Work Text:
Люк передвигается по квартире на цыпочках: тихонько скидывает обувь и моет руки, беззвучно разбирает пакеты с продуктами и наспех готовит ужин, морщась, когда шуршание какой-нибудь бумажной упаковки кажется ему слишком громким. (Никаких потенциальных аллергенов в том, что потом попадет в молоко — это он уже усвоил. Даже целый список разрешенных рецептов составил!) Обычно ему не приходится так за собой следить, но сегодня Эймонд с дочерью так и не добрались до спальни и уснули прямо на просторном диване в гостиной, порядком осложнив для него задачу.
Люк сразу узнает ее по голубому одеялку с маленьким бугорком под ним и тому, как Эймонд свернулся вокруг нее полумесяцем. Самая прелестная девочка, какую Люк только видел — все говорят, у нее его носик, но ему самому кажется, пока слишком рано, чтобы судить наверняка. Глаза уж точно его, карие, а вот серебряные волосы мягкими детскими завитками у нее от Эймонда. И губы, как Люку думается, тоже. По крайней мере сейчас, когда она спит возле него с выпавшей изо рта соской и точно таким же умиротворенным лицом.
Люк сгибается над спинкой дивана и осторожно, боясь лишний раз вздохнуть, целует дочь в шелковистую кожу на лбу и в кончик крошечного носа. Она все же морщится в ответ, ведет головой и причмокивает губам, а он — давно выученным еще на младших братьях движением — всовывает соску в приоткрывшийся рот и гладит по груди и животу тяжелой ладонью, как по волшебству заставляя ее провалиться в безмятежный сон еще глубже прежнего.
С Эймондом такое не работает — он уже сонно смотрит на Люка из-под длинных ресниц, все так же неподвижно лежа на боку. Он и раньше плохо спал, а теперь сон у него стал совсем чутким, чтобы просыпаться на каждое движение застолбившей место в центре их кровати дочери по первому ее беспокойному движению. В этом Люк от него отставал, но когда все же просыпался — если только будил малышку не голод — старался вставать и возиться с ней сам.
Памперсы менять Эймонда учил он.
Тот вроде как и пробовал на куклах, ответственно записавшись на курсы еще до родов, но перед живым ребенком сперва торопел и боялся не то сломать ей что-то, не то просто сделать больно. Ну а к Люку мышечная память вернулась уже в самый первый раз в их отдельной постродовой палате, когда Эймонд еще даже встать не мог и только плывущим от лекарств взглядом смотрел на него с койки.
— У тебя так хорошо выходит, — обронил он тогда тихо, не в силах оторвать тяжелую голову от подушки.
— А ты как думал, — Люк осторожно приподнял дочь за щиколотки, всовывая под нее подгузник, и сглотнул невольный ком от того, как же крошечно выглядели ее розовые и сморщенные еще ножки у него в руке, — у меня три младших брата.
— У меня тоже есть один, — Эймонд попытался устроиться удобнее, чтобы видеть их обоих, — но все равно страшно ее трогать…
— Он тебя всего на год младше, солнце. Не думаю, чтобы тебе хоть раз приходилось его нянчить.
Сейчас, прямо как в тот первый день, Люк осторожно тянется над разделившей их дочерью, и гладит Эймонда по растрепавшимся волосам, по косой кости скулы в россыпи веснушек.
Люку они страшно нравятся — хотелось бы, чтобы у малышки тоже были, когда станет чуть старше. Он видел Эймонда совсем крошечным на фотографиях в альбоме, когда они гостили у его матери, и первые рыжие крупинки на его уже тогда строгом лице с милыми детскими щечками начали появляться годам к трем.
— Я с ней побуду, — шепчет Люк, склонив голову к плечу. — Хочешь в душ? Поесть? Я приготовил, стоит на плите.
Эймонд осторожно поднимается с дивана, не тревожа безмятежного детского сна, но уходит из комнаты он не раньше, чем Люк прижимает его к себе и часто зацеловывает в шею, пока не слышит над ухом случайный сонный смешок. В нем столько нежности, что ее просто невозможно вылить, и еще больше — когда Люк видит Эймонда с их девочкой. Они вдвоем ее создали, целого настоящего человека — за два месяца он так и не взял в толк, как другие люди могут жить с этой мыслью спокойно, как с чем-то само-собой разумеющимся.
Пока в глубине квартиры тихо затворяется дверь в ванную, Люк садится прямо на пол перед диваном и подпирает голову рукой, рассматривая дочь. Нельзя ее трогать пока спит, он это знает отлично, но невыносимо тяжело удержаться... Расплата следует в тот же миг — крохотный кулачок, который Люк пытался погладить, цепко хватает его в свой капкан. Такой маленький, что в него может поместиться всего один отцовский палец, расплакаться охота…
Шаги Эймонда шуршат мимо двери. Останавливаются на пару секунд, пока он прислушивается, не проснулась ли дочь, и уносят его на кухню.
Их рутина в эти последние два месяца складывалась хаотично, как бы они ни готовились заранее. Первый месяц они провели дома вместе — часть полагавшегося ему декрета Люк взял сразу же. Невыносимо было представить, чтобы бросить Эймонда одного со всеми этими новыми обязанностями и ответственностью, а особенно после того, как Люк почти девять часов провел с ним в схватках, держал за руку и своими глазами увидел… чудо рождения. Появлению дочери он, разумеется, молча расплакался, пока от своих рыданий та быстро успокоилась у Эймонда на груди, но вместе с этим насмотрелся и на то, как трудно ему самому было даже просто подняться с постели весь вечер после. Люк, как заботливый муж, разумеется предлагал отнести его в туалет на руках. Ну а Эймонд, как водится, посмотрел на него как на совершенного придурка и, хорошенько стиснув зубы, сделал вид, что идти самому ему вовсе не больно.
Чтобы удержать Эймонда в постели первые дни дома Люку вообще пришлось прибегнуть к неконвенциональному оружию — формированию коалиции со своей свекровью. Эймонд пообещал ему это припомнить: обещания своего он до сих пор не выполнил, но нельзя было быть наверняка уверенным, забыл ли он об этом на время или все же даровал мужу свое прощение.
Второй месяц вышел труднее: дочь теперь спала меньше, а внимания к себе требовала больше, и Люк каждый день летел домой с работы (порой с пакетами из продуктового в зубах), чтобы подменить мужа на родительском посту.
Дверь едва скрипит, и Эймонд заглядывает к ним через щелку — прямо с тарелкой в руке. Ну разумеется, сир Я-запрещаю-тебе-есть-в-кровати и лорд У-нас-есть-обеденный-стол. Люк тянет не захваченную дочерью руку в его сторону, подзывая обратно, и Эймонд беззвучно затекает в комнату и садится к нему на пол, тарелку поставив на их неприкосновенный кофейный столик, который он на прошлых выходных полировал лаком лично, вместе с дочерью выдворив Люка на прогулку. Люк оставляет ехидный комментарий на этот счет при себе.
Он кладет ладонь Эймонду на шею, заставляя взглянуть на себя, и в ласковой тишине упивается этим мигом. Целует его губы еще и еще, а после дает положить голову себе на плечо, разговорами не рискуя потревожить дочкиного сна. Он только шепчет Эймонду на ухо:
— Едем к маме на выходные?
Кивок служит ему ответом, и Люк обнимает мужа крепче. Должны были поехать еще на прошлой неделе, но младшие братья не вовремя притащили из школы простуду. Вместо этого они втроем навестили мать Эймонда в ее загородном домике, и малышка смогла посмотреть на ее недавно вылупившихся цыплят. Запомнит ли? Вряд ли. Зато у Люка теперь есть куча милых фотографий.
Шорох и тяжелый вздох с дивана заставляют их обоих встрепенуться: Эймонд садится прямо, а Люк оборачивается к проснувшейся дочке.
— Привет, кошечка моя, — он широко и умильно улыбается, поймав взгляд ее сонных, но внимательных глаз. — Это твой маленький носик?
Ее рот как по волшебству расплывается в беззубой улыбке, когда пальцем Люк нажимает ей на самый кончик вздернутого носа. Самый чудесный ребенок, он не устанет повторять это вслух и про себя.
— Пора ее кормить, — голос у Эймонда при ней смягчается совсем немного, но у Люка и от этого почти до боли щемит в груди.
— Да? — продолжает он дурачиться с ее вцепившейся ему в палец рукой, болтая ее из стороны в сторону. — Ты проголодалась, птичка?
— Люк…
Резкий и незнакомый звук заставляет Эймонда прикусить язык — это она его источник. Громкий клокочуще-булькающий визг, которым она разражается, глядя на глупое лицо нависшего над ней Люка. Она… впервые смеется?!
Раньше, чем Люк соображает хоть что-то, Эймонд уже больно тычет его под ребра локтем:
— Сделай так еще раз!
— Ты над папой смеешься? — лепечет ей Люк глупо. — А вот я тебя!..
Она заливается еще громче, содрогаясь от смеха всем крошечным телом, и отпускает его наконец, ручками и ножками сучит в воздухе.
Люк повторяет это еще пару раз, улыбаясь так, что начинают болеть скулы, и целует ее в обе щеки, прежде чем позволить, наконец, Эймонду взять ее в руки.
Люк выходит из комнаты, чтобы не мешать им, но ровно ничего толкового сделать не может. В мыслях только колотится гордая мысль — это он ее насмешил в первый раз, заставил хохотать чуть ли не до икоты. Он это еще тысячи раз повторит, но этот первый случайный раз он обязательно запомнит навсегда…
Любимый уже булькающий звук ее смеха вновь разрезает воздух, заставляя его замереть на месте, и сердце в кулаке сжимает тихий любовный голос Эймонда, в котором Люк слышит его улыбку:
— Вот так, значит? Думаешь, что кусать папу — это смешно? Вся в своего отца…
Собственная улыбка растягивает рот до ушей. Они каждый день учат его тому, что ему еще столько всего предстоит узнать о любви… и пережить еще столько первых разов.