Work Text:
Кейн не собран. Настолько, что такой простой процесс как завязывание шнурков на бутсах, занимает у него едва ли не двадцать минут, большую часть из которых он сидит и смотрит в стену.
Первый матч на Евро, довольно сильный соперник, все взгляды сегодня будут прикованы к ним — к нему. А в голове на повторе тот не забитый пенальти, рука Гарета на плече, удушающее чувство вины и тишина. Сколько можно прокручивать одно и то же, в конце концов! Он профессионал, он один из лучших игроков мира, не забитые голы случаются со всеми, но почему-то именно тот ощущается как провал всей его жизни.
Харри куда легче погрузиться в чувство вины перед командой и фанатами, чем признаться самому себе в том, что на самом деле причиняет боль вовсе не это.
— Кэп.
Райс, как всегда, умеет быть чертовски тихим и незаметным, когда ему это нужно, и Кейн поднимает взгляд на полузащитника, несколько раз моргая, чтобы прояснить внезапно заблюренное зрение. В раздевалке оглушающая тишина, а это значит он и правда выпал, и никто не решился его потревожить. “У капитана бывает”, — он знает что ребята любят его, что они просто хотят дать ему больше пространства, но почему-то это ощущается как жалость или разочарование. Впрочем, Деклан сейчас смотрит на него ни с тем, и ни с другим, скорее — с каким-то странным пониманием.
— Я это, просто хотел сказать, — Деклан набирает воздуха в грудь, словно и правда боится что-то озвучить, и Кейну внезапно становится смешно. Этот мальчик — такой быстрый, уверенный и продуктивный на поле — может быть совсем другим наедине.
Райс осекается, и Кейн понимает, что он сидит и улыбается как идиот, наверняка создавая впечатление не то психа, не то мудака. Отлично, Харри, капитан из тебя в последнее время такой же, как и игрок. Такой же, как и просто человек.
— Прости, прости, Дек. Веду себя как ебанутый, да?
Райс качается головой и выглядит на свой возраст — мальчишкой, причем восторженным каким-то. Кажется, когда-то и Харри был таким, правда, как будто вечность прошла.
— Это нормально. — Кейн приподнимает бровь, и Райс хмурится в ответ, закусывая губу. — Я серьезно. Я бы вообще вскрылся от такой ответственности, — приходит очередь Кейна хмуриться, и Райс, кажется, понимая, как это прозвучало, забавно машет руками, — что я несу… В общем, кэп. Я просто хотел сказать, что слышал кое-что, и наверное это не мое дело, но мне кажется, что тебе важно, и я переживаю, что ты страдаешь, и тренер вообще порой не в себе, и нет я не только из-за атмосферы в команде, она классная, я просто ну в общем я вижу как вы…и я….
Харри останавливает его, коротко сжимая его предплечье. Они сидят рядом на скамейке, и Райс тараторит так, что Кейн видит, как у того жилка на шее бьется, словно Райс и правда переживает — или вообще боится.
— Хей. Помедленней. Если это касается команды, то я должен знать. Колись.
Харри не озвучивает “если это касается тренера”, но почему-то ему кажется, что Райс и так все понимает. Он задерживает дыхание и медленно выдыхает, кивая.
— В общем, помнишь как утром тренер остался в зале, когда мы все пошли в бассейн? Я по дороге вспомнил, что оставил где-то там телефон, а ты знаешь, что я без него как без рук, хотя зачем он мне в бассейне, а Джуд еще глаза закатывал, мол, да оставь, там только тренер, и он явно не спиздит твой телефон.
Харри кивает, припоминая что-то подобное этим утром. Гарет тогда еще выглядел каким-то… злым что ли. Впрочем, в последнее время Кейн перестал понимать эмоции Гарета, и от этого становилось еще больнее.
— Ну и вот. Подхожу я к двери зала, и слышу…, — Райс мнется, постукивая пальцами по своему бедру, а потом все-таки продолжает, — в общем, тренер, похоже, разводится.
Кейн моргает. Гарет… разводится? Во-первых, он никогда не говорил ему ничего подобного, даже о планах таких, а во-вторых… с чего Райс решил рассказать это именно ему?
— А потом он сказал “никаких заявлений, пока я не поговорю с Харри” и что-то вроде “да, Элисон, я знаю, спасибо, что напоминаешь, но я не собираюсь от него ничего требовать, это мое решение”, а еще “Эли, не начинай, ты прекрасно знаешь, что я к нему чувствую, я просто не хочу больше сторониться его, он и так уже думает, что я в нем разочарован и больше не хочу его”.
— Деклан. — Голос Саутгейта звучит так спокойно и так ровно, и так… неожиданно, что и Райс, и Кейн вздрагивают, поворачиваясь к двери раздевалки, где, конечно же, стоит Гарет, глядя на Харри с нечитаемым выражением лица. — Если ты не хочешь, чтобы я разочаровался в тебе, ты сейчас выйдешь и скажешь команде, что я провожу с капитаном короткий бриф перед игрой. Сейчас.
Райс бледнеет, зеленеет, бормочет что-то похожее на “проститетренеряненарочноменяуженет” и вылетает из раздевалки как мяч от удара Уэйна Руни. Кейн смотрит на Гарета, пытаясь осознать, что он сейчас услышал от Райса, и что…
— Я хотел сказать тебе сам. Чтобы ты не подумал, что это тебя к чему-то обязывает.
Гарет подходит ближе и неожиданно присаживается на корточки перед Кейном, глядя на него снизу вверх, а потом берет его ладони в свои, сжимая. Кейн задерживает дыхание, чувствуя как в груди что-то болезненно сжимается от ощущения таких знакомых пальцев на своей коже. Как же он, черт возьми, скучал.
— Харри. Посмотри на меня. — Кейн только сейчас понимает, что он упорно отводит взгляд, и заставляет себя посмотреть на Гарета. Тот выглядит… как всегда потрясающе, с этими его морщинками у глаз, с легкое щетиной, с серьезным взглядом. — Я хотел дать тебе пространство. И еще я хотел расставить точки с Элисон, мне казалось неправильным продолжать жить с ней, когда я люблю другого человека.
Харри кажется, что его сердце пропускает удар. Или сто ударов. А потом начинает биться так быстро, что он чувствует собственный пульс под кожей, там, где ладони Гарета касаются его. Проигранные матчи, незабитые пенальти, груз ответственности за команду и за предстоящие игры — все отходит на второй план.
— Любишь другого человека?
Иногда Харри не может похвастаться быстрым мыслительным процессом.
Саутгейт смотрит на него, а потом фыркает, сжимает его ладони сильнее, приподнимаясь на носочках, чтобы его губы почти касались губ Кейна.
— Ага. А ты думал, почему Беллингем последнее время всегда в старте?
На секунду повисает тишина, а потом они оба смеются, и Харри чувствует, словно с его плеч подняли очень тяжелую штангу. Гарет не разочарован в нем. Гарет не избегает его. Гарет… любит его?
— Ты меня любишь? — Уточняет Харри, чувствуя как губы растягиваются в улыбке, когда Гарет наконец коротко касается их своими, сухими, горячими.
— Да, ураган ты мой. Я тебя люблю. Пожалуй, даже слишком.
Кейн целует его в ответ, наконец именно так, как хочет, как они целовались, кажется, миллион лет назад, еще на Чемпионате Мира, тянет Гарета на себя, вцепляется в его белоснежную рубашку, сминая ткань. Гарет выдыхает в его губы, скользит языком в его рот, как всегда, властно, беря то, что хочет, и Харри открывается, лижет язык Гарета, толкается своим навстречу. Их поцелуй жадный, словно они оба наконец позволили себе не сдерживаться — и это действительно так. Харри не хочет думать о всех тех неделях, когда он просто смотрел в темный экран телефона или когда включал интервью Гарета, просто, чтобы услышать его голос, пусть даже тот и говорил в основном о других игроках.
— Я так скучал, — Харри шепчет это в чужие губы, и Гарет сцеловывает его слова, словно пытается извиниться, а потом тянет Харри ближе, и тот утыкается лбом ему в плечо.
— Прости. Черт, я правда думал. что так будет лучше, ты сосредоточишься на играх, на карьере, на личной жизни в конце-концов. На кой черт тебе тот, кто тебе отцы годится?
В голосе Гарета, всегда таком спокойном, нотки неуверенности, и Харри обнимает его, целует в ключицу, оставляя влажные следы на белой ткани.
— Ты, конечно, один из лучших тренеров мира, Гарет, но ты такой идиот. Я люблю тебя, пусть тебе пятьдесят три или сто пятьдесят три. Мне все равно, окей? Мне даже все равно женат ты или разведен, хоть я и хочу тебя целиком себе.
В дверь раздевалки осторожно просовывается голова Райса, но ни Гарет, ни Кейн не двигаются.
— Кхем. Тренер, кэп, только вас ждут. Пятиминутная готовность.
Голова исчезает так же быстро, как появилась, и Кейн жмурится, трется щекой о плечо Саутгейта, пока тот гладит его по волосам. Как же ему этого не хватало! Какой же он сам идиот, что позволил Гарету вот так решать за них двоих, что ему будет лучше без него. Надо было не отпускать его тогда, после Катара, надо было не давать чувству вины настолько затуманить восприятие.
— Кейн. — Пальцы Гарета сжимаются на его подбородке, заставляя поднять голову, а потом Саутгейт целует его еще раз, нежно, на контрасте со стальной хваткой пальцев. — После матча. Я угощу тебя виски, и мы… поговорим.
Кейн кивает, и не удерживается, чтобы не накрыть ладонью пах Гарета, чуть сжать поверх шероховатой ткани брюк, довольно ухмыляясь, когда чужой член чуть дергается под пальцами. Гарет резко выдыхает, и смотрит на него таким обжигающим потемневшим взглядом, что Кейн тут же убирает руку, чувствуя как тянет низ живота и опасаясь, что ему самому бегать со стояком будет точно не очень удобно.
— Да. Поговорим.
Кейн выходит из раздевалки первым, и впервые за два года на поле есть только он, команда и мяч. Призраки вины и страхов остаются где-то далеко, там, где нет едва заметкой улыбки Саутгейта, когда тот смотрит на своего капи