Work Text:
На столе накрыт завтрак: каша, кофейник, легкие булочки. Мест пять, хотя три и свободны, когда Саша, крадучись, выходит из спальни, неся сапоги и шейный платок в руках.
Он так и застывает на пороге – в одних носках, слава Богу своих и одинаковых, были прецеденты, с рубашкой, не до конца заправленной в брюки, с незастегнутой жилеткой.
Впрочем, жилетка не его, застегнуть ее на Саше можно, только спадать все одно будет. Однако хмурый взгляд Александра Христофорыча вызывает не это.
– Вы что же, Александр Сергеевич, без визитки приехали? – сердито ругается он, поднимаясь и выдвигая третий стул.
Безмолвное предложение присоединиться к их с Александрой Федоровной завтраку.
Та наливает кофий, свежий, вкусно пахнущий, и Саша сдается без боя, разве что сапоги все-таки натягивает, и садится, как был, растрепанный, с открытой шеей, где точно видны следы поцелуев. Впрочем, все свои, все такие получали.
От стука каблуков в соседней спальне раздается ворчание. Они замирают, дожидаются, пока возобновится похрапывание, потом продолжают: Саша осторожно садится, выбирает себе булочку, Александра Федоровна указывает на варенья в стороне, вроде бы сливовое и клубничное, шепчет "последние летние с Фермы, вы обязаны попробовать", а Александр Христофорович тем временем накладывает Саше кашу, да так ловко, что даже ложкой ни разу не стукнул.
– Я с визиткой был. Просто не нашел в темноте. Я и жилетку не свою нашел, – пытается оправдаться Саша.
– Никс гражданское здесь не носит. Вы не там искали, и темнота тут ни при чем, – теперь хмурится уже Александра Федоровна.
Саша замирает, облизывается, думает, как бы объяснить, что он попросил государя в прошлый раз нарядиться во что-нибудь менее вычурное, а то кирасу снимать ему, гражданскому, сложно, он-то до сих пор кирасиров не имел, а у государя мундиров на каждый день, можно найти и попроще, чтобы снимать быстрее…
Государь встретил его в гражданском костюме, с голубыми цветами на жилете, в цвет глаз, кстати да, по немецкой моде двухлетней, кажется, давности, но Саша так впечатлился, что до кровати они дошли не сразу, а наутро – хотя какое тут утро, еще даже солнце не встало! – он осторожно прихватил чужой жилет.
На удачу.
Сегодня она понадобится, сегодня ему мерзнуть на Черной речке.
– Не там, – мирно соглашается Саша, но из-за раздумий делает это слишком поздно: Александр Христофорович и Александра Федоровна обмениваются взглядами.
Такими, "ты или я допрашиваем?"
Нет пары хуже еще до рассвета!
– До меня доходили слухи, – начинает Александр Христофорович, подставляя Саше кашу и взамен конфискуя в личное пользование половину булочки, которую Саша только разрезал и намазал маслом. – Определенного толка.
– Вы не хуже меня знаете, что ему я только с женой изменяю. И с вами, – фырчит Саша, отпивает кофий.
На вкус тот еще лучше, чем на запах, бодрит горчинкой, проясняет голову.
– Да с этим не ко мне, думаете, мы бы тут так сидели, если бы кто-то проникся собственническими чувствами? Я про дельце с Дантесом.
Саша напрягается, хорошо еще кофий уже глотнул, иначе бы мог и подавиться, думает, начать ли оправдываться – дуэль дело серьезное! – а потом замечает обеспокоенно-сердитый взгляд Александры Федоровны.
Ее тоже расстроил, и, возможно, не столько он, сколько Наташа: она–то отбыла во дворец как только он попросил дуэльные пистолеты подготовить, мигом догадалась, что да как и с кем, и что ее не послушает, тоже поняла…
Признаться, Саша, когда ехал вечером на давно оговоренную встречу – в высочайшее расписание так просто не попадешь, они за пару недель свидания планируют! – думал, что его уже встретят упреками. Что Наташа побежала к царю, не к царице.
Но расписания у обоих венценосцев сложные, и, видимо, Наташа пожаловалась Александре Федоровне, а та решила, что лучше перехватить мужнина аманта утром, а не портить отдых вечером.
Золотая женщина, даже если привлекла Александра Христофоровича в роли тяжелой артиллерии. Или кавалерии. Или всего и сразу: Саша смутно понимал в маневрах, но что его окружили, понял тотчас.
– А жена моя? – спрашивает он, чтобы выиграть время.
– Спит, бедняжка. Она плакала из-за вас, Саша, – укоризненно говорит Александра Федоровна.
– Я извинился бы, когда вернулся бы, – говорит Саша, хотя глаз от варенья не поднимает.
Сливовое или клубничное? На булочку или в кашу?
– Если, – бурчит Александр Христофорович. – Если, Александр Сергеевич, и уж поверьте, извиняться вам пришлось бы не только перед Натальей Николаевной. Ему ведь тоже не обмолвились?
Саша думает было соврать, но с утра ему с Бенкендорфом не тягаться. Да и не с утра тоже: коли тот внимателен, то хрен Саше, а не успешное вранье.
– Он не спрашивал. Ну и почему так похоронно, что, первая дуэль? – шипит Саша взамен, не глядя зачерпывает варенье, кладет в кашу.
Варенье оказывается клубничным, и растекается оно теперь красным пятном.
– Любая может быть последней. Поверьте мне, я уж настрелялся, – Александр Христофорович смотрит на Сашу тяжелым взглядом, вздыхает, бормочет что-то нехорошее, про молодежь, себе под нос.
Саша не такая уж молодежь – степенный поэт, четверо детей, жена-красавица, любовник тоже хорош, стихи вообще отличные пишет, кто таким в его годы похвастается? – и внезапно замечает, что если Александра Федоровна в пеньюаре, по-домашнему, то Александр Христофорович как на парад, в мундире и застегнут на все пуговицы.
А кофий чашками пьет, вот, одним глотком осушил и снова наливает.
Неужели с вечера носился по Сашиному вопросу?
– Ваш секундант изволил для обсуждения выбрать заведение Вольфа и Беранже, а у меня там постоянный человек сидит. Да еще они и при Беранже шептались, а слух у того тонкий, вот Волкову все пересказал, тот и побежал ко мне, доложить. Вас на любой Черной речке поймают и обратно пред очи государя приведут. Вы хоть подумали, каково ему будет такой новостью быть разбуженным?
Если бы Александр Христофорович кричал, было бы легче, право слово, но он шепчет, потому как спальня – вот она, а государя беспокоить никто пока не хочет.
– Да что он такое сказал, что вы за ним уже сколько времени бегаете, да сатисфакции требуете? Наташа не меньше месяца жалуется, – добавляет Александра Федоровна.
Добавляет чуть громче шепота, все еще укоризненно, и, судя по предупреждающему взгляду Александра Христофоровича, вот она не боится государя вовлечь в их почти семейную беседу.
Наказать Сашу за молчание, да за то, что Наташу напугал.
Храп в спальне затихает. Из-за закрытых штор пробивается первый лучик зимнего солнца.
Саше уже пора ехать. Не появиться на собственной дуэли – бесчестье.
И Саша решается. Лучше пусть злятся, чем думают, что он из-за ерунды все затеял.
– Он приставал к Наташе, но когда я первый раз потребовал объяснений, то прекратил и начал ухаживать за Катериной, ее сестрой. А уже после их свадьбы зачастил к нам, как родственник, но уже ко мне, и намеки делал, слишком откровенные, мерзкие, и про меня, и про Наташу, и про государя, – Саша шипит от злости, вспоминая и наглые руки на своих коленях, и взгляд, который словно говорил "и чем ты, замухрышка московская, думаешь удержать таких людей?", и то, какими взглядами Дантес провожал на балах государя и Наташу, когда те танцевали вместе.
Да, пара была красивая.
Да, смотрели многие.
Нет, ревновал Саша тоже многих, и иногда сам не знал, к кому.
Нет, Дантес и тут смотрел мерзко, словно раздевал при всем дворе, вздыхал идиотически, да глаз не спускал.
Саша знает, Саша следил. Саша, может быть, тоже так смотрел, но он хотя бы муж, ему можно.
И, кстати, следил и он, и кружок кавалергардов императрицы, тех, кто за ее улыбку галантничает, да только Саша первым успел вызвать на дуэль, ему и стреляться…
– Эх, Александр Сергеевич, – вздыхает Александр Христофорович.
Тащит вторую половинку булочки, и когда только успел съесть первую.
– Что он опять успел натворить? Время-то раннее, – раздается сзади чрезмерно бодрый голос.
Государь выходит в халате, садится между Сашами – это несложно, места они меж собой и оставили, но он выбирает между Христофорычем и Муффи, шепчет обоим приветствия, супругу целует в щеку, от Александра Христофорыча принимает булочку, уже намазанную сливовым вареньем, – и только потом смотрит Саше в глаза.
В его взгляде нет ни остатков сна, ни подозрений, только любопытство.
– Да как обычно, рассорился тут до дуэли. Я съезжу, разрешу ситуацию? – говорит Александр Христофорович.
– Мы же обсудили. Ты же нашел, кого получше, – хмурится было Николай.
– Я лучше и есть. Не беспокойся, – Александр Христофорович кивает на прощание Александре Федоровне, принимает поцелуй от Николая, с Сашей демонстративно даже не прощается, все еще зол, несмотря на объяснения и желание защитить, и уходит.
Николай перекрещивает его вослед.
Саше внезапно невообразимо стыдно: ворвался тут в чужую семейную жизнь, расстраивает людей тем, что сам не может отвечать за свои слова, погнал в такую рань Александра Христофоровича куда-то…
Хочется разбудить Наташу и уехать домой.
Или просто уехать. Можно и не домой: вдруг он все-таки успеет первым?
– Вы ешьте, Александр Сергеевич, каша стынет, – говорит ему Александра Федоровна, и подливает еще кофию, и ему, и мужу. – И пейте, скоро проснется Наташенька, а она до кофия очень охоча, с утра-то!
Она улыбается, она почти смеется, солнце встает все выше, Николай тепло смотрит на них, хотя думает о своем, где-то во дворце, Саша точно знает, еще храпит Наташа, а Александр Христофорович точно вернется целым и невредимым.
Его тут явно ждут.
И дождутся.