногда сосредоточенно и возмущенно сопеть (Сашу эту сопение ужасно умиляет), но никогда не повышает голос. В перерывах между репетициями Настя почти всегда сопровождает его в коротких прогулках вокруг театра (своеобразные попытки подышать свежим воздухом после ковидных масок) и по какой-то причине регулярно таскает ему мятный чай. Она и сама пахнет как этот чай — чем-то неуловимо уютным и умиротворяющим, но при этом свежим и немного острым. Саша, честно, принюхивается не специально, оно само получается. Как и само, совершенно случайно, в один из таких перерывов у него вырывается приглашение на свидание. Тихое смеющееся «конечно» и «разве это не я должна была тебя пригласить?» позволяют выдохнуть. Все оказывается не так уж и страшно.
Саше тридцать четыре, когда после поезда и двойника он трясущимися от усталости руками случайно задевает вазу и не успевает ее поймать. Вообще-то это любимая ваза Насти. Была. Саша едва не леденеет от страха, предчувствуя, что вот теперь на него точно наорут. Настя постигла дзен, но где-то же должна быть грань… Но она только отводит его в сторону от осколков, заставляя опуститься на кровать, и присаживается рядом, взволнованно заглядывая в глаза. Теплая рука между лопаток успокаивает и согревает. И Саша, постепенно оттаивая и переставая зажиматься, откидывается на кровать, утягивая Настю за собой, и с совершенно очевидным намеком кладет ей руку на затылок, заставляя уткнуться носом в свою шею.
Саше все еще тридцать четыре. Он едва может пошевелиться от усталости, шея будет болеть дня два, а укус альфы — его альфы! — завтра точно будет кровоточить и наверняка испачкает одежду, а еще ему предстоит все-таки собрать осколки вазы и разобрать чемодан после поезда. Но Саша восхитительно и совершенно неприлично счастлив.