Work Text:
Много лет спустя Людвиг будет думать, что эти вечера были самым счастливым временем в его жизни. Усталость от проведённого на ногах дня, досада на жителей Ярнама, крайне настороженно относящихся ко всему новому, непривычно скромные условия, в которых приходится жить — всё забывается, когда после заката они собираются на их с Лоуренсом скромной квартирке. Герман разливает по стаканам дешёвое вино, что-то увлечённо рассказывая про свои новые инструменты — всем сразу и никому конкретно. Мария, единственная живо заинтересованная его речью, периодически шикает на остальных, чтобы не перебивали, но даже на её бледном серьёзном лице скользит тень улыбки. Миколаш, приехавший навестить их на пару дней, разрывается между пересказом последних новостей из Бюргенверта и жадными расспросами об их работе здесь. В основном, конечно, он донимает Лоуренса, но Людвиг старается на него не злиться — Лоуренса трудно не заслушаться, когда он начинает с горящими глазами рассказывать о своих амбициозных мечтах найти путь к процветанию и вознесению.
Когда заканчиваются не то ироничные, не то и правда торжественные тосты вместе с едой на тарелках, тесную гостиную одолевает приятная, расслабленная тяжесть. Людвиг с Германом потихоньку делят на двоих остатки вина, Миколаш рассеянно разглядывает книжные полки, а Мария бездумно, но ловко крутит в пальцах охотничий нож. Лоуренс же с несмелой улыбкой опускается за пианино, втиснувшееся в углу комнаты, и под всеобщие одобрительные возгласы начинает наигрывать один из известных старинных вальсов.
Лоуренс в первую очередь человек науки и веры, а не искусства, но и оно ему не чуждо. Научила играть и подарила любовь к музыке мама, рассказывает как-то он в приступе нехарактерной открытости, а потом в Бюргенверте пара старших товарищей, разделявших его увлечение, помогли улучшить технику и подсказали, в каком разделе необъятной библиотеки искать ноты. Но я всё равно — так, любитель, никогда не забывает добавить он. Со скальпелем пальцы управляются лучше, чем с гаммами.
Людвиг заверяет, что ему всё равно нравится слушать, а про себя думает, что не променял бы ни на какую виртуозную игру твёрдость, с которой эти пальцы способны зашивать его раны после рискованных вылазок в катакомбы Ярнама.
Людвигу и самому, как и любому ребёнку в хоть сколько-то знатной семье, в детстве нанимали учителя музыки. Но тот только вздыхал, когда его подопечный вместо нот то и дело смотрел в окно, считая минуты до гораздо более любимого им урока верховой езды. Не то чтобы было совсем неинтересно, но сознание отказывалось фокусироваться на инструменте, когда снаружи было поле, залитое солнечным светом, нетерпеливое ржание его жеребца и полная свобода до конца лета.
Их новоиспечённой, зарождающейся церкви отчаянно нужны ресурсы, и тратиться на что угодно, хоть немного напоминающее роскошь, для себя кажется пределом расточительства. Особенно Лоуренсу, готовому положить всё на алтарь своей идеи. Поэтому пианино, выторгованное с рук в верхнем городе за бесценок — прежний хозяин купил себе инструмент получше — для него находит Людвиг.
Нужна какая-то отдушина от их неблагодарной работы, объясняет он Лоуренсу, стоя под их дверью рядом с пианино и тяжело дыша — еле дотащил через половину Ярнама, спасибо хоть продавец согласился выделить в помощь парня-посыльного. Как у Германа с его мастерской. Лоуренс смотрит крайне скептическим взглядом и, кажется, не может определиться между благодарной улыбкой и строго сдвинутыми бровями. Но в итоге — выходит и, как может, помогает занести инструмент внутрь. А тем же вечером дом наполняется звуками его любимых мелодий. Людвиг, чтобы не мешать, слушает из своей спальни, чуть приоткрыв дверь, и радуется, что Лоуренс не спрашивает про его собственную отдушину.
Людвиг поднимается с бокалом в руках, подходит к пианино сбоку, слегка облокотившись — в руку тут же отдаёт вибрация звука, и смотрит, склонив голову, на тонкие пальцы Лоуренса, летающие над клавишами. На то, как он сосредоточенно сдвигает брови, как резким, но элегантным движением снимает аккорды, как слегка приподнимается всем корпусом, меняя педаль.
Иногда ему кажется, что в этой компании он единственный (не считая Миколаша — тот в лучшем случае заинтересованный посторонний), кто недостоин быть здесь. Лоуренс живёт и дышит идеей исцеления священной кровью и, наверное, поэтому горожане понемногу начинают доверять им. Даже самому закоренелому скептику сложно усомниться в его искренности. Герман и Мария не так одержимы, но проводят день за днём в мастерской на отшибе, обуздывая магию древних рун и артефактов, накопившихся в их владении. Первая необходимость — оружие, чтобы защитить себя. Как от чудовищ в бесконечном лабиринте подземелий Ярнама, так и от особенно враждебно настроенных людей на поверхности. Но Герман не делает тайны из факта, что больше хотел бы найти им мирное применение. Инструменты, упрощающие ручной труд, а не сражения, спасающие жизни, а не отнимающие их. Каким бы прагматиком он не казался, в душе Герман идеалист не меньше Лоуренса — стоит ли удивляться, что судьба свела их друг с другом.
А Людвиг?… Людвиг знает, что хочет посвятить себя благородной цели. Неудивительно, наверное, когда всё детство слушал эпичные, почти на грани фантастики истории о наследии своих героических предков. Верит в чудо священной крови — сложно не верить, когда он своими глазами наблюдал за её действием. Но чувствует себя бесконечно далёким и от политической подоплёки, через которую их молодой организации приходится продираться, и от религиозного запала проповедей. От всего, если честно, кроме людей рядом с ним. Кроме одной очень конкретной отдушины, которая мягким арпеджио берёт завершающий аккорд и поднимает голову, встречаясь с ним взглядом.
Людвиг склоняет голову и первым начинает хлопать, а за ним быстро подхватывают остальные. Лоуренс со скромной улыбкой поднимает руки — пополам благодарности и смущения. Людвиг засматривается на румянец на его щеках дольше необходимого, ловит боковым зрением проницательный взгляд Германа и быстро отворачивается.
Он ни разу не заговаривал с Лоуренсом о своих чувствах и пока не собирается — боится создать даже тень ложного намёка, что у его преданности есть цена. Потому что того, что есть сейчас, ему достаточно — нет, правда. Вопрос его собственной веры не важен, потому что в их дело верит Лоуренс. И Людвигу этого достаточно, чтобы верной тенью оставаться за его спиной, чтобы снова и снова просить Германа тренироваться с ним в фехтовании, чтобы когда Лоуренс в очередной раз засиживается на полночи с какими-то расчётами, приносить ему чай и накидывать на плечи одеяло, когда сон всё-таки берёт его прямо за столом. Чтобы быть хоть чем-то полезным .
— Сыграй ещё что-нибудь, — вырывает его из размышлений насмешливый голос Германа. — Миколаш не успел уговорить Марию на танец.
— И не успеет, — отрезает она, беззлобно отпихивая Миколаша, который довольно неубедительно пытается положить руку ей на талию. — Разве что сбежать от него танцевать с тобой.
Герман как будто забывает, что хотел сказать, и заливается краской, и она, окинув его взглядом, немного поспешно добавляет:
— Или с Людвигом. А то он как приклеенный к этому пианино, видимо, всё не может забыть, как нёс его на руках по улицам.
Они дружно смеются, и мимолётная неловкость забывается — только Людвиг с Германом на пару секунд украдкой пересекаются понимающими взглядами.
Спустя ещё одну, непонятно откуда и каким чудом добытую бутылку вина и пару других пьес от Лоуренса Миколаш первым говорит, что ему пора.
— Завтра рано утром обратно в Бюргенверт. Не хотел бы пропустить дилижанс и идти пешком по болотам.
— Мы проводим тебя до гостиницы, — поднимается Герман. — Нам тоже пора, а ночью в одиночку лучше не ходить.
— Увидимся завтра в часовне, — кивает Лоуренс ему с Марией. — Миколаш, хорошей дороги и приезжай ещё.
— Только если разрешишь взять с собой образцы вашей чудо-крови и поставить парочку экспериментов, — развязно подмигивает тот.
— Миколаш.
— Абсолютно этичных. И даже не обмолвлюсь магистру, как хорошо ты держишь свои обещания.
Лоуренс сжимает губы в тонкую полоску.
— Пожалуй, я отзываю приглашение.
— Я шучу, — закатывает тот глаза, протягивая руку, и Лоуренс качает головой, но всё же пожимает её. — Прости, ты такой серьёзный, что невозможно удержаться. Счастливых проповедей!
После прощаний они втроём скрываются за дверью в тускло подсвеченной фонарями темноте ночного Ярнама, и Лоуренс, помахав вслед, запирает дверь.
— Засиделись, — он косится на часы и качает головой со слабой улыбкой. — Надеюсь, они нормально доберутся.
— Самое опасное, что сейчас ходит по улицам, — это они сами.
— И то правда, — Лоуренс откидывает за спину длинные красно-каштановые пряди и устало потягивается. — Но мне всё равно неспокойно. У нас появляется… узнаваемость. На что мы и надеялись, но… Я боюсь, за ней придут и неприятности.
Людвиг сдерживает желание коснуться складки между его бровями и аккуратно разгладить и вместо этого кладёт руку на плечо.
— Ложись спать, я сам приберусь.
— Ты тоже устал — давай вместе.
— Не мне завтра весь день на ногах уговаривать людей принять нашу помощь, — пытается отмахнуться Людвиг, но Лоуренс мягко перехватывает его запястье, и он неловко замирает на полушаге.
— Верно. Но тебе весь день кидаться решать любую проблему по первому зову, нет?
— Ерунда, не о чем говорить.
— Людвиг, — он неохотно поднимает взгляд, встречаясь со светло-серыми глазами напротив, — тебе не нужно ничего доказывать. Никому, и особенно мне.
— Я не доказываю, — качает он головой. — Просто делаю, что могу. Как и все мы.
— Нет, послушай, — с неожиданным жаром перебивает Лоуренс. — Я… я не смог бы выполнять свою роль, если бы у меня не было за спиной такой опоры, как ты.
И кто ещё из них кому что доказывает.
— Герман верит в тебя. Они все верят, я не особенный, — разве только тем, что единственный толком не понимаю, что я тут делаю.
— Они верят в мою идею. И это хорошо, мы приехали сюда помогать людям, а не возводить культ имени меня, — Лоуренс досадливо морщится и отпускает его руку. Отступает на шаг, потирая переносицу. — Но я не святой альтруист, Людвиг, я обычный человек, и иногда… Иногда мне просто хочется знать, что я не останусь один, даже если все мои идеи обернутся прахом. Я могу сходу назвать десяток человек, кому я доверил бы нашу идею, но только тебе я могу доверить себя, — он снова поднимает взгляд, открытый и уязвимый.
Людвиг собирает в кулак всё своё самообладание, чтобы не задушить его в объятиях.
— Можешь, — кивает он, сглатывая ком в горле. — Я обещаю.
Лоуренс шагает ближе и будто тоже хочет потянуться обнять, но останавливается и только невесомо касается руки.
— Спасибо. Давай и правда по-быстрому уберёмся и ляжем. Герман тебя загоняет, если придёшь на спарринг невыспавшимся, — добавляет он со сдержанной улыбкой и отворачивается, начиная убирать бокалы со стола.
Людвиг бесшумно выдыхает от облегчения, что на него больше не направлен этот излишне проницательный взгляд, и идёт забрать подсвечник из угла комнаты. Пламя дрожит, когда он поднимает его, и отблески танцуют на глянцевых клавишах пианино.
* * *
Людвиг просыпается от раската грома и несколько секунд растерянно моргает, дезориентированный сном, удивительно точно повторяющим воспоминания. Потирая глаза, садится и тут же морщится — на узком диване затекла спина. Ночную тишину нарушает только шум грозы и чужое размеренное дыхание.
Он переводит взгляд на Лоуренса, опустившего голову на стол прямо поверх документов. Во сне он выглядит моложе, почти так же, как несколько лет назад, когда они только приехали в Ярнам. Великие, неужели это правда было так недавно?...
Он набрался смелости поцеловать Лоуренса через пару месяцев после того обыденного вечера, и только потому, что Лоуренс начал подавать намёки, которые со временем стало очень сложно интерпретировать как-то ещё. Касания, всё меньше и меньше напоминающие дружеские. Взгляды, предназначенные ему одному в шумной толпе. Отклонённые приглашения сходить куда-нибудь развеяться всей компанией, чтобы провести вечер вдвоём с Людвигом.
Оглядываясь назад, Людвиг, честно говоря, не понимает, как у Лоуренса хватило терпения дождаться от него инициативы и почему он не сделал первый шаг сам. Но ему всегда было сложно до конца понять, что творится в его голове.
Следующие три года он провёл на седьмом небе. Дни проходили за тяжёлой, но плодотворной работой, а ночами Лоуренс принадлежал ему так, как он и не смел мечтать раньше. Их влияние в городе росло, а вместе с ним всё лучше становилось и материальное положение. Из квартиры в Центральном Ярнаме, на которую поначалу едва хватало денег пополам, они перебрались в куда более чистый и благородный Кафедральный округ. Теперь жили раздельно, чтобы не создавать лишних слухов, но Людвиг почти не ночевал у себя, и Герман временами подкалывал его, что он только зря тратит деньги на простаивающий пустым дом. Будущее понемногу переставало казаться пугающей, бесформенной пустотой, и складывалось в чёткую и приятную глазу картину.
А потом море выбросило умирающего бога на берег неприметной рыбацкой деревушки.
История с Кос не изменила ничего для сияющего фасада Церкви Исцеления, разве только оборвала остатки связей, которые они поддерживали с Бюргенвертом. До Ярнама не донеслось даже слухов — те немногие, кто видел всё своими глазами и остался в живых, не горели желанием переживать это заново. Даже среди растущих в числе доверенных приближённых Лоуренса детали их роковой экспедиции оставались покрыты мраком. Не слишком удачная вылазка с целью изучения Великих, да и только. Не страшно — на следующей повезёт больше.
Мария сложила оружие, как только они вернулись, отказалась дать Лоуренсу шанс поговорить с ней, и даже Германа не пускала на порог ещё несколько месяцев. Герман не жаловался и не осуждал её, только сам ушёл с головой в работу, редко теперь находил время для спарринга с Людвигом, и в целом компании людей предпочитал затворничество в мастерской.
Людвиг начал ненавидеть дождь. Влажный воздух, некогда приятно освежавший, теперь вставал поперёк горла, не давая дышать, а в лужах ему виделись очертания людей, ноги которых медленно срастались вместе в извращённом подобии рыбьих хвостов. Он мог поклясться, что слышит в шуме дождя их растерянные стоны и чувствует, как склизкие пальцы материализуются прямо из воды и обхватывают лодыжки.
Конечно, долг регулярно требовал от него куда-то идти в непогоду, и в итоге он приспособился перед выходом вкалывать дозу крови. Её знакомое тепло в венах помогало отогнать пронизывающую до костей сырость.
Лоуренс внешне изменился меньше других. То же статное спокойствие, мягкий, но убедительный голос, безукоризненно прямая осанка. Но раньше это было необходимой маской, которую он надевал для своей роли духовного лидера, а теперь… Либо маска срослась с кожей и стала реальностью, либо он просто перестал снимать её перед Людвигом. Сложно было сказать, какой из вариантов сильнее выбивал воздух у него из лёгких.
Лоуренс во сне хмурится и бормочет что-то неразборчивое. Людвиг тихонько поднимается, подходит к столу и протягивает руку, чтобы аккуратно откинуть его длинные волосы с лица. С каждым днём количество проблем, требующих срочного и непременного внимания Лоуренса, кажется, растёт, а он сам готов делиться этой ношей крайне ограниченно. На научные изыскания, которым он раньше мог посвящать дни напролёт, теперь остаются только часы, урванные у сна. Людвиг не в первый раз находит его заснувшим прямо над документами и не в первый раз пренебрегает и собственным сном, чтобы остаться в его кабинете. Помощи от него мало, но отчаянно хочется просто побыть рядом, и Лоуренс, при всей его нынешней холодной отстранённости, ни разу не заикается, что присутствие Людвига его беспокоит. Напротив — в редкие моменты, когда отрывается от бумаг, в его взгляде мелькает что-то, напоминающее благодарность и прежнее тепло, и Людвиг хватается за каждую его крупицу.
Он предпочитает не думать, как жалко, наверное, выглядит со стороны.
Вздохнув, он косится на настенные часы — без пятнадцати три. Людвиг аккуратно отодвигает бумаги, раскиданные на столе, и без церемоний поднимает Лоуренса на руках. Тот растерянно вздыхает и на секунду открывает глаза, но веки тут же смыкаются обратно, а голова безвольно склоняется к плечу Людвига. Перехватив его поудобнее, Людвиг кое-как ногой открывает дверь в соседнюю с кабинетом спальню и доносит Лоуренса до кровати. Осторожно опускает его голову на подушку, снимает с ног ботинки и накидывает сверху одеяло. Поднимается, собираясь вернуться до утра на диван — идти посреди ночи под дождём до собственного дома выше его сил — но запястье ловят неожиданно цепкие пальцы.
— Людо? — голос Лоуренса чуть хриплый со сна и потерянный. — Который час?
— Поздно, — Людвиг разворачивается и свободной рукой успокаивающе гладит по щеке. — Спи.
— Мне нужно работать, — качает головой Лоуренс и пытается приподняться, но Людвиг перекладывает руку ему на плечо, мягко надавливая.
— Завтра поработаешь.
— Я не успею… Там встреча представителей духовенства, ещё и из столицы приедет делегация… Нам нужно добиться финансирования…
— Лори, — Людвиг садится на пол рядом с кроватью и обхватывает его лицо обеими руками, — ты точно ничего не добьёшься, засыпая на ходу. А будешь спать за столом — не разогнёшь потом шею. Ложись.
— Я не хочу, — неожиданно серьёзно шепчет Лоуренс, и в широко раскрытых глазах мелькает что-то похожее на страх.
— Почему?
— Не хочу… не хочу опять эти сны.
— Какие сны? — Людвиг догадывается, какие. Запах соли и сырой рыбы порой преследует его и наяву.
Но Лоуренс, прикрыв глаза, отвечает неожиданное:
— Огонь. Ярнам горит, и это моя вина.
— Прямо сейчас Ярнам имеет больше шансов утонуть, — мягко замечает Людвиг, и глаза Лоуренса снова распахиваются, вглядываясь в черноту за окном.
— Нет, — упрямо качает он головой. — Огонь. Весь старый город в огне, я видел.
— Это был сон, Лори. И не такое приснится, если работать без передышки.
На лице Лоуренса недоверие сменяется на задумчивость, затем на беспокойство, и наконец, во взгляде, который он поднимает на Людвига, читается мольба. Людвиг смотрит, как заворожённый. Он так давно не видел это лицо без защитной маски.
— Не оставляй меня, — тихо, но с неожиданной горячностью шепчет Лоуренс.
— Не оставлю, ты же знаешь.
— Другие оставили. Или собираются.
— Другие… Ох. Слушай, Мария просто в шоке. Ей нужно время. Нам всем, честно говоря, нужно время.
— Не только Мария. Мы потеряли остатки влияния в Бюргенверте. И Герман… смотрит на меня не как раньше.
— А как он смотрел на тебя раньше? — непонимающе хмурится Людвиг, и на лице Лоуренса снова сменяются эмоции — недовольство, смущение, что-то напоминающее привычную маску и наконец усталость.
— Не знаю. Без осуждения, наверное. Без… Не знаю, Людо, я устал, — он плотно сжимает бледные губы и отводит взгляд.
Людвиг медленно гладит большим пальцем его щёку, и у Лоуренса вырывается прерывистый вздох. Он беззвучно шевелит губами, будто пытаясь собраться с силами заговорить, и наконец еле слышно выдавливает:
— Останься со мной. Пожалуйста.
Этому неправильно радоваться — Лоуренс не просит, пока не станет совсем плохо. Но Людвиг никогда не может сдержать эгоистичное счастье, переполняющее его в ответ на каждую такую просьбу. Внешне, конечно, не подаёт виду — молча кивает, разувается и забирается под одеяло. Кровать не предназначена для двоих, но теснота заботит их в последнюю очередь.
Людвиг собирается устроиться поудобнее и заснуть, но у Лоуренса другие планы — нависает над ним на руках, набрасывается с жадным поцелуем, прижимается пахом к бедру. Глухо стонет, когда Людвиг поддаётся и отвечает, проникая языком в рот и резко притягивая его ещё ближе к себе.
Так, пожалуй, и правда лучше, отстранённо думает Людвиг, рывком переворачивая Лоуренса на спину и вжимая в матрас. Ему звуки их тяжёлого дыхания заглушают дождь, а Лоуренс может притвориться, что его глаза блестят только от наслаждения.
Утром за окном светит солнце, и на брусчатке нет даже следов от капель, а на лице Лоуренса, когда он спешно собирается на свою важную встречу, — ни малейшего изъяна или намёка на слабость.
* * *
Людвиг не боится выходить на охоту. Чего бояться, когда худшее уже случилось и всё, ради чего они работали, медленно, но необратимо становится прахом? Пусть в тёмном углу затаится незамеченным зверь и, улучив момент, оборвёт его жизнь. Погибнуть при исполнении долга и не увидеть окончательный конец Ярнама его не пугает, пусть пока он и не ищет такой участи намеренно.
Людвиг боится возвращаться.
Он один, кажется, не расслабляется, переступив порог собора и скрывшись от нависшей низко над горизонтом кровавой луны. Тревожно вглядывается в каждого из охотников в своём отряде. Ни у кого ли не заметно клыков, выступающих за губу? Не отшатываются ли они от огня, не дёргаются ли от звуков из-за обострённого слуха? У всех ли ясный, не помутнённый горячкой взгляд?
На себя со стороны не посмотришь, но он дежурно проводит языком по зубам, подходит и протягивает руки к камину, прислушивается к своему телу — мышцы болят только от долгой ночи на ногах или пытаются перестроиться в чужеродную, ужасающую форму?
И даже когда Людвиг наконец убеждается, что ни он сам, ни кто-либо из его людей не находится на грани трансформации, холод в груди не отпускает. Все остальные с нетерпением ждут, когда к охотникам выйдет Лоуренс, скажет что-то дежурно-ободряющее и отпустит по домам. Людвига каждый раз едва ли не трясёт от ужаса, что сегодня он не выйдет. А точнее — об этом думать и вовсе выше его сил, — что вместо него выйдет что-то ещё.
Чтобы не тревожить зря своих людей, он обычно встаёт сзади, крепко сжимает рукоять меча — тот пульсирует ровной, успокаивающей рассудок энергией — и заставляет себя думать о чём угодно, кроме здесь и сейчас.
Настоящее искусство — витать в облаках, теряясь в воспоминаниях и фантазиях, и не оступаться, чтобы не соскользнуть в бездонную пропасть внизу.
В детстве Людвиг мечтал побывать на настоящем балу, как из старых сказок. Эти традиции в наше время сохранились только в Кейнхёрсте, с сожалением объясняли ему родители, да и то больше для формальности. Но его живое воображение рисовало огромный пышный зал, украшенный бархатом и свечами, виртуозный оркестр, исполняющий старинные мелодии, и пары, кружащиеся в танце. И себя среди них — с каким-то безликим, пока неизвестным, но безупречным во всех отношениях партнёром.
Когда он вырос и таинственный партнёр обрёл лицо одарённого бюргенвертского студента, оказалось, что хоть музыку он и любит, но вечера предпочитает проводить за научными текстами, а друг друга они будут узнавать не на балах, а на рискованных вылазках в поисках древних секретов. И всё же давняя фантазия временами возвращалась к нему, и зачастую перед сном ему виделось, как он ведёт Лоуренса в головокружительном вальсе на мраморном полу.
Мраморный пол в Ярнаме можно было найти, правда, разве что в церквях, а это уже походило на богохульство, но в своей голове можно было игнорировать такие детали. Религиозные моветоны. Косые взгляды, которые бы обрушились на них. Старое пианино, подаренное им Лоуренсу много лет назад и переехавшее вместе с ними в Кафедральный округ, к которому тот подходил всё реже и реже, а с началом эпидемии и вовсе не притрагивался.
Нет, ничего этого нет — только его рука на талии Лоуренса, торжественно льющаяся мелодия, отблеск свечей в окнах, в бокалах, в глазах Германа, который украдкой подмигивает ему, не отрываясь от собственного танца с…
Людвиг распахивает глаза за секунду до того, как срывается в эту мысленную пропасть. Реальность возвращается хлёстким ударом по лицу, и с удвоенной силой обрушиваются усталость и ноющая боль в ногах. Его начинает мелко трясти от холода, и он плотнее запахивает плащ. И теперь — мысленно молит Лоуренса поторопиться, потому что в голове, пользуясь моментом его уязвимости, просыпается голос язвительного отчаяния.
Мария мертва, ты, часом, не забыл? Герман, можно считать, тоже. Кто остался, кого ты ещё защищаешь, священный клинок? Толпу молодых ребят, половина из которых не доживёт до следующей охоты? Горожан, которые пока ещё люди? Или своего драгоценного святого викария, вместе с которым вы всё это и натворили?
Людвиг сосредотачивается на энергии меча и старается дышать вместе с её ритмом. Защищать людей, пока они ещё люди, мысленно повторяет он как мантру. Это всё, что он и другие охотники могут делать, пока Лоуренс отчаянно ищет выход. Способ остановить трансформации или хотя бы уменьшить распространение и влияние крови, которую они сами принесли в этот город, называя её спасением.
Пока Лоуренс ищет… Пока он ещё…
— Доброй ночи, охотники церкви, — разносится под сводами мягкий, но звучный голос Лоуренса, и Людвиг вздрагивает: потерялся в мыслях настолько, что прослушал шаги.
Он не воспринимает ни слова из того, что Лоуренс говорит им, — всё равно каждый раз это одни и те же благодарности и благословения. Пристально вглядывается в его лицо, но не находит ничего страшнее привычных синяков под глазами. Проверяет взгляд, осанку, жесты, манеру речи, и неслышно выдыхает с облегчением — всё как должно быть. Обыденное. Человеческое. Родное.
Его концентрации с трудом, но всё-таки хватает на то, чтобы поймать взгляд Лоуренса и заметить адресованный ему одному лёгкий кивок — просьба зайти потом к нему в кабинет. Как будто Людвиг хоть раз уходил после охоты, не повидавшись с ним наедине.
В скромном служебном помещении в задней части собора можно, к счастью, хотя бы умыться и снять плащ, покрытый пылью и кровью — вперемешку человеческой и звериной. Служители предлагают оставить под их присмотром и меч, но он отказывается — не потому что не доверяет им, а просто не хочет лишаться его присутствия. Иногда ему кажется, что он давно бы потерял самообладание посреди охоты и не вернулся живым, если бы не холодное и странное, но почему-то проясняющее разум сияние клинка.
В кабинете Лоуренса тихо, но дверь гостеприимно приоткрыта, и, переступив порог и закрыв её за собой, Людвиг наконец разрешает себе расслабиться. Лоуренс поднимает голову с усталой, но искренней улыбкой, и молча машет в сторону бутылки вина и двух бокалов на столе.
— Есть повод? — поднимает бровь Людвиг.
— Есть, — Лоуренс подходит, беря его руку в свои, — ты вернулся.
Где-то между отчаянными поисками выхода и чёрной пучиной отчаяния, что всё обречено, каким-то чудом Лоуренс перестаёт скрываться за отстранённой маской, когда они наедине, и становится удивительно похожим на себя прежнего. На молодого энтузиаста, разрывающегося между опасными экспедициями, вдохновенными проповедями в крошечных деревянных часовнях и кропотливыми экспериментами, и всё равно находящего время так тепло улыбаться Людвигу, что у того не было ни единого шанса пойти по другому пути и, может быть, оказаться в итоге бесконечно далеко от надвигающейся катастрофы.
Когда Лоуренс через несколько месяцев после начала эпидемии в строгой секретности собрал их с Германом и признался, что самая вероятная причина происходящего — исцеляющая кровь, Людвиг впервые в жизни накричал на него. Кричал, не замечая шиканья и мольбы быть тише, тряс его за плечи, спрашивал , почему ритуалы исцеления ещё не остановлены, почему никто больше об этом не знает, почему нельзя было исследовать влияние крови более тщательно, прежде чем отдавать её массам. Когда слова закончились, а усталый и полный боли взгляд Лоуренса выносить было уже невозможно, он вылетел из кабинета, не разбирая дороги, и очнулся только на верхнем этаже башни мастерской.
Солнце медленно опускалось за горизонт, озаряя золотом причудливый, ломаный силуэт города, который они обрекли. Он сел прямо на каменный пол открытой лоджии, опоясывающей башню, прислонился спиной к нагретой стене и разрыдался.
Когда цвет неба сменился на густую синеву, а над горизонтом осталась только розоватая полоска за облаками, рядом с ним опустился Герман. Окинул его сочувственным взглядом и протянул, сняв с пояса, фляжку виски. Людвиг взял, не поворачивая головы, сделал большой глоток и отдал обратно, скривившись от того, как обожгло горло.
— Я тоже спросил, какого хрена нам притворяться, что ничего не происходит, и продолжать лить кровь рекой. Если тебе от этого станет легче.
— Не станет.
Герман безрадостно хохотнул.
— Мне тоже. Особенно учитывая, что ответ я и так знал.
— Нам не поверят.
— Конечно, нет. Мы потратили столько времени, чтобы стать своими в Ярнаме, а Ярнам в жизни не допустит, что опасность может идти от своих. Вот увидишь, они ещё найдут виноватого и начнут охоту на ведьм. А кроме того, Лоуренс так просто не откажется…
— Но даже если не говорить, — перебил его Людвиг. — Мы могли бы…
— Что? Прекратить ритуалы исцеления? Без объяснений прогнать с порога церкви тысячи страждущих? Даже не беря в расчёт тех, кто серьёзно болен… Эта штука ведь вызывает зависимость. Ты бы сам смог сейчас остановиться?
Людвиг с глухим стоном ударился затылком о стену. Об этом он сразу не подумал, но одно лишь слово “остановиться” вызвало… Что-то неприятное в груди. Смесь раздражения и страха.
— Никаких больше моментально залеченных ран на охоте, — безжалостно продолжал Герман. — Никакого второго дыхания, когда ты измотан настолько, что ноги не держат, а идти надо. Никакого спасения от того, что тебе видится в дождь.
Людвиг передёрнулся.
— Но ведь можно… Можно постепенно...
— Уменьшать дозу. Да. Лоуренс так и планирует, но нужно будет “соблюдать предельную осторожность”, — спародировал Герман чужую интонацию, язвительно и точно. — Если среди высших эшелонов церкви поднимется паника, начнётся полный хаос. Нехватка людей. Дезинформация. Толпы, штурмующие двери собора с вилами. Стихийные пророки, объявляющие, что мы из жадности по надуманной причине забираем у них божественный нектар... Можешь себе представить?
— Не хочу.
— Вот и я.
— Как ты можешь говорить об этом так спокойно? — Людвиг закусил нижнюю губу, сжимая кулаки до побелевших костяшек.
— Не знаю. Пока держусь. Хоть кто-то из нас должен быть в себе. Я думал, Лоуренс поседеет после твоего представления.
Людвиг повернул к нему голову, непонимающе хмурясь.
— Я, может, и перегнул, но…
— Да не из-за того, что ты сказал, — вздохнул Герман, досадливо морщась. — Он испугался за тебя.
— Испугался?
— Людвиг, ради всех Великих. Ты разругался с ним, не дал ему объясниться и ушёл. Угадаешь с одного раза, кого ему это напомнило?
Людвиг почувствовал, как кровь отливает от лица, а сердце куда-то проваливается.
— Ох.
— Да неужели.
— Он подумал, что я возьму пример с Марии?
— И за это я его даже не виню. Я вообще-то ему не мальчик на побегушках, но его аж трясло, когда он просил тебя найти.
— А ты? Тоже подумал, что я… просто не захочу жить с этим знанием?
Герман долго сверлил его пристальным взглядом, прежде чем ответить. Розовая полоска на горизонте успела скрыться из виду окончательно. Когда он наконец заговорил, голос звучал с горечью:
— Нет. Что бы у тебя ни творилось на душе, ты с ним так не поступишь. Защищать его для тебя важнее любых моральных принципов.
— Я…
— Я тебя не осуждаю, это просто факт, — поколебавшись пару секунд, он шёпотом добавил: — Почти завидую.
Людвиг придвинулся ближе к нему, так чтобы слегка касаться плечом к плечу, и сам потянулся за фляжкой виски.
Они просидели там, пока небо не начало светлеть перед рассветом. С первыми лучами солнца Людвиг вернулся в кабинет к бледному, явно не сомкнувшему глаз, дрожащему от недосыпа и нервов Лоуренсу и сжал его в объятиях до хруста костей. И повторил — снова — обещание, ставшее мантрой всей его жизни.
Я тебя не оставлю.
Людвиг свободной рукой притягивает Лоуренса к себе за талию и целует, долго и тягуче. Тепло чужого тела согревает намного лучше едва тлеющего камина, и даже усталость немного отступает, когда Лоуренс зарывается пальцами в его спутанные кудри и лёгкими движениями массирует голову.
Когда им удаётся оторваться друг от друга и устроиться за столом, Людвиг замечает лежащий на краю конверт с печатью Бюргенверта.
— Есть какие-то новости?
— Только то, что они планируют закрыть свою территорию на вход и выход. Карилл намекает, что они изучают собственные пути вознесения и, возможно, решения… нашей ситуации. Но без подробностей — думаю, рассказывать мне слишком много запрещено.
— А столица? — Людвиг чокается с ним бокалом, уже зная, какой ответ услышит.
— Тишина. Посыльные говорят, в их газетах ни слова про Ярнам. Нас предоставили самим себе, помощи не дождёмся.
— Разве что Герман совершит чудо и свалится обратно в мир земной к нам на голову с готовым решением.
— Угу. И до конца времён потом будет ворчать, какие мы без него беспомощные.
— И будет прав, — Людвиг давится смешком, переходящим в судорожный вздох.
Лоуренс наклоняется ближе к нему, протягивает руку, касаясь пальцами щеки.
— Я тоже скучаю по нему.
Людвиг поворачивает голову, целуя его запястье. Под бледной кожей видны прожилки вен, но вопреки обыкновению, сегодня руки Лоуренса не холодные — может, вино согревает, а может, в Ярнаме с каждым днём становится теплее от числа погребальных костров.
Лоуренс свободной рукой тянется к своему бокалу, выпивает остатки залпом и снова наклоняется вперёд. Людвиг немного опасается за то, как крепко он сжимает хрупкое стекло, но это беспокойство тут же вылетает из головы от вопроса:
— Ты бы смог убить меня? Если бы я превратился прямо здесь и сейчас?
Людвиг сжимает его запястье сильнее нужного — Лоуренс даже не морщится — и ошалело моргает.
— Ты с ума сошёл?
— Я серьёзно, Людо.
— Прекрати. Пожалуйста.
— Я вижу, как ты на меня смотришь. Сверяешься с мысленным списком симптомов. Ищешь любую предательскую мелочь. Что ты сделаешь, если однажды пункты совпадут?
— Я не знаю, — хрипло шепчет Людвиг. — Буду надеяться, что тут же превращусь и сам, и мы вместе станем чьей-то ещё проблемой, — он осушает собственный бокал и передёргивается.
Не то чтобы эта мысль никогда не посещает его самого, но Людвиг непреклонно гонит её прочь. От ужаса — и стыда за единственную, но настолько важную вещь, которую он никогда не сможет сделать для Лоуренса.
В глубине души он знает, что Герман смог бы — для них обоих, если бы понадобилось. Что это говорит о глубине его преданности, уже никогда не спросить.
Лоуренс поднимается со стула и подходит, кладя руки ему на плечи. Людвиг сжимает его талию стальной хваткой и прячет лицо у него на груди.
— Извини, я расстроил тебя, — пальцы снова начинают перебирать его кудри.
— Не смей, Лори, — глухо бормочет он. — Просто не смей. Никого больше не осталось.
Церковь Исцеления, несмотря ни на что, продолжает крепко держаться у власти, и в их подчинении — сотни способных людей, но они оба прекрасно знают, о чём он. Лоуренс гладит его по спине, и Людвиг понемногу приходит в себя, слушая учащённый стук его сердца.
— Останешься на ночь? — то ли предлагает, то ли просит Лоуренс. Поворачивает голову к окну и как будто прислушивается. — Идёт гроза.
Людвиг хмурится, вслушиваясь сам, но может различить только потрескивание в камине да отдалённые голоса на улице.
— Давно ты погоду предсказываешь?
— С тех пор, как у меня на неё болят кости, — усмехается Лоуренс, и у Людвига не хватает духу съязвить что-нибудь про то, как они постарели. Чудо, что им вообще удалось это сделать.
И жили они моментами счастья, которые получалось урвать среди полного хаоса вокруг, и надеялись, что умрут в один день. Кажется, в детских сказках было не так, но они ведь и сами — не образцы добродетели и правильных решений.
— Останусь.
Он поднимается и притягивает Лоуренса ближе, чтобы снова поцеловать. И мысленно благодарит Великих, что сегодня не придётся принимать страшное решение и узнавать правду о собственной преданности.
И жили они ещё один день, каким бы он ни был. Вот так будет точнее, и хочется верить, что радоваться этому дню пусть и наивно, но очень по-человечески.
Людвиг намерен держаться за эту человечность, сколько хватит сил.