Work Text:
Алукард спокойно сообщил ей, что он пытался вызвать врача. Но спустя три часа снегопада телефонная линия оказалась оборвана, а связь «с большой землей» — потеряна.
— Даже если я дозвонюсь до подстанции по сотовому, сюда никто не доберется, — он, наверное, говорил обычным своим, низким, проникновенным голосом, но сквозь шум в ушах Интегре казалось, что он едва шепчет. — Доверься мне, Госпожа. Я не настолько плох…
Интегра слышала и не слышала его — облегчение, что она испытала, когда Алукард положил ей на лоб свою холодную ладонь, было настолько сильным, что она едва не оглохла от него. Натужно сглотнула, закашлялась, попыталась поймать эту холодную ладонь губами, ртом, лишь бы охладиться немного, лишь бы…
Она проваливалась в сон несколько раз. Просыпалась — когда что-то нестерпимо тяжелое давило ей на грудь. Когда визжащая за окнами столь неожиданная для их широт вьюга с разбегу, всей своей тощей льдистой грудью, врезалась в окна убогого домишки, где они нашли приют. Когда неожиданно, громко встрескивало полено в коптящем очаге. И когда шумно, со скрежетом, будто вырывая еле-еле держащуюся черепицу, соскальзывал с конька мокрый, тяжелый, липкий снег.
Иногда ей становилось легче. Когда под тяжелым, сыроватым на ощупь от ее пота и душным одеялом вдруг становилось прохладно: будто кто-то дышал ей в мокрую спину, в потную грудь, в задубевшую от лихорадки шею.
В этом странном, перемежающемся горячечным беспокойством беспамятстве, она провела два дня. Так ей сказал Алукард, когда она все-таки вынырнула из тяжелого, мутного сна.
Интегра попыталась сесть на кровати, которая была ей безбожно мала, не по росту. Одеяло соскользнуло с ее груди. Она поморщилась, привычно приподняв волосы над шеей, чтобы не путались. И тут же вздрогнула: колотившийся в двери буран и не планировал заканчиваться, он набрасывался на домик с новой силой. Она зябко поежилась: из щелей тянуло холодом. И холод этот чувствовался настолько отчетливо, потому что вся ее одежда была аккуратно, почти педантично, разложена на полу у очага.
— Уверен, она до сих пор не просохла полностью — настолько сильно вы промокли, — Интегра не без труда повернулась, подслеповато сощурилась: очки с нее тоже были сняты его заботливой рукой.
Тут бы и смутиться, но болезнь — состояние вызывающе жалкое и неприглядное, почти унизительное… для всех, кроме него, пожалуй. Алукард всегда умудрялся удивительно легко игнорировать условности человеческого общества и морали, но сейчас он разглядывал ее с настороженным любопытством. Будто всем телом говорил ей…
— Я начал было опасаться, что вы вовсе не проснетесь, — да, именно это.
— Это была бы воистину нелепая смерть, — сухо прокаркала Интегра и самой себе поморщилась.
— Отнюдь, не лишенная трагедии, — он проскользил к постели, казалось, в секунду между ее вдохами, пока она устало моргала, — охотница на нежить, заблудившаяся в зимнем лесу…
— …которой не хватило мозгов выпотрошить чертового оборотня и заночевать в его кишках, — проворчала Интегра. — И согрелась бы, и отпугнула всех остальных тварей в окрестностях одним запахом.
— Едва ли это сработало бы так же хорошо, как в приключенческих романах, — покачал головой Алукард. — Трупы остывают очень быстро. Поверьте моему опыту.
Интегра промолчала. Она не была готова к такой вылазке. Она отбилась от оперативной группы… вернее, обогнала ее, убежала слишком легко и слишком далеко. Ее подстегнул неуместный азарт: ей казалось, что… ах, какая глупость — так полагаться на собственную лихость.
Но ведь она в самом деле смогла добраться до этой твари. Пусть та и завела ее в болото. Пусть она утопила рацию, потеряла обувь и вымокла до нитки. Пусть Интегра и пробродила почти сутки под начавшимся внезапно снегопадом — откуда, почему в Уэльсе такая снежная, такая злая погода? Пусть все это — главное, что миссия выполнена, все задачи решены. И…
И как она все-таки здесь оказалась?
— Не помню, чтобы я тебя звала, — задумчиво произнесла Интегра.
Странно. Голой в постели сидит она, а взгляд почти смущенно отводит вампир. Не может подобрать какой-нибудь шуточки? Ведь он не может ей солгать, что она в самом деле звала его — Интегра почувствует даже намек на фальшь в его голосе.
— Не помню, чтобы ты выезжал вместе с нами.
— Не выезжал, — покачал головой Алукард. — Но… некоторые члены группы, — деликатно обозначил он Уолтера, — начали паниковать спустя час после того, как единственная ищейка потеряла ваш след. Он паниковал настолько громко, что я его услышал даже из Лондона.
Глаза его без слов договорили: «Но ты не паниковала, Госпожа».
В этой невысказанной мысли были и упрек, и восхищение, и что-то еще. Непонятная тоска. Почти человеческая грусть.
Ей, наверное, полагалось оправдываться за собственное упрямство. И это было легко — в этот раз.
— Это было опрометчиво с моей стороны, — вздохнула и тут же раскашлялась она.
— Несомненно, — тон Алукарда выдавал, что он не просто ждет — требует продолжения.
Что ж…
— Я сильно рисковала. Я должна была позвать тебя.
Пролегшая было в углу его рта строгая морщинка тут же изгладилась, вернув его лицу благостное выражение. И теперь стоило задавать вопросы.
— Мне стоит знать, где мы? — спросила она ровно.
— Хозяину очень понадобилось навестить сестру в соседней деревне, — усмехнулся Алукард.
Она помолчала некоторое время. Интегра хотела спросить: ты только прикасался ко мне или…
Или. К чему отмечать очевидное? Когда она пылала жаром, когда задыхалась от него — это его длинное, прохладное тело прижималось к ней под одеялом. Целомудренный ее мертвец — Интегре не пришло в голову спросить, только ли он лежал с ней рядом. Только ли смотрел на нее неусыпно, неотрывно, боясь пропустить слишком резкий, слишком горячий ее вдох. Только ли…
Нежность в его взгляде не могла соврать. И та самая, странноватая тоска. Интегра и хотела бы сказать ему что-то, но на ум не шло ничего кроме простого «спасибо». Глупо. В этой ситуации — почти нелепо.
— Что это? — спросила она, когда Алукард все-таки решился прервать их неловкое молчание.
Он сунул ей в руки горячую, исходящую паром кружку — она и не увидела, как и где он ее держал все это время.
— Насколько я уловил из ваших воспоминаний, это то, что обычно помогает в похожих случаях, — с ноткой гордости произнес вампир. И подтолкнул ее руку, почти нетерпеливо.
Интегра машинально поднесла кружку к губам, сделала глоток.
И только пристальный, почти тревожный взгляд вампира удержал ее от того, чтобы выплюнуть жуткое, невыносимое пойло!
Судя по всему, он пытался сделать теплое молоко с медом и сахаром. И, видимо, хозяин дома, по извечной привычке любого разгильдяя, держал в банке с надписью «Сахар» соду. Вместо меда вампир щедро добавил в молоко растительного масла — для него, по цвету, это был почти мед. И еще, совсем уж непонятно зачем, он сыпанул в кружку мелко молотого черного перца. Быть может, углядел в мыслях хозяина, что где-то в доме есть корица. Которую Алукард едва ли пробовал, когда еще был жив, а потому и спутал с тем, что в мыслях хозяина было на нее похоже. И что, судя по его мыслям, могло украсить любой напиток. В довершении ко всему молоко сильно пригорело и отдавало сладковато-едкой горечью.
— Вам лучше? — спросил он напряженно. — Нравится?
Не она одна почувствует любую фальшь, любую маленькую ложь…
И потому Интегра, сквозь жуткий вкус, представила себе, как Алукард воевал с кастрюлькой у очага: он не умел пользоваться плитой и не рискнул бы, даже имея под рукой мысли хозяина домика. Он сжег и импровизированный «котелок», и сам напиток, не понял этого — настолько он был поглощен самим процессом. Настолько хотел помочь ей выздороветь. И спешил наперегонки с ее сознанием: уж вампир-то отчетливо почувствовал, что она медленно, неохотно просыпается. И он хотел, чтобы «полезный напиток» был готов как раз к этому моменту.
— Мне гораздо лучше, — от всего сердца сказала Интегра. — И мне нравится.
Не вкус, вовсе нет — сами его старания. Но ведь это совсем необязательно проговаривать вслух.
В ответ Алукард широко, с явным удовольствием, улыбнулся ей. И опустился рядом с постелью на пол, запрокинул голову так, чтобы она оказалась у Интегры на коленях, и старательно прикрыл глаза, чтобы соблюсти видимость деликатного отношения.
Собравшись с духом, Интегра в два глотка опустошила кружку, чувствуя, как от слишком жирного молока у нее с непривычки кружится голова. Тяжеловато для пустого желудка, но…
— У тебя есть… предчувствие насчет этого снега? — спросила она, ощущая, все-таки, слабость. И боль в груди. И в горле. И сонливость, что неотвратимо брала ее в свои цепкие лапы.
— Не меньше суток в вашем распоряжении, — ответил он, не размыкая глаз. — Спи, Хозяйка моя. Отдохни. Тебе предстоит еще повоевать с людскими докторами. И еще…
Интегра вздрогнула, почувствовав его холодную, такую приятную, ладонь на своей щеке: он нашел ее с закрытыми глазами. Закрытые глаза никогда не мешали ему видеть свою Хозяйку — на любом расстоянии.
В этом прикосновении было предвкушение. И почти мольба. И, странным образом — смирение.
— Скажи мне, что еще приготовить? — спросил он с почти хвастливыми нотками в голосе.
Интегра не удержала улыбки.
— Для начала хватит простого черного чая. А если мы здесь задержимся, — она успокаивающе провела ладонью по его волосам, почувствовав, как задела его самолюбие, — то сваришь мне бульон. Но только под моим чутким руководством. Ни шага в сторону.
— Как и всегда, моя Госпожа, как и всегда, — усмехнулся вампир во всю свою клыкастую пасть.
Алукард ошибся.
Буран бушевал еще три дня. И этого времени им хватило с лихвой не только для того, чтобы Интегра окончательно окрепла, а Алукард — освоился с плитой.