Work Text:
Эйгон вспоминает о нем только вечером.
Весь день его разум полнится хаотичными, болезненными в своей грубой правде мыслями, в груди огненной спиралью закручивается гнев, и сердце при каждом толчке отдает резью во всем теле, точно кто-то тычется острым кончиком кинжала в его мышцы. Перед глазами Эйгона встает еще живой сын, перед глазами Эйгона мелькает отрезанная голова, которую перед церемонией пришивали Молчаливые сестры, Семеро, его бедному невинному мальчику отрезали голову, и как у Эйгона хватает сил дышать…
Он уничтожил одного из убийц Джехейриса, размозжил его голову палицей, сплюнул на забрызгавшую ботинки нелицеприятную кашу из мозгов и крови, но не почувствовал успокоения. Тогда Эйгон был полон праведного гнева и ослепляющей взор ярости, желания отомстить за смерть самой невинной части себя — раз они с Хелейной смогли сотворить на свет что-то настолько чистое и доброе, то, может, и сам Эйгон не был плохим человеком.
Поздним вечером, когда гнев испаряется и внутри остается только усталость вперемешку с опустошающим чувством потери, Эйгону хочется утешения, хочется, чтобы хоть кто-то дотронулся до его плеча и сказал доброе слово. Он ищет Эймонда по всему замку в неясной надежде, которая птицей трепещет над дырой в его груди, но брат словно растворяется в воздухе.
Эйгон ждет в его покоях, не приказывает зажечь свечи, довольствуясь темнотой, сидит на краешке кровати и крутит кольцо на пальце, не выдерживает и срывает заусенец, смотрит на выступившую капельку крови и хочет вдруг смеяться, с надрывом и истерикой, с захлебывающимся слезами горем, которое он не знает, как прожить.
Эйгон даже не знает, как правильно скорбеть.
Эймонд появляется после часа совы, ступает через тайный ход так тихо, что Эйгон не заметил бы его, если бы не сдвинувшаяся с громким звуком стена. Семеро, как, должно быть, жалко он выглядит с опухшим от слез лицом.
— Ты где был? — спрашивает осипшим голосом.
Эймонд невозмутимо ступает в свои покои, не выглядя удивленным нахождением в ней брата, садится на кровать.
— У меня были дела, — отвечает так безразлично и холодно, что Эйгону хочется или взорваться яростным извергающим гнев чудовищем, или забиться в угол раненным зверем.
«Какие дела?» — хочет выплюнуть он в попытке вывести хоть на какие-то эмоции, разрыдаться следом на каменной груди Эймонда, прижаться к нему с безмолвной просьбой об утешении.
«Это из-за тебя, — клубится дымом в мыслях горькая правда. — Если бы не твое желание взять свое у Люка…»
Эйгон жалобно всхлипывает, вытирает мокрыми рукавами туники бесконечно льющиеся слезы и трясется всем телом, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания.
— Он мертв, — сипит, не в силах назвать имя своего сына, повторяет, как больной горячкой в беспамятстве. — Он мертв, мертв, мертв.
Мой сын. Мой наследник. Лучшая часть меня.
Эйгон тянется к Эймонду, как слепой котенок к своей матери-кошке. Он хочет то ли его поцеловать, то ли размазать слезы по его одежде и лицу, поделиться горечью и скорбью, разделить ее на них двоих, хочет спросить, почему Эймонд так спокоен, ведь убили его племянника, которому брат однажды вырезал из дерева игрушку и пообещал подарить на именины вороного коня.
— Я знаю, — тихо отвечает Эймонд, не реагирует на его попытки оказаться ближе мыслимого, касается сам волос Эйгона мимолетно, будто против своей воли.
В его взгляде ничего не прочесть, но Эйгон пытается, додумывает чужие чувства и мысли, надеется невесть на что. Он не знает, к кому еще можно идти — он и не хочет идти к кому-то еще.
«Пожалуйста, — думает Эйгон, утыкаясь лбом ему в грудь, — скажи, что тебе жаль. Скажи, что ты всегда будешь рядом».
— Иди спать, Эйгон, — говорит вместо этого Эймонд, отодвигаясь от него. — Я устал.
***
Днем лорд Ларис рассказывает ему о слухах, бороздящих столицу подобно жирным уличным крысам, о матушке и Эймонде, которые обманом будут править за его спиной, а вечером Эйгон встречает в борделе своего брата.
На языке пеной вскипает ярость, под ребрами скалит зубы чудовище, и Эйгону кажется, что вместо алкоголя он пьет яд, чашу за чашей. Пекло, это та самая шлюха, которую он купил брату для его первой ночи.
Сколько раз Эймонд был с ней? Не эта ли шлюха ублажала его, пока убивали Джейхериса? Ее ли трахал дорогой братец, пока Эйгон, как дурак, ждал его в темноте холодных покоев? О ней ли думал, когда Эйгон приходил к нему раз за разом, метафорически обламывая зубы об его каменную маску равнодушия и даруемое в благотворительном жесте редкое согласие предоставить Эйгону то, в чем он нуждался?
Эйгон впивается обкусанными ногтями в ладони, но с его лица не сходит улыбка — он наигранно смеется и пародирует собачий лай, желая уколоть побольнее.
«Заплачь, — думает, — заплачь, ну же». Но Эймонд не огрызается, не плачет и не отвечает на его насмешки, Эймонд только отворачивается и молчит, но Эйгону нужно знать, что он все еще может расстроить брата, пройтись по его болевым точкам, точно синякам, надавить на них пальцами и узнать, сколько еще продержится его стойкий брат.
Эймонд молча уходит, и Эйгон смотрит ему вслед. Тошнота, поднимающаяся к горлу, не пропадает даже к утру.
***
На заседании Малого совета они сидят друг напротив друга. Эймонд вертит в руках монетку и смотрит на него с вызовом, улыбается краешками губ жестко и самодовольно, когда раскрывает брату планы Коля.
Матушка — которая воздвигла его на трон — тоже недовольна им и его решениями. Дед, который больше всех хотел видеть на Железном Троне своего внука, теперь презирает его тоже больше всех. А Эймонд, который не отпустил его, когда Эйгон так страстно этого хотел, не позволил затеряться в Вольных Городах, смотрит на этом чертовом заседании Малого совета так, будто Эйгон отнял все, что он желал.
Будто не они возложили на его голову корону Завоевателя, позволили познать власть и узнать любовь простого люда.
Мать может его предать, понимает Эйгон, остальные советники тоже, даже дед. «Только не ты, брат мой, — мысленно просит, почти умоляет, пока Эймонд смотрит на него самодовольно и жестко, как будто между ними никогда ничего не было. — Пусть меня предаст кто угодно, но только не ты».
***
Мольбы Эйгона не слышат даже боги.
Когда его опаляет огонь Вхагар и доспехи железными ручьями омывают тело, Эйгон не чувствует удивления. «И ты, Эймонд?» — думает он, прежде чем потерять сознание от боли.
Верный пес, что должен был преданно бросаться на каждого его неприятеля, сам обернулся врагом — и от этой правды у Эйгона разрывается склеенное его тщетными напрасными надеждами сердце.