Work Text:
— А потом мы бы сбежали, — голос доносится откуда-то далеко, вдруг приближается, становясь отчетливым и до боли знакомым, а затем порывом ветра ускользает. — Из детского дома, оставляя всех и вся. Ты и я. Вместе. Разве ты бы не хотел, чтобы мы были только вдвоем?
— Во всем мире?
Собственный голос, — а был ли это голос его или… или… неважно, теперь уже ничего, на самом деле, неважно, — звучит незнакомо, и все размытое прошлое, напоминающее смазанную фотографию, тоже кажется чужим. Щемящая тоска в сердце разрывает грудь — тоска по прошлому, которое теперь похоже на давний прекрасный сон, тоска по прошлому, столь драгоценному, что способно было вырвать из цепких когтей смерти. Тосковать же по нему сейчас, — не по прошлому, по человеку из него, — сидя в холодной камере, выглядит абсурдно. Будь в нем одна ненависть, было бы проще; с ясной, непоколебимой, разгорающейся в сердце пожаром, или затаившейся, холодной, но все такой же понятной. Но с тоской, мягкой и ласковой, и любовью, столь разрушительной, он просто не знает, что делать.
— Если не во всем, то хотя бы подальше.
— Это тогда надо в лес убегать…
Он может не видеть четко Сережиного лица, но знает, что тот закатывает глаза.
— В лесу куча комаров, не хочу.
Палкой, которую Олег сам оторвал у засохшего куста, Сережа рисует на песке птиц. И почему же песок, неровные контуры и шелест ветра отчетливее столь родного лица?
— Главное, — продолжает Сережа, — мы никогда не бросим друг друга, да?
— Тебе не избавиться от меня так просто.
Олег помнил, что пока алое солнце опускалось над озером, они дарили друг другу надежду. Но ни улыбки, ни тихого Сережиного смеха он уже не слышит.
***
Он узнает о его смерти внезапно, когда при перевозке из СИЗО в тюрьму об этом заговаривают двое охранников.
Пока Сережа был жив, — сердце Олега Волкова продолжало биться, неважно, какое расстояние разделяло их, были ли они вместе или порознь. В конце концов, они нуждались друг в друге. И несмотря на выпущенную в него обойму, — он отчетливо слышал каждый выстрел, считал каждую пулю, чтобы припомнить, — на дикую злобу, в словно незнакомых глазах, Олег был готов вырубить Сережу, взвалить на плечо и, следуя первоначальному плану — сбежать, оставляя позади всех и вся. А там бы разобрались во всем. Всегда разбирались. Теперь же вместо спокойствия, пускай странного для того, кого только что приговорили к долгому пребыванию в тюрьме, Олег ощущает настоящий ужас. Сережина смерть — это то, что он изменить не может. Возможно, это также то, что он допустил своими руками.
Не было ничего сложного в планировании побега из тюрьмы, у Олега был готов план на любое развитие событий. Любое, кроме смерти Сережи.
К горлу подбирается ком. Годы назад Сережа, наверное, тоже не был готов. Может быть, Олегу нужно было хотя бы написать. Может быть, надо было дать знать единственному человеку, который нуждался в нем, как в воздухе, что он жив. Может быть… Думать о том, как могла бы сложиться их другая, более счастливая жизнь, невыносимо. Хуже прокручивать днями воспоминания, менять действия, тактику, в итоге возвращаясь к гневному золотому блеску и звукам выстрелов.
Олег быстро теряет счет дням. Существует в серости, безысходном понимании, что ничего не вернуть, что его готовность лечь за Сережу костьми — ничего не изменила, и все же ни на мгновение не сожалеет о том, что пришел за Сережей; в памяти четко отпечатались его безжизненные угасшие глаза, потресканная грубая кожа пальцев, грязные спутанные волосы и хриплый голос, произнесший одно лишь имя. Они не виделись годы, но хватило слова, и, как в детстве, Олег был готов наказать всех, кто посмел тронуть его человека.
Даже под тяжестью смирения, обрубить полностью их связь не по силам ни расстоянию, ни самой смерти.
В темноте тюремной камеры пустым взглядом Олег смотрит на свои руки. Чувства, сравнимые с ураганом, стойкая вера и стремление, как можно скорее начать план по выходу на свободу, исчезли в ночь, когда он узнал о смерти Сережи. Олег был готов перевернуть Питер ради него еще несколько десятков раз, на любое сумасшествие пойти по одной тихой указке, сейчас же… ничего. Горе и сожаление, разрывающие грудную клетку, угасают медленно, из шторма превращаясь в спокойные волны — нет ни цели, нет ничего и никого, только редкие отголоски воспоминаний, с каждым днем кажущиеся нереальными, похожими на далекий безмятежный сон. Вместо горящего сердца и всего его ярого существа образовывается едкая пустота.
Олег Волков, переживший суд с улыбкой, ни на секунду не отчаявшийся, становится собственной тенью. Порой ему хочется вернуться на десятки лет назад, вновь оказаться с Сережей за одной партой, бросая мимолетные взгляды на его профиль, запомнить, впитать в себя, как пытаясь вникнуть в тему, Сережа хмурит брови, ловко прокручивает ручку в пальцах, как соприкасаясь коленями, уголки губ на хмуром лице приподнимаются, а их пальцы под партой переплетаются.
Все кончено.
Нет смысла что-либо делать.
Остается жить воспоминаниями.
Но и смысла жить, в общем-то, тоже нет.
Олег существует день ото дня. С первых же часов его остерегались другие заключенные, боясь увидеть на себе дикий взгляд. Разговоры о послужном списке Волкова, по прошествии нескольких месяцев его нахождения за решеткой, лишь набирают обороты, поэтому никто так и не решался приближаться к нему. Однако один из особенно смелых специально садится напротив и заговаривает со смешком:
— Слышал его дружок, тот миллиардер, Разумовский, сам выстрелил в него…
Он не успевает договорить, вилка насквозь проходит через его ладонь. Вскрикивает, пока Олег с таким же спокойным выражением лица продолжает смотреть. Едва слышно он произносит:
— Не смей даже упоминать о нем.
Олегу все равно, что его отправляют в изолятор. Нет никакой разницы, где продолжать существовать, впрочем, без сокамерников под боком во многом лучше. Это все еще ощущается странно; одно дело смириться, что ты никогда этого человека не увидишь, другое же — смириться с его смертью. Олег судорожно выдыхает. В первом случае он мог… мог бы вернуться, во втором — возвращаться было не к кому. Он продолжает цепляться за воспоминания, за прошлое; и это бессмысленно; и это по-человечески. Вот она, та забытая его часть, что должна быть погребенной под горячими песками Сирии. Впервые за много лет Олег чувствует, как глаза предательски щиплет. Он слишком долго жил так, словно у него нет сердца.
Стены изолятора толстые, поэтому начавшуюся суматоху Олег не слышит. Медленно поднимает голову, когда ключом открывается тяжелая дверь. Может, он и потерял счет дням, но присвоенная неделя явно не закончилась.
— Я должен был увидеть тебя, чтобы поверить. Ты действительно жив.
Яркий свет за его спиной режет глаза. Но не узнать силуэт Олег просто не может. Он отпечатался в памяти так прочно, что могла пройти сотня лет — и он бы все равно узнал.
— Я думал, что ты мертв, — проговаривают они одновременно.
Олег не вслушивается в Сережины слова, смотрит на него, пока все чувства, покоившиеся под смирением — грызут кости. Перед ним стоит Сережа, человек, который попытался застрелить его, но ради которого он бы прошел через это вновь. У него столько власти над ним, что это пугает. Глупо отрицать спрятанную на дне обиду, и все же чувств так много, что они затмевают друг друга, будучи похожими на скомканную гору чего-то непонятного: до дрожи страшного, как дом теплого и родного.
— Пойдем, — говорит Сережа.
Живой, с чистыми подстриженными волосами, мягким взглядом, в которых нет и намека на злость — лишь на неясную скорбь. Он не смотрит на него, протягивает руку, осторожно, словно боится коснуться.
Почему он боится? Он боится меня? Почему он так не похож на того, кто готов был разрушить город ради мести?
— Мы обещали никогда не бросать друг друга, — хрипит Олег.
И в этих словах спрятано гораздо больше. Сережа заметно вздрагивает, тут же убирает руку в карман, становясь полубоком.
— У нас нет времени на разговоры.
Олегу повторять не нужно — выходить, значит выходить. Ему вполне достаточно, что Сережа жив и пришел за ним, а что дальше будет, то они разберутся. Должны разобраться.
***
После тюрьмы они летят на самолете около восьми часов. Этот этап Олег помнит плохо — вырубается, как только голова касается подушки. В плане побега сомневаться и не думает, разве что по мере пробуждения мысли начинают метаться из стороны в сторону, сопоставляя Сережу, которого в последний раз видел в телестудии, и Сережу перед ним, который не знает, куда взгляд деть.
По прилете Сережа продолжает молчать, не скрывая, кидает взгляды на Олегово лицо, но ничего больше. В машине они сидят с разных краев. И хотя нынешнее расстояние можно легко преодолеть, они этого не делают.
Достаточно ли взгляда, знания, что с Сережей все хорошо? Это успокаивает какую-то половину, другая же нуждается в касании, в простом дружеском объятии… Нет, нет, Олегу нужно касаться Сережи, провести по когда-то разбитым пальцам, запустить ладонь в рыжие волосы, удостовериться, что глаза его не обманывают, затем, конечно, вдавить в стену, интересуясь, какого черта Сережа вдруг решил напичкать его пулями… но он не смеет начать первым. Когда в глазах столько недоверия.
Они останавливаются в небольшом доме где-то на юге Италии.
Несказанные слова повисают между ними острыми иглами. Олег раздраженно вздыхает, облокачиваясь о стену. Сережа мечется взглядом между ним и полом, пальцы правой руки заметно подрагивают, он словно хочет приблизиться, но в последнюю секунду отбрасывает эту идею обратно. Это начинает раздражать.
— Ничего не хочешь рассказать? — говорит Олег.
— А, прости, до этого момента ты был слишком мертв, чтобы я мог тебе что-то рассказать.
Олег не произносит, что тоже считал его погибшим. Их можно считать квитами, так или иначе.
Сережа закрывает глаза, судорожно делает вдох и выдох.
— Тебе лучше присесть. Разговор будет долгим.
Привычка нервно жестикулировать и поправлять челку осталась еще с детства. Олег слушает внимательно, улавливает каждое слово, надрыв голоса, движения, будто Сережа все еще чего-то боится. Слушает о галлюцинации в виде самого Олега, Птице, Рубинштейне, второй личности… Это постепенно складывается в неровный пазл, с зубцами и неровностями, но смотря на Сережу сейчас, выхватывая его из далекого детства и вспоминая того, второго, из больницы, в правдивости не остается сомнений.
— И потом… потом… я не помню, что ты пришел за мной туда, что я… выстрелил…
В тебя — не договаривает он. Как будто это душит его, как будто не уверен, что это правда. В глазах, чистых, как ясный день, стоят слезы, Сережа пытается собраться, продолжать говорить, но получается водопад слов, которые срываются с такой скоростью, что Олег не уверен, разбирает ли он хоть что-то.
Не важно. И вправду неважно. С подходящими словами они разберутся. У них будет вся жизнь, чтобы заново научится говорить друг с другом.
Олег поднимается с кресла, быстрыми шагами оказывается рядом, аккуратно, — нельзя с ним по-другому в таком состоянии, — касается плеч.
— Тише, тише. Позволишь?
Сережа наконец поднимает на него голову, застывшие слезы в глазах — разрывают сердце. Ладонь Олега зависает рядом с Сережиной щекой, ждет разрешения. Взгляд у него неверующий, страх блестит, как у загнанного в угол животного. Если в таком состоянии Сережи хоть немного виноват Рубинштейн, Олег найдет его и заставит пожалеть о каждой пролитой слезе и тихом страхе в глазах.
— Не верю, что ты настоящий, — обхватывает Олега за кисть, прижимая его горячую ладонь к щеке. — Это правда ты?
— Правда, — только и может ответить. — Я рванул к тебе, как только услышал о произошедшем. Чуть правда не помер по пути, но я тебя увидел. Мелкого еще, ты просил не сдаваться.
Однажды, когда они наконец останутся только вдвоем, а недосказанность, боль и страх исчезнут, они будут сидеть на берегу озера или моря, смотреть на алое солнце, и тогда Олег обязательно расскажет, как мечтал преодолеть любые расстояния, чтобы вновь увидеть его.
— И ты правда пришел за мной? Хотел меня вытащить оттуда…
— Если бы не… Птица, — осторожно говорит Олег, — я бы просто выкрал тебя. Ты был таким разбитым. Я не хотел оставлять тебя там, но ты… он… был очень уверенным. Если бы я только мог…
— Нет, Волче, — в груди тепло становится от столь родного прозвища, — ты не мог. Главное, ты вернулся за мной, а я — за тобой.
Олег впервые за долгое время понимает, что чего-то боится, когда с языка срывается вопрос:
— Что сейчас с Птицей?
После долгого молчания Сережа тихо произносит:
— Не знаю. Но он пока что не появлялся.
Олег кивает.
— Мы что-нибудь придумаем. Позже.
Они соприкасаются лбами. Их сердца бьются, они дышат, а значит живы.
Они вновь есть друг у друга, и это единственное, за что они цепляются. Конечно, этого недостаточно, чтобы унять долгую тоску и боль, но это все, что у них есть. И пока что этой маленькой надежды хватит, чтобы медленно и трепетно склеивать разрушенные части друг друга.