Work Text:
Я смею все, что можно человеку.
Кто смеет больше, тот не человек.
Макбет, Уильям Шекспир
***
Нёбо все еще царапало горячим песком. Ван Ибо улыбнулся: если бы из палящего солнца можно было выгрызть кусок, наверняка на вкус оно было бы, как пустыня — жесткое, забивающее глотку обжигающими крупинками, раздирающее трахеи. Убивающее. И неубиваемое.
— И тебе хватает наглости скалиться? — взревел Восьмой. От его мощного рыка содрогнулся даже монитор, на котором застыла узкая песчаная воронка. Настолько узкая, что едва можно было представить, что из нее только что выбрались два человека.
— Восемь-пять, я к кому обращаюсь?! — громкости у Восьмого хватало с лихвой. Но лучше уж зашкаливающие децибелы и брань, чем исключительно заботливая вежливость, после которой на личном деле кандидата появлялся штампик «Отказано по несоответствию».
— Ван Ибо!
А вот это уже серьезно. Использование имен на службе было не принято, все давно привыкли к номерам, и фраза «два-один сменил внешность» была понятна каждому в их Управлении. Нет, не нанес макияж или сделал пластику. «Сменил внешность» значило, что прежний два-один ушел за Пределы, и его номер теперь принадлежит новому соннику. Ловцы кошмаров — так их называли простые обыватели. Специалисты по искаженной реальности — значилось в личных делах. Сами же себя они называли сонниками. Не слишком вычурно, просто и по существу.
— Ван Ибо!!!
— Восьмой, я… — кашель нахлынул внезапно. Горло будто забилось песком, Ван Ибо отчаянно пытался вытолкнуть его из себя, но никак не получалось. Дышать, нужно дышать, нужен хотя бы один глоток воздуха! Перед глазами поплыло пустынное марево, и самым краешком ускользающего сознания Ибо успел ухватить, как злость на лице Исюаня мгновенно исчезла, уступив место страху. У бесстрашного лидера восьмой команды — Восьмого — было только одно слабое место: сама команда. Потерять кого-либо из их пятерки он боялся больше, чем самого Забвения.
Когда медицинская капсула бесшумно открылась, пришедший в себя Ван Ибо приготовился к серьезному нагоняю. И, как оказалось, не зря.
— Двадцать пять минут, Ибо! Это критично даже для четвертого Предела, а ты был в шестом! Что, если…
Ибо виновато потупил глаза.
— Ты мог не выкарабкаться, понимаешь? И что тогда? Думаешь, долбаный Диюй тебе даст зеленый коридор? Да такого счастья даже Первому не привалило, а ведь у него выходов было куда больше, чем у тебя!
На самом деле это был вовсе не Диюй. Искаженная реальность была той частью мироздания, куда обычные люди попадали в состоянии сна. И хорошо, если в светлый спектр — там царило счастье и не было угроз для жизни. Что до темного спектра, неласково прозванного Диюем, то он начинался с нулевой зоны — просто тревожные сны, максимально соответствующие картинкам реального мира. Дальше следовали Пределы, первый считался самым незамысловатым, в нем отделаться можно было легким испугом. Во втором угрозы приобретали более явные черты — падение с высоты, сбивающий с ног ветер, пожар по соседству. Третий и четвертый Пределы — стихийные бедствия, войны, катастрофы. Пятый, шестой и седьмой — порождения зла, монстры, демоны, называйте как хотите, но с тварями из последних Пределов было практически невозможно справиться. Удивительно, но в самые сложные Пределы чаще всего попадали дети. То ли фантазия, то ли еще что — сонники пока не смогли провести четкие параллели. После Пределов начиналось Забвение. Место, из которого еще никто не смог вернуться.
С тех самых пор, когда осознанные сновидения привели к открытию Спектров и созданию Управления по исследованию снов, сонники спасли тысячи жизней. По статистике, раньше каждая четвертая смерть происходила во сне. Тот самый синдром внезапной смерти, с которым, как оказалось, можно было бороться. Всем привычные умные часы обзавелись еще несколькими функциями: сигнал о попадании в Пределы незамедлительно поступал в Управление, выводя на экраны координаты спящего, его личные данные и фото, а так же пусть и нечеткое, но изображение сна. Это давало возможность определить Предел и задействовать нужную команду. С первыми Пределами могли справиться и новички. На то, чтобы выдернуть спящего из Предела, давалось пятнадцать минут. Дольше находиться в Пределе было опасно — сонник мог потерять связь с реальностью и погибнуть вместе со спящим. Те, у кого за плечами было более сотни выходов, могли себе позволить двадцать минут. Не больше.
— Двадцать пять минут, Ван Ибо!
— Я справился!
— А мог нет!
— Ты сам видел — разрабы хорошо постарались, новый гаджет отлично тащит!
— Ибо… — Исюань вздохнул и устало опустился в кресло, стоящее рядом с капсулой. Только сейчас Ибо понял, что давно уже не видел его настолько вымотанным. — Я все понимаю, ты знаешь. И тот выбор, который нам дан, он ведь по сути очень условен. Ты возвращаешься со спящим, или ты возвращаешься один — так должно быть. Таковы правила. Мы же… либо возвращаемся со спящим, либо не возвращаемся вовсе. Каждый не вернувшийся мог бы спасти еще десяток спящих. Или сотню. Или…
— Что-то случилось? — тихо спросил Ибо.
— Что-то случилось, — понуро кивнул Исюань. — Пять-два сменил внешность.
С пятой командой они не раз пересекались на тренировках, и их смешливый второй вечно сыпал незатейливыми ядреными шуточками, поднимая настроение всем присутствующим. Сынен, в смысле восемь-четыре, ухахатывался каждый раз до слез.
— Как?
— Сразу после твоего выхода поступил сигнал. Картинка почти идентичная — такая же песчаная буря, такая же воронка. И новинка от разрабов такая же. Вот только она не сработала, Ибо. Мы видели, как спящую и пять-два сожрал песчаный червь.
— Твою ж…
— Церемония вечером. Его звали Чэн Эньтай. Двадцать девять выходов. Двадцать восемь спящих. Светлых ему снов вне Пределов.
— Светлых снов вне Пределов! — склонил голову Ибо.
Урна с прахом, после церемонии переданная заплаканной супруге Эньтая, оказалась настолько крохотной, что туда могла поместиться разве что пластина идентификатора. Возможно, она там и была.
***
От предложения посидеть немного вместе с пятой командой Ибо отказался. Ему еще предстояло наведаться к разработчикам, чтобы вместе с ними пересмотреть записи выходов. Необходимо было понять, почему одинаковые устройства сработали по-разному. Брак при изготовлении исключался — чертежи и схемы в электронный сборщик поступали в единственном экземпляре, пойди что не так, пострадала бы вся партия. Да и сами гаджеты по своей сути не были чем-то материальным. На тончайшую пленку наносился код разработанного устройства, после чего пленка клеилась на тыльную сторону… зуба. Именно так. Соннику достаточно было дотронуться языком до нужного зуба, и устройство в искаженной реальности становилось вполне себе настоящим и обладающим всеми заложенными в него функциями, плюс возникало в нужном расположении. Коснулся, представил в руке — будет в руке. Удобно. Когда-то коды устройств наносили на кожу сонников, но не всегда во время выходов у тех была возможность дотронуться до татуировки. Выход к спящему мог оказаться и завалом под камнями, и оползнем, и песчаной ловушкой. В общем, идея с зубами возникла не на пустом месте.
Условный зонт, используемый Ибо в последнем выходе, представлял собой металлический жезл, раскрывающийся шестом вверх, а затем наподобие зонта. Только без купола, с одними спицами-лопастями, способными распластаться поверх песка или болота. Нажав кнопку, можно было подняться к поверхности, а после отлететь на безопасное место. Такой себе мини-подъемник-вертолет. Так почему же получилось у Ибо и не получилось у Эньтая?
Честно говоря, у Ван Ибо были некоторые соображения по этому поводу. Высказывать вслух он их опасался — а ну заподозрят в разрыве с истинной реальностью? Проходить многочисленные тесты ему не хотелось, и так каждый месяц гоняли то на эмоциональную стабильность, то на замеры поведенческого фактора риска, то еще на какую хрень. И если замена ассоциативных рядов на стандартном тестировании ему давалась легко, то на более глубоких проверках это было уже проблематично. Да, у одного из самых успешных сонников был секрет.
— Что это? Никогда такого не видел! — увеличенные линзами очков глаза руководителя отдела разработок стали практически круглыми. — Или видел? Вот этот участок, серый с красными вкраплениями, вроде пятна?
— Наверное, пиксели размыло? Масштаб неподъемный, цвета съехали? — услужливо подсказала сидящая рядом девушка-стажер.
Ибо одобрительно улыбнулся. Все так, конечно, пиксели и беда с масштабом. Какая умница, и подсказывать не пришлось! Пронесло. А ведь еще немного — и смышленый глава отдела наверняка сообразил бы, что видел и где.
На огромном мониторе раз за разом прокручивались два видеофайла. На обоих песок. Из почти засыпанной воронки поднимается металлический прут с округлым наконечником. Из округлости ползут плоские спицы, расширяющиеся от основания. Распластываются по песку. Синхронно. Почти идентично. Ровно до этого момента. На одном видео штырь начинает складываться к основанию, вытаскивая из песка Ван Ибо и прижавшегося к нему перепуганного мальчишку лет семи. На втором — штырь начинает складываться, спицы-лопасти не выдерживают, изгибаются, проседают, и вся конструкция утопает в песке. Вместе с сонником и спящим, застрявшими внизу.
— Светлых снов вне Пределов, — шепот девушки прозвучал оглушительно громко.
Звука на видеофайлах, записанных в Пределах нет. Считывать звукоряд из мыслеобразов разработчики еще не научились. И это по-своему хорошо. Кому нужны ужасающие вопли монстров, крики спящих, проклятья сонников и тихий, заботливый голос, сопровождающий Ибо в каждом выходе в Пределы?
«Подожди. Теперь поднимайся. Держу»
Серая масса с красными вкраплениями расплылась по округлому наконечнику зонта, протянулась по ребрам спиц-лопастей. Такая незаметная. Такая надежная.
«Ты найдешь меня, Ван Ибо?»
***
«Ты найдешь меня, Ван Ибо?»
Ибо уже слышал этот голос. Сколько тогда ему было, четырнадцать или пятнадцать? Так странно не помнить год, но помнить день. Хотя кто бы не запомнил двадцатое мая? В возрасте, когда только-только начинают расцветать чувства, эта дата была совершенно особенной. И даже Ибо, никогда не испытывавший того жаркого, о котором шептались мальчишки, в этот день краснел от взглядов внезапно вытянувшихся и будто в одночасье повзрослевших одноклассниц. Это было смущающе.
Может, от их взглядов ему и захотелось сбежать. В такое особенное место, где никого бы не было. Перед сном Ибо долго ворочался и гнал прочь мысли об услышанном днем «Этот Ибо тако-о-ой горячий!». Ни масляные интонации, ни кукольно высокий голос не вызывали ничего такого, о чем рассказывали старшие, а уж представлять то, о чем тоже рассказывали старшие, Ибо и вовсе не хотелось. Правда, когда начинал рассказывать староста, — высокий, с красивой улыбкой, — Ибо слушал с интересом. Интересно было смотреть на то, как блестели глаза старшего, и еще насмешка в его голосе — была или показалось? В своих рассказах староста никогда не использовал точных определений, и всегда говорил об интересных личностях. «Интересная личность с отличной фигурой» — вот так. Поговаривали, что староста умеет по-разному, но что при этом имелось в виду, Ибо так и не понял. Тогда не понял. Но — при мыслях о старосте стало жарко как-то по-особенному. И еще больше захотелось оказаться там, где никого нет.
Там, где оказался Ибо, действительно никого не было. И ничего. Даже воздуха. Он задыхался, пытался ухватиться руками за пустоту — руки не слушались. Тьма заползала под кожу, растекалась безымянным мраком по венам, еще немного — и Ван Ибо распался бы на части, растворился в огромном вакууме, невозможном в этом мире. Он не видел и видел одновременно, чувствовал и не чувствовал — он был в пустоте и уже почти стал пустотой, и те слова, те мольбы о помощи, что должны были звучать, тоже стали ничем и потеряли смысл. Плыть безмятежно в неведомом, плыть, не быть. Потеряться в секундах, минутах, часах.
— Я нашел тебя, Ван Ибо!
В рот хлынул воздух, прогоняя тьму, и пустота нехотя отпустила Ибо. Она отпускала его медленно, по частям, и первым появилось осязание. А еще понимание того, что сейчас к губам Ибо прижимаются губы другого человека, даря ему драгоценный воздух и…
— Первый…
— Ты знаешь?! — изумленно выдохнул этот человек, обдав губы Ибо теплым дыханием. Это было немного щекотно. — Подожди. Теперь поднимаемся. Держу.
Человек сделал что-то совершенно невероятное: за его спиной показались крылья, и он взлетел, крепко прижимая Ибо к себе. Пустота с мрачными бездонными глазницами осталась позади, и Ван Ибо наконец смог дышать без посторонней помощи.
— Я что, умер? — как можно спокойнее поинтересовался Ибо. Губы все еще горели.
— Уже точно не умер, — расхохотался невероятный человек. — Все будет хорошо. И знаешь что?
— Что?
— Возможно, однажды и ты найдешь меня, Ван Ибо!
Мрак светлел, окутывал каждый взмах крыльев градиентным пунктиром, и если бы мелькнуло хоть одно облако — Ван Ибо подумал бы, что это небо. А если бы сверкнула хоть одна звезда — решил бы, что это космос, как бы странно это ни звучало. Но вокруг была только светлеющая гладь, и впору было подумать, что Ибо уже нет, осталась только душа в руках крылатого странника, осталось только лететь в неизвестность и пытаться рассмотреть черты лица сквозь мерцающую серую дымку. Почему-то казалось, что это лицо должно быть тоже невероятным. Уж точно симпатичнее, чем у старосты.
— Почему я тебя найду?
— Потому, что можешь. У тебя есть все для этого, Ван Ибо. Ты создан для снов.
Странный сон оборвался, не закончившись ничем. Когда Ван Ибо проснулся, утро еще не наступило. Ночь, подернутая серой дымкой тумана, была прохладной и тихой. Настолько тихой, что Ван Ибо слышал, как часто бьется его сердце. Слишком часто, пожалуй. Чересчур. Пульсометр на часах показывал за сотню. Действительно чересчур.
Утром он услышал, как мать звонила куда-то с благодарностью. Через год узнал, куда. Через еще два подал заявку на поступление в Школу осознанных сновидений. А через четыре он стал восемь-пять.
Еще спустя год он до каждой черточки изучил лицо человека в напичканной трубками медицинской капсуле и поклялся себе, что однажды действительно найдет его. И объяснит, что произнесенное в гулкой пустоте слово «Первый» означало не личный номер, а первый в жизни Ван Ибо поцелуй. Первый — и до сих пор единственный.
Первый для сонников стал легендой еще при жизни. Его команда состояла не из пятерки, а из девятки, и каждый из них вытащил из Пределов несчетное количество спящих. Тренировки девятки до сих пор показывали новичкам в качестве мотивирующих видео. Изнуряющие, изматывающие — по-другому тогда и быть не могло, ведь в Пределах можно было полагаться только на себя, таких крутых разработок, как сейчас, тогда и в помине не было. Ван Ибо не сомневался, что, окажись в песчаной ловушке не он, а Первый, то никакой зонт бы не понадобился — Первый справился бы и голыми руками.
Первый. Сяо Чжань. Кстати, Ван Ибо был прав — его лицо было невероятным. Даже в капсуле. Старые видео с ним Ван Ибо засмотрел до дыр. Хорошо, не до дыр. До мозолей. Всматривался, вслушивался, вживался всем собой, а после запирался в душевой и сходил с ума, представляя, как могло бы быть. И в который раз обещал: «Я найду тебя!»
После ухода Первого в Забвение девятка, теперь уже восьмерка, подала в отставку. Остановить их в Управлении не осмелился никто. Они приходили, иногда вместе, иногда поодиночке, иногда каждый месяц, иногда реже, стояли возле капсулы, порой рассказывали что-то, но то невысказанное, застывшее в их глазах, Ван Ибо кололо сердце больше, чем откровенные слезы. Ван Ибо не нужно было слышать. Он знал — даже они больше не верят в возвращение Первого.
Официальной причиной потери Первого стал неисправный механизм. Те самые крылья, считавшиеся одним из самых удачных творений Отдела разработок. Активировались они татуировкой на запястье (Ван Ибо мечтал однажды коснуться ее губами). Во время сложного выхода в седьмой Предел механизм потерял управление. Сяо Чжань успел вынести спящего из логова чешуйчатого паука — тварь не успела и моргнуть, как добычу увели из-под хелицер, — спящий вернулся в истинную реальность, а вот Сяо Чжань не смог. Крылья унесли его к границе Предела, к самому Забвению, будь оно проклято, и грустную улыбку, так отличающуюся от обычной, яркой и солнечной, Ван Ибо и хотел бы не видеть, но — видел. Она была везде — на портретах в управлении, она была неправильной и совсем не такой. Она не была улыбкой Сяо Чжаня, она была слишком прощальной для того, кто так сильно любил жизнь. Кадры надвигающегося серого тумана стали последними мыслеобразами Первого. Сплошной серый туман с редкими красными вкраплениями.
Картинка, ставшая заставкой на мониторе, подключенном к сознанию Сяо Чжаня. Глава отдела разработок мог бы и вспомнить. Хорошо, что нет. Если бы вспомнил, Ван Ибо бы не поздоровилось — никто в Управлении не стал бы на сторону того, кого преследует Забвение. Это означало потерю рассудка, и единственный выход, который бы светил Ван Ибо, это выход в сторону психиатрических капсул. Там сонникам блокировали возможность выхода в искаженную реальность, чтобы сохранить оставшийся рассудок и не дать упрочиться разрыву с истинной реальностью. И пусть для общества они по-прежнему оставались ценными, пусть часто становились успешными, их всех отличало одно — тоска во взгляде. Стертых сонников можно было найти среди волонтеров всех мастей, но никогда — среди военных. Так уж сложилось. И еще: стертые больше не видели снов. Ван Ибо себе такого не желал.
Сны. Только в них Сяо Чжань все еще улыбался ярко, как на старых видео. Иногда щурился насмешливо, иногда ехидничал.
«Ты найдешь меня, Ван Ибо?»
Иногда лез целоваться. Это было ужаснее всего. Не потому, что Сяо Чжань плохо целовался. А потому, что Ван Ибо приходилось вскакивать среди ночи и мчаться в душевую, чтобы разобраться с последствиями. Или сменить белье, потому что уже последствия.
Было у таких снов и другое послевкусие. Нет, Ван Ибо не считал себя умнее всех и четко понимал, что если до него никто не озвучил то, что не давало ему покоя, то не стоит этого делать. Все, кого коснулось Забвение, в истинной реальности умирали. Остановка сердца. Но Сяо Чжань, его тело продолжало жить. И пусть мыслеобразы не давали никакой надежды, Ван Ибо считал, что надежда есть. Он словно одержимый изучал архивы Управления, каждую свободную минуту просматривал записи, даже самые древние, времен начала осознанных сновидений. Таких случаев не было, да, но — было нечто похожее. Похожее только в самых общих чертах, но было же.
Когда в одной из школ местный самоучка-гипнотизер устроил сеанс гипноза, весь класс впал в кому. Помочь сумел только старик-шаман из горной деревни, приехавший вместе с внуком-сноходцем. На первый взгляд, ничего общего. Вот только проснувшиеся дети утверждали, что попали в серый туман, а позвавший их по именам сноходец не смог проснуться. Дети говорили, что он растворился в тумане. Дед так и увез его спящего. Больше информации не было.
Ключевых точек Ибо выделил несколько. Несколько спящих — раз. Серый туман — два. Имя — три. Растворился в тумане — четыре. Кусочек этого самого тумана, появлявшийся при самых сложных выходах Ибо — пять. Голос — шесть.
Ван Ибо продолжил поиски, и на просторах сети наткнулся на нужное: случай, произошедший не так давно. Это был не гипноз и не школа. Это была сельская больница, в которой по необъяснимому стечению обстоятельств пациенты детского стационара получили повышенную дозу снотворного. Сотрудники реанимационного отделения оказались уволены одним днем. Детей удалось спасти. Казалось бы, ничего общего с искаженной реальностью, вот только в переписке найденная Ван Ибо медсестра сообщила, что уснувших никто не спасал — они проснулись одновременно, и не сразу смогли понять, где находятся, многие твердили про злой туман. Особенно долго приходила в себя малышка Юйлань, которой едва исполнилось четыре; она долго не могла говорить после пробуждения, все только рисовала в своем альбоме. Красиво рисовала для своего возраста. Медсестра даже оставила себе на память страничку из альбома.
Ван Ибо попросил фото. Он знал, он был уверен, каждая клеточка кричала, что все так, но был ли он готов? Наверное, нет, иначе не застыл бы при виде обычного детского рисунка. Большой силуэт и маленький. Держатся за руки. Дети часто рисуют такие силуэты. Но нечасто — с крыльями. Серыми такими, с красными вкраплениями. Будто сделанными из тумана Забвения.
***
— Ты с ума сошел? — налившиеся кровью глаза Исюаня ясно давали понять — сейчас будет крик. Ван Ибо накрыл ладонью его рот и продолжил говорить. С каждым сказанным словом Исюань хмурился все больше, и когда к середине рассказа Ван Ибо настолько увлекся, что убрал ладонь, случилось чудо — Исюань даже звука не издал.
— Теперь ты понимаешь, что мне туда нужно?
— Тебя не остановить?
— Меня не остановить.
— Давай еще раз: ты, Ван Ибо, собираешься выйти за Пределы, чтобы погрузиться в Забвение и найти там Сяо Чжаня, который, по твоему глубоко убеждению, вполне себе жив и не может вернуться только потому, что его некому позвать?
— Звучит стремно, конечно, но да, как-то так.
— Да ты не просто сошел с ума, ты ебнулся на всю голову! Даже думать не смей, не позволю!
По коридорам Управления не иначе как пронесся смерч, задевая попавшихся по пути сонников. Девять-три бережно подхватил за талию едва не свалившегося три-пять, будто хрупкую девочку, а взоржавшему от такого прекрасия десять-четыре едва не прилетело от Десятого.
— Успели разглядеть?
— Вроде Восьмой и восемь-пять.
— Значит, не показалось. Что восемь-пять такого натворил, никто не знает?
— Да откуда, — вздохнул девять-три. — Нам за своими бы приглядеть.
Десять-четыре только собрался поинтересоваться, когда это три-пять стал для девять-три настолько своим, но под тяжелым взглядом Десятого так и не собрался.
— Постойте, а куда это они? Неужели в кабинет Самого?
— Они что, подурели там совсем в команде? Сам их в порошок сотрет!
У начальника Управления не было номера. В его личном деле вместо цифр была буква. Не иероглиф, а именно буква. «S». От «somnus». Сон. Ходили слухи, что начальник сам выбрал этот знак. Кто его знает, могло быть и так. От Чжан Исина всякого можно было ожидать. Он даже в кабинете вместо традиционного Конфуция или Ли Бо пристроил не кого-нибудь, а Шекспира. С цитатой из «Макбета».
«Я смею все, что можно человеку.
Кто смеет больше, тот не человек».
Еще и шутить ухитрялся на эту тему, мол не смели бы больше, не было бы и Управления. А когда весьма уважаемый и весьма уже бывший Двенадцатый поинтересовался, считает ли вообще достопочтенный начальник Управления своих сотрудников людьми, ведь цитата как бы намекает, достопочтенный весьма убедительно разъяснил, что к чему и каково в условиях суровой истинной реальности понятие грамотной интерпретации. Фингал под глазом Двенадцатого долго радовал умеющих грамотно интерпретировать (и расставлять приоритеты) сонников. А на юбилей достопочтенному подарили шикарную рамку для цитаты, скинулись все команды и заказали у дорогущего мастера. Двенадцатый, правда, скидываться не стал. Оно и понятно.
Вот к этой самой цитате Ван Ибо и притащил Исюаня. Новости о переполохе разнеслись быстро, и в кабинете в считанные минуты оказалась вся восьмая команда. И абсолютно невозмутимый Сам.
— Видишь, видишь, что там написано? Если не верить, если не пытаться, можно ли что-то получить? Были бы мы тогда? Ты вспомни, как сонников чуть ли не мошенниками считали, сколько времени ушло, чтобы приняли? Сколько? А сколько времени потеряно, сколько жизней спящих? Поверь мне, Исюань, поверь мне и в меня, неужели так сложно просто поверить? Он ведь там совсем один!
— Драма? — спокойно уточнил Сам.
— Она, — охотно согласился стоящий ближе всего к столу Исина Вэньхань. — Восемь-пять собирается в Забвение. Я подслушал, если что.
— Молодец какой! И зачем это восемь-пять?
— А можно восемь-пять сам за себя говорить будет? — вскинулся Ибо. — У него, знаете ли, и аргументы, и факты есть!
Начальник управления кивнул и застыл с милостивой улыбкой Будды на лице.
Ван Ибо пришлось повторить все, ранее сказанное Исюаню. В горле пересохло, и он одним махом осушил чашку, ловко наполненную Вэньханем. Для Самого, конечно.
— Определенно молодец! — похвала от Чжан Исина дорогого стоила, и Вэньхань уже мысленно начал тратить премию, которую наверняка выдадут в красном конверте к новому году, и наверняка в устрашающе-прекрасных размерах… — Опасно, да, но если не попробуем — как сможем считать себя товарищами? Особенно после рассказанного. Так что да, Ван Ибо определенно заслуживает похвалы!
Не то чтобы Вэньхань так сильно рассчитывал на премию. Ни в коем разе.
***
Причину следующего выхода Ибо решили держать в тайне. Более того — ее подделали. Объявлять командам сонников, что восемь-пять добровольно идет в Забвение, посчитали преждевременным. И небезопасным для самого Ибо — все же его опасения по поводу возможных последствий были не беспочвенны. Смонтированный из различных данных сигнал отправил Сам, постаравшись, чтобы фоновое изображение как можно больше напоминало последний мыслеобраз из седьмого Предела. Фото вылепили с помощью искусственного интеллекта, сделав лицо чуть похожим на Сяо Чжаня. Личные данные соскребли с потолка. Все необходимое для выхода было готово.
Картина места для определения точки выхода.
Фото спящего для идентификации — в Пределах монстры-мороки могли натянуть на себя любую личину, но человека из истинной реальности они изобразить не могли.
Имя — только позвав спящего по имени, можно было рассчитывать на его пробуждение. И только уведя от угрожающей тому опасности.
Три таких простых правила, и такие долгие года исследований для их понимания. От рисунков вернувшихся сноходцев до считывания мыслеобразов сонников. От действий наугад до четко отлаженной схемы. От амулетов и оберегов до кодов устройств на тончайшей пленке.
— Ты уверен? — на всякий случай спросил Исюань. Было понятно, что Ван Ибо ни за что не откажется от своей затеи, но как же болело за него сердце!
— Уверен. Найду. Особенно с учетом того, что он мне должен. И вернусь. Вернемся.
Определив восемь-пять как наиболее соответствующего параметрам сигнала, Исюань понял, что-то упустил.
— Восемь-три, ты в курсе, о чем это он сейчас? Про какой-то долг?
— Не то чтобы в курсе, Восьмой.
— А если точнее?
— Точно не в курсе! — Карма милостива, возможно, Вэньханю и зачтется. Да и зачем Восьмому знать про то, с чьей фотографией Ибо сбегал в душевую? Правильно, незачем. А Вэньхань вот знает. Подсматривал потому что. Интересно, узнай про это Сам, похвалил бы Вэньханя опять? Так он хорошо хвалит, прямо мед для ушей…
***
Капсулы выхода значительно отличались от медицинских. Форма, цвет, датчики внутри — все было другим. Больше пространства — во время выхода сонники были активны, могли жестикулировать и переворачиваться. Больше экранов снаружи — трансляция мыслеобразов шла на большие экраны в комнатах выходов и на малые на самой капсуле, для тех, кто оставался рядом и наблюдал за мимикой и движениями вышедшего в Предел. Провода датчиков опутывали только верхнюю часть капсулы — датчики крепились только на голову в разных точках. Самыми важными считались височные, через них в основном и поступали мыслеобразы.
Ибо улегся поудобнее, расслабился и закрыл глаза. Мерный гул капсулы настраивал на нужный лад, оставалось только сосредоточиться на представлении Предела. Дико изогнутые и напрочь высохшие деревья на границе седьмого, полоса черного жалящего песка, и вот оно — Забвение. Сплошная стена непроглядного серого тумана, так похожего на пустоту, из которой мелкого Ибо вытащил Первый.
«Ты найдешь меня, Ван Ибо?»
Мягкий, манящий голос. Как только Ван Ибо сталкивался с чем-то слишком опасным в Пределах, рядом оказывался крохотный кусочек Забвения. Он не угрожал, совсем наоборот. И пусть серое пятнышко не могло сделать много, оно не раз спасало Ибо. Закрепило зонт, оказавшийся не самым надежным гаджетом, — идея хороша, наверняка разрабы его позже нормально допилят, — влетело в гнездо гигантских шершней, закрыв вылеты тонкой и абсолютно непрошибаемой серой пеленой, спасло от скорпионьего жала, растянувшись по груди. Блядский скорпион был размером с теленка и метил точно в сердце. Ибо даже задержался после того, как вытолкнул спящего, и с особым удовольствием добил тварь. Сердце, надо же. С одного очень памятного дня сердце Ибо принадлежало только одному человеку. Самому невероятному из всех возможных.
«Ты найдешь меня, Ван Ибо?»
Выпустив в сторону не в меру злобных марионеток, волочащих за собой струны театра теней, залп напалма, Ибо проскользнул между сухих деревьев. Те тянули к Ибо морщинистые когтистые лапы, кричали злобно оскаленными дуплами-ртами, но — Ибо был быстрее. Жгучий песок плавился, готовясь поглотить редкое лакомство, но — Ибо был быстрее. Пригоршня сухого льда, гибкие полумесяцы на подошве, долгий прыжок. Срезать шевелящиеся плотоядные отростки на морде вылетевшей из песка бабочки, сжечь на подлете выплюнутую дуплами-ртами едкую слизь, разбить лучом света сотканную дьявольскими ткачами паутину. Говорят, Забвение убивает, но кто бы знал, что убиться там так непросто!
Серый туман вздрогнул, выпустил наружу красные нити, но — Ибо опять был быстрее. Нити с визгом сомкнулись, оставив на том месте, где только что был Ибо, груду жадно пожирающих друг друга белесых личинок. После метнулись вслед и скорбно завыли, словно старухи-плакальщицы на похоронах.
Забвение поглотило Ибо. Его нельзя было почувствовать, но Ибо каким-то непостижимым образом знал — оно здесь. Около, внутри, над и под. Оно пело Ибо колыбельную тысячей голосов, убаюкивало, обещая покой и безмятежность. Оно не было вообще, оно было всем. Похожее на давнишнюю пустоту, и все-таки другое. Оно не убивало, но и не давало жить. Оно принимало в себя, заставляя забыть о тревогах, предлагало себя, как наивысшее наслаждение. Ибо понял, почему говорили «растворился в Забвении». Тем, кого разъедали печали, кого терзали тревоги, кто был полон вины и не знал покоя — тем Забвение могло показаться лучшим из миров. Но — для Ибо все было иначе. У него хватит сил, он сможет. Для чего он здесь? Что теперь? Тыльная сторона зуба, самое острое и тонкое лезвие, глубокий порез на ладони.
Точно.
Набрав полную грудь серого воздуха, Ибо заорал:
— Я нашел тебя, Сяо Чжань! Я нашел тебя, слышишь! Сяо Чжань!
— Я нашел тебя!
— Нашел!
— Сяо Чжань!
— Сяо Чжань?
Что-то было не так. Ван Ибо сделал все правильно, но что-то было не так. Крики превратились в хрип, мысли спутались, он почти не помнил ни как его зовут, ни как он здесь оказался, ни где вообще это здесь… Он почти слился с Забвением, стал частью тумана. И только саднящий порез на ладони не давал пропасть окончательно, заставляя хоть что-то помнить.
— Первый…
— Это был ты… Это был первый…
Капли красного истончили завесу Забвения, выпуская наружу. Ибо мягко подхватили туманные руки. Кажется, огромная птица несла его на своих крыльях.
***
— Как такое вообще возможно?
— Восьмой, у тебя в последнее время слишком много вопросов, не находишь? И такие они странные немного, — для важности Исин немного покачал головой.
— О чем ты?
— Ну вот сам посуди, вот это твое «как такое вообще возможно?» — оно к чему относится? К тому, что восемь-пять таки вернул Первого считай что с того света, к тому, что Забвение не сделало их обоих слюнявыми болванчиками, или к тому, что эта парочка сейчас целуется так самозабвенно, что покурить готов выйти даже я?
Исюань неопределенно хрюкнул в ответ. И вышел. Видимо, курить. А Чжан Исин задумчиво уставился на Вэньханя, вежливо протягивающего пачку сигарет и зажигалку.
— Молодец какой!
Хорошо. Не на, а вслед. Потому что сразу после похвалы Вэньхань залился краской и вышел. Тоже покурить, наверное. Сигареты и зажигалка-то у него были.
***
— Почему ты не откликнулся на имя? Я ведь звал!
— Потому что однажды в Пределе ты уже позвал меня, и я откликнулся. Первый, помнишь? Именно поэтому в Пределах я сразу чувствовал тебя. И старался быть рядом — больше я никого не помнил. Жаль, что получалось только частично вырваться из тумана. Хотелось в твоих глазах выглядеть лучше, чем обрывок Забвения.
— Ты… ты не так все понял. Я хотел тогда сказать, что это был мой первый поцелуй.
— Не поцелуй, Ибо — я делился воздухом! Небо, да тебе ведь тогда лет сколько было? Неужели ты подумал.?!
— Ужели. Подумал. И вообще — верни!
— Что вернуть?
— Верни. Мне. Мой. Первый. Поцелуй! Нормально верни! Вот да, как сейчас…
***
Если что — Вэньхань подсматривал.
Но рассказать о том, что на какую-то долю секунды глаза Сяо Чжаня стали странного серого цвета с красными вкраплениями, не был готов даже Чжан Исину.
Даже за похвалу.