Work Text:
Любое движение лица, и Лемке чувствует, как неприятно стягивает кожу вокруг рта знакомым ощущением засохшей крови.
Это её кровь. Тело ноет, и сил не осталось, она точно получила в пылу драки по морде и размазала кровь по лицу механическим жестом, как это часто бывало, это её кровь — повторяет она себе, заглушая внутренним голосом мысли. Опирается пальцами — тоже стянутыми кровью — на железную дверь, прислоняется лбом к холодному металлу.
— Выпустите меня отсюда.
Они не слышат, её голос слишком тихий и сиплый, и сил на крики больше не осталось. Лемке снова хочет машинально облизать пересохшие губы, но прикусывает язык; слишком сильно — тёплая кровь заполняет рот, и она сглатывает её, через секунду в ужасе закрывая руками лицо.
У крови другой вкус.
Другой вкус.
Другой, другой, другой, — она повторяет про себя монотонно, чтобы не пришлось уточнять, какой именно.
Механический голос так назвавшейся Агнесс Игнис надоедливо жужжит в голове, вместо успокаивающих объяснений сбивая с толку. Наконец услышать голос Ники — облегчение, даже если он надломанный и пустой. Но больше она никого не слышит. И не видит.
— Где остальные? Надеюсь, я их не съела? — нелепый смешок; она всё ещё не понимает, зачем её морочат нелепыми домыслами. Кожу вокруг рта неприятно тянет засохшей кровью, и она руками обхватывает шею, подушечками пальцев поглаживая шрам от верёвок. Она думала, эти шрамы — последствие пристрастия Хольта к пыткам и желания отомстить. Но вот она со своими товарищами — но снова взаперти, руки скованы наручниками. Господи, что же она натворила?
— Лотта… держись, пожалуйста. Нам правда тяжело далось тебя… — голос Ники обрывается. — Лотта, мы обязательно что-нибудь придумаем, — звучит почти плаксиво, но все эмоции в её голосе душит усталость. Лемке вспоминает: ей пустили пулю в лоб. И в грудь. Много пуль. Она осматривает себя: с ней ничего не сталось. А со стрелявшими?..
Она медленно поворачивается и смотрит на сложенные в углу трупы, оставленные специально для неё, ха-ха. Странные раны. Рваные, неаккуратные… Она не помнит этих лиц, не может даже себе представить, что пересекалась с кем-то из них. На мгновенье ей видится лицо кого-то из её команды — так играет воображение, но ей этого хватает. Там правда мог быть кто-то из них? Попавшись под горячую руку?
Она делает два шага вперёд на пошатывающихся ногах, за угол поднимает с пола матрас, на котором очнулась, и, едва себя заставляя, медленно идёт к куче трупов; останавливается перед ними; хочет, но не может оторвать взгляда. Когда к горлу вновь подкатывает тошнота — всё же накрывает их матрасом, пряча лица и раны. Тяжёлый вздох — она отходит обратно, пятится даже, спиной прислоняется к стене и медленно по ней сползает, ни на секунду не сводя взгляда с накрытой матрасом нелепой горки. Обнимает себя руками. И крутит, крутит в голове обрывки фраз, услышанных от Ники и Агнесс Игнис.
Ей страшно, и впервые в жизни она не знает, что делать: источник страха ей не победить, и от него никуда не убежать, единственный выход — придушить себя, но, кажется, ни у кого пока не вышло. Больше Лемке не говорит ни с кем и ничего не просит, потому что не уверена, хочет ли она, чтобы её выпускали.
***
Руки у Лемке до сих пор трясутся. Она плохо помнит, как они добрались до ангара, как сели в лодку, как погрузились. Перед глазами всё ещё мелькают образы кошмара, навеянного Джошем. Она кусает губу; это было страшно, но хуже всего думать о том, насколько эти образы правдивы: гиперболизированные картинки, рождённые страхом, или реальные воспоминания, что она запрятала?
Джош действительно смог успокоить её, вернул контроль над эмоциями с помощью своей новой силы, уже дважды. Дважды до этого он также смог вывести её в неуправляемое состояние буквально ни с чего. Она больше не контролирует ни себя, ни свою разрушительную силу, ни свою чёртову жизнь.
Лемке сидит в углу на полу, подальше ото всех, переводит дух; они устали как собаки. Ловит на себе взгляды — встревоженные и обеспокоенные; напуганные. Родригез косится на неё постоянно, взгляд её с примесью злобы и обиды — и правильно, пусть боится, в следующий раз, может, подумает, прежде чем её выбешивать. Родригез. Подумает. С её губ слетает нервный смешок, и она устало прячет голову в сложенные на коленях руки и переводит дух.
Садап возникает рядом бесшумной тенью, и Лемке, профессиональная наёмница с огромным опытом за плечами, не замечает этого; вздрагивает от неожиданности, только когда Садап плюхается рядом.
— Я так рада, что ты вернулась в норму, — выпаливает Садап на одном дыхании, искренне и восторженно, отчего Лемке только больше сутулится.
В норму.
Она закусывает губу и пытается припомнить хоть что-то, вытащить что-нибудь важное из смутных образов: как она уже успела Садап навредить, что при ней такого сделала. Садап не подошла сразу и сейчас тоже нервничает — на это точно есть причина. Лемке перебирает образы в голове: не может вспомнить ничего конкретного. Но чётко помнит её лицо: Садап точно была в этом кошмаре. Да и нужна ли какая-то особая причина, чтобы её опасаться и чувствовать себя неловко? От этой мысли становится только тяжелее.
— Как ты?..
— Терпимо, — ухмыляется Лемке и откидывается спиной на стену, — но лучше сейчас держаться от меня подальше. Я вся на нервах, а Джош…
— Я не боюсь тебя, Лотта, — она неловко смеётся, даже не дослушав её, будто Лемке сказала что-то нелепое, и тут же смущённо прикрывает рот рукой. Ловит её взгляд и тут же отводит свой, растерянно заправляя прядь за ухо. Лемке растерянна и не знает, что ответить. Ей страшно. За себя, за других; она потеряла контроль и терроризировала всю базу неделю. А Садап её не боится, смеётся искренне и уверена, что она теперь в порядке.
— Ты… — Садап мнётся, – никого из нас не ранила. Даже когда была возможность.
Лемке фыркает:
— Думаю, Родригез с тобой поспорит…
— Надо было башкой думать, прежде чем в тебя стрелять, — неожиданно сердито выпаливает Садап, но тут же успокаивается, — к тому же… уж точно не ей возмущаться, она на себе проверила, что ты её не тронешь, если тебя не провоцировать. Даже Родригез, чёрт побери!
— Садап срывается на приглушённый задорный крик и смешно размахивает руками; Лемке растягивается в улыбке, пряча её за пальцами и прикрывает глаза, пытаясь разобрать смутные образы. Она помнит Родригез, извивающуюся под ней на полу, она чертыхается, сопротивляется, и в итоге сдается… Точно, Садап всё это время стояла рядом с ними и… смотрела. Лемке нервно усмехается, запуская руку в волосы:
— Ты готова была оставить мне на растерзание Родригез чтобы… доказать… что я все ещё человек?..
Садап хмурится:
— Что за глупости. Я с самого начала это знала.
Лемке потирает лоб. Так уверенно. Чем больше картинок всплывает перед ней из памяти, тем больше с ними приходит и воспоминаний о Садап, бывшей с ней всё то чёртово время в немыслимо диких ситуациях. Как ей только духу хватило? Она всё цепляется за один образ в голове — все разбегаются или грозят оружием, а Садап идет навстречу, выставляя вперёд только руки… и сейчас она ведёт себя как ни в чём ни бывало, как будто не было этого всего, как будто Лемке не может завестись теперь с пол-оборота и накинуться. Как будто она…
— Неужели и правда не страшно? Мы ничего не знаем об этой силе. Я… человеку глотку перегрызла, Садап, — она всё-таки говорит это. Признаёт. А может, надеется, что Садап снова звонко засмеётся и скажет, что всё это полная чушь.
Но она не смеётся.
Не говорит.
Пауза тянется будто бы бесконечно, но Лемке вдруг чувствует, как на плечо аккуратно ложится рука.
— Я не помню, когда мне последний раз было не страшно. Я в таком тумане угоняла самолёт… а уж когда мне пришлось идти вас спасать к Хольту… — она нервно смеётся, — но ты сильная, Лотта. И ты не одна. И мне было бы гораздо страшнее, если бы мы… они тебя… — она осекается, теряется в словах. Лемке ловит её взгляд, и смотрит так, что Садап не решается его отвести.
— Спасибо. Я… — она делает глубокий вдох. — Правда, спасибо тебе, Садап.
На большее её не хватает, язык заплетается, а мысли путаются. Садап большего и не надо: она в ответ тут же растекается в широкой улыбке и снова поправляет свои замученные волосы. Видимо, у них обеих лучше получается выражать благодарность поступками.
Больше они ничего друг другу не говорят, но это не чувствуется неправильным, наоборот, скорее, – уютным. Лемке по какой-то причине не хочется больше оставаться одной, и Садап по какой-то причине не уходит.
Она её не боится. И Лемке чувствует, что ей больше не страшно тоже.