Work Text:
Бумага не годилась, и он решительно отодвинул к краю стола несколько чистых листов, еще утром принесенных заботливым слугой. Документ, который он собирался составить, вероятно, прочтет лишь душеприказчик — прочтет, исполнит и, как полагается, предаст забвению, — и все же хотелось чего-то более основательного. Надежного. Он прожил долгую жизнь, так пусть и последнее, что он успеет в ней сделать, не обратится в прах с первой горстью земли, брошенной на его могилу.
Роберт Лоу вздохнул. Он уже несколько недель пытался заставить себя взяться за завещание, но всякий раз откладывал под предлогом якобы неотложных дел. Он больше не утешался мыслью, что время еще не пришло — если такие сомнения и были, они полностью рассеялись после недавнего визита лекаря, — однако признать близость конца у него просто не хватало духу. Вероятно, в этом беспомощном отрицании он был не одинок: редкий человек признал бы это, пока разум его оставался ясен, а руки способны держать перо. Впрочем, кто-то рассказывал о чудаковатом маркизе, который изводил своих домашних, переписывая завещания каждый месяц, а когда ему это наконец наскучило, прожил еще пять лет.
Как же его звали? Лоу нахмурился, пытаясь вспомнить, но память вновь изменила ему. В последнее время он часто забывал имена. Маркиз, маркиз… Упокой Создатель твою душу, подумал Лоу, как бы тебя ни звали.
Он осторожно, чтобы не потревожить ноющую шею, тряхнул седой головой и достал из резной шкатулки лист пергамента. Желтоватая поверхность почти сливалась по цвету с кожей его узловатых пальцев, испещренных бурыми точками, и Лоу помедлил, задумчиво глядя на них. Сейчас он уже почти не помнил их другими, а ведь когда-то эти пальцы могли удержать не только перо. Им не раз случалось сжимать рукоять шпаги, натягивать поводья коня, сплетаться с изящными пальчиками в надушенных перчатках… Это он пока еще помнил.
«В 10-й день месяца Весенних Молний, в год царствования государя нашего Карла Оллара 15-й, в год Круга Ветра Создателя нашего Всеблагого 59-й.
Я Роберт, граф Лоу, находясь в здравии и памяти сообразно почтенному возрасту, сим выражаю свою последнюю волю, каковую надлежит исполнить душеприказчикам этого завещания после…»
Рука его дрогнула, на пергамент упала чернильная капля. Даже написать это было нелегко. Лоу крепче сжал перо и вывел:
«…моей смерти».
Он поднял голову и взглянул в высокое окно, украшенное полупрозрачным витражом. Он сам настоял на этих бледных, словно выцветших красках, хотя мастер горячо отговаривал его. «Рисунок будет нечетким, господин граф». В те времена Лоу еще не подводило зрение, но он видел слишком много тьмы, чтобы пожертвовать даже частицей света. Витраж, однако, вышел неплохо, хотя никто уже не помнил, что означал его сюжет — рыцари в доспехах, благословляющий их святой… Возможно, художник дал волю фантазии и изобразил первую героическую сцену, которая пришла ему в голову, а может, выбрал рисунок наподобие тех, что обычно заказывали в других замках.
Так или иначе, теперь Лоу мог беспрепятственно наслаждаться видом из окна. Его кабинет располагался на верхнем из трех этажей, и в хорошую погоду оттуда можно было разглядеть все поместье. Конюшня, амбар, небольшая оранжерея, пара флигелей, чьи стены из светлого камня прятались под плотным слоем дикого винограда. Разбитый вокруг замка парк — гордость хозяина — простирался на полхорны и упирался в густой лес у подножия окутанных синеватой дымкой гор. Не будь здешние зимы так суровы, ради этого вида Лоу оставил бы окно навсегда открытым и с легкостью отказался и от рыцарей, и от святых.
«Завещаю принадлежащее мне недвижимое имущество, включая поместье и замок Лоу, моей жене Элизабет, а также моим сыновьям Эдварду и Джеймсу, а также моим внукам Питеру, Артуру и Чарльзу в полное владение пожизненно, а после — к их законным наследникам по мужской линии таким образом, чтобы каждый законный наследник получил равную долю имущества...»
Будет забавно, усмехнулся про себя Лоу, если в конце концов наследников окажется так много, что они перестанут здесь помещаться. Замок — небольшой, но достойный, — выстроили всего лет сорок тому назад, и тогда Лоу даже не помышлял, что станет землевладельцем и главой семейства. Его собственный отец не оставил ему ничего, кроме закладной на полуразвалившийся дом на окраине Таурхолла и старого перстня из почерневшего серебра. Перстень Лоу сохранил, а дом с облегчением сменил на казармы гарнизона Северной армии. Замок появился лишь по счастливой случайности, за которую Лоу смиренно и неустанно благодарил Создателя и непостижимое дитя его, Первого маршала Рокэ Алву.
«Завещаю мое состояние моей жене Элизабет и сыновьям Эдварду и Джеймсу, из коего состояния прежде следует выплатить по пятьдесят таллов всем слугам в доме, а также по десять таллов всем крестьянам и работникам поместья Лоу. Мою шпагу и лошадей завещаю моему старшему сыну Эдварду, мою библиотеку завещаю моему младшему сыну Джеймсу. Мою домашнюю утварь, включая две гравюры работы Коро и пять картин маслом работы Понцанелли, а также всю мою серебряную посуду завещаю моей жене Элизабет…»
Описанное подобным образом, графское имущество казалось скромнее, чем было на самом деле. Из докладов своего управляющего, с адвокатской скрупулезностью считавшего каждый суан, Лоу знал, что по крайней мере в ближайшие несколько лет нуждаться его наследникам не придется.
Он перечитал написанное и удовлетворенно кивнул: завещание было почти закончено. Самое ценное, свое главное сокровище, он оставил напоследок. Лоу отложил перо и придвинул ближе шкатулку. Под стопкой старых писем и пожелтевших бумаг лежал небольшой предмет, завернутый в лоскут алого бархата. Его орден Талигойской Розы.
Он развернул ткань и переложил орден на раскрытую ладонь. Бриллианты, окаймлявшие искусно выложенный рубинами цветок, поймали солнечный луч и засверкали с роскошным бесстыдством, присущим лишь камням высшей пробы.
Повинуясь странной прихоти, Лоу никогда не прятал его, однако и не оставлял на виду — не из страха потери, а скорее из-за неловкости от излишне щедрой награды за пустячный поступок. Даже после стольких лет он все еще немного стеснялся своей скромной роли в этой истории и сомневался в ее соразмерности свалившимся на него почестям.
Он так и не решил, кому завещать орден. И Эдвард, и Джеймс — оба серьезные, бородатые, честные воины и славные отцы — были вполне достойны этого странного наследства, и все же только Элизабет, его удивительная и обожаемая жена, единственная женщина в мире, способная одновременно читать Веннена и отдавать распоряжения насчет закупок овса, знала правду.
Лоу вздохнул. Орден приятно тяжелил ему руку и наверняка блестел ярче, чем могли увидеть глаза старика. Подумать только, и таким сокровищем он был обязан всего лишь своему врожденному недугу. От этой мысли Лоу захотелось рассмеяться.
#
Приступы бессонницы начали мучить его еще в детстве. Причин тому не было — семья их жила хоть и небогато, но благополучно, без ссор и скандалов, что порой заставляют возбужденных младенцев орать по ночам. Матушка тревожилась, местные лекари разводили руками. Даже выписанный из столицы старый мориск только и смог, что покачать головой и пробормотать: «Возможно, со временем это пройдет».
Болезнь не прошла, а напротив, стала заметнее. Как бы Лоу ни старался вымотать себя, упражняясь со шпагой во дворе, сколько бы ни отваживался отхлебнуть из тайком прихваченной в отцовском погребе бутылки вина, бессонница неизменно настигала его. К отъезду в Лаик в сундуке юного Роберта позвякивало с полдюжины склянок со всевозможными снадобьями, утешительными для матушки и по-прежнему бессильными ему помочь.
В Загоне ночи, проведенные без сна, мало сказывались на его успехах. От природы немного медлительный, Лоу одинаково посредственно проявлял себя в науках и в фехтовании. К своему счастью, на высокое место в списке выпускников он не претендовал, а потому менторам не было особого дела до зевающего на уроках ученика.
Несколько месяцев пролетели незаметно. Приближался Фабианов день, и Лоу ждал его едва ли не с большим нетерпением, чем остальные унары. Служба, надеялся он, поможет ему наконец справиться с проклятым недугом, а если и нет, подальше от столицы — с его результатами рассчитывать на господина из числа придворных не приходилось — он никому не навредит.
Как он и ожидал, в ночь перед церемонией сна не было ни в одном глазу. Мысленно пересчитав весь домашний скот, который смог припомнить, Лоу не выдержал и поднялся. В эту последнюю ночь сидеть в келье до рассвета было выше его сил, да и бояться стало нечего: кто бы ни заметил плывущую по коридорам тень, завтра ее здесь уже не будет. Он оделся и тихо выскользнул за дверь.
Вокруг царила непроглядная темень, но Лоу столько раз ходил этой дорогой, что и без света неплохо помнил ее. Он поднял руку и, из осторожности касаясь кончиками пальцев стены, побрел вперед. Дверь, пять шагов, еще дверь, еще пять шагов… Предложи ему кто составить план жилых помещений поместья Лаик, он сделал бы это с закрытыми глазами.
Стена закончилась — здесь коридор сворачивал за угол. Лоу помедлил, размышляя, стоит ли идти дальше, и вдруг увидел, как впереди мелькнул слабый отсвет, будто от прикрытой ладонью свечи.
Лоу чуть не вскрикнул от неожиданности. Неужели не ему одному не спится в эту ночь? Стараясь двигаться бесшумно, он прижался к стене и очень медленно выглянул из-за угла.
Возле последней двери в торце коридора стояли трое. Один замотанным в тряпицу ключом примерялся к замочной скважине, двое других с кинжалами в руках поджидали, когда откроется дверь. Их лиц видно не было, но первого Лоу даже разглядел — тот чуть нагнулся, и свеча, которую он держал, выхватила из тьмы крючковатый нос над густыми черными усами.
Понять, что именно здесь затевалось, смог бы и ребенок. Лоу невольно задержал дыхание и зажмурился, лихорадочно соображая, чья это комната. Как только он вспомнил, все встало на свои места. Кому-то отчаянно не хотелось, чтобы унар Ричард появился на Фабиановой площади.
Как и другие, Лоу, конечно, знал полное имя своего однокорытника. Во время восстания старший Лоу, верный вассал Дома Скал, тоже порывался примкнуть к мятежникам, и только по случайности не успел этого сделать — накануне угодивший в дорожную рытвину конь неудачно сбросил его и на пару месяцев приковал к постели. На подкову того коня, избавившего барона от гибели, а семью от опалы, матушка потом тайком молилась несколько лет.
Нынешний Повелитель Скал и его вассал, вместе оказавшиеся в Лаик, не обменялись и парой слов. Ричард, слишком занятый тем, чтобы выдержать издевки Арамоны, дружбы не искал, а Лоу не решался предложить ее. Должно быть, не страдай он бессонницей, их пути так и разошлись бы, не успев пересечься.
Троицу наемных убийц и Лоу разделяло не более десятка бье. Он понимал, что без оружия не сможет сделать ничего. Стоит ему обнаружить свое присутствие, и по меньшей мере один из кинжалов, предназначенных Ричарду, немедленно перережет ему глотку. Звать на помощь тоже не имело смысла: раз эти трое как-то проникли в поместье и завладели ключом, значит, участников заговора было куда больше.
Раздумывать дальше он не мог: ключ уже повернулся в замке. Лоу стянул с себя куртку, швырнул ее на пол и пустился бегом по коридору, топая что было сил.
Его расчет оправдался. Убийцы, встревоженные внезапным шумом, позабыли о своей миссии и бросились в погоню. Кто-то из них тут же споткнулся о куртку и упал, остальные налетели на него. Заминка стоила им всего минуты, но Лоу больше и не требовалось.
Знание закоулков поместья, его единственное преимущество, спасло и его, и Ричарда. Следующие четверть часа — а может, ему так только показалось, и погоня длилась куда меньше, — он, как безумный, носился по гулким темным коридорам, увлекая преследователей все дальше от двери последнего герцога Окделла.
Когда стук сапог убийц позади начал стихать, а хриплое дыхание и сдавленные проклятия стали едва слышны, Лоу отважился наконец вернуться — узким проходом над галереей, знать о котором незваные гости не могли, а обратиться за помощью не посмели бы. Прежде чем уйти к себе, он вновь подошел к двери Ричарда. В замке так и торчал забытый ключ. Лоу аккуратно повернул его, дождался щелчка и забрал ключ с собой.
Несколькими часами позднее Ричард Окделл стал оруженосцем Рокэ Алвы.
#
Больше они не встречались. Присягнув своему господину, Лоу в тот же день отбыл в гарнизон Северной армии, где и провел следующие три года. Отслужив положенный оруженосцу срок, он не задумываясь принял предложение остаться в том же полку.
О происшествии в Лаик он так никому и не рассказал. Со временем оно стало постепенно забываться, и ночами Лоу уже не вздрагивал от малейшего шороха снаружи. Да и спать он начал лучше — должно быть, старый мориск все же знал свое дело. Недуг медленно, но верно отступал, унося за собой и тревожные воспоминания.
И вот однажды, когда они уже почти стерлись, сама судьба решила оживить их. Часть, где служил Лоу, неожиданно удостоил своим визитом Первый маршал Талига. Солдат в начищенных мундирах выстроили на небольшом плацу, отмытые лошади, получив лишнюю порцию сена, довольно фыркали, офицеры важно оглаживали блестящие на солнце эфесы шпаг. На смотр пригнали даже отряд наемников, недавно принятых в полк — дюжину рослых проходимцев, у каждого из которых за поясом торчало по кинжалу и паре пистолетов.
От скуки Лоу принялся разглядывать их лица — загадочно-мрачные, полные надменного безразличия, какое обычно свойственно людям их ремесла. Давно не стриженные головы сидели на обмотанных грязными платками шеях с королевской величавостью, усы воинственно топорщились. У предпоследнего в ряду наемника они были особенно густыми, и кончик носа покоился на них, как на подушке. Не задержись его взгляд на этих усах, Лоу, наверное, и не сообразил бы, что видел их раньше.
Лоу моргнул, прищурился, отвел глаза. Снова поднял их. Ошибиться он не мог. Несостоявшийся убийца из Лаик стоял от него всего в нескольких бье и, по-видимому, ничуть не опасался быть узнанным.
На мгновение Лоу замер от ужаса, но быстро взял себя в руки: даже если в отряде есть и двое других, той ночью они его видеть не могли. Той ночью они и охотились не за ним, он всего лишь помешал им выполнить свою работу. Пожалуй, он был в безопасности — во всяком случае, пока сам не сообщит убийцам, из-за кого они тогда лишились обещанной платы.
Первый маршал уже ступил на плац и неспешно приближался к выстроенным в каре войскам. В сопровождавшей его группе офицеров Ричарда не было — Лоу наверняка узнал бы его даже спустя годы. В эту поездку Рокэ Алва отправился без своего бывшего оруженосца, однако раз эти негодяи еще живы, кто сможет поручиться, что однажды они не решатся завершить начатое в Лаик?
С трудом дождавшись окончания смотра, Лоу проследил, как Алва удаляется в свои покои, и пошел за ним. Приняли его почти сразу — дежурный теньент лишь осведомился, по какому делу, и, услышав краткое «по личному», пошел докладывать.
Вблизи Первый маршал выглядел старше, чем Лоу его запомнил. Должно быть, две выигранные войны и подавленный мятеж не только укрепили славу лучшего полководца Талига, но и прибавили ему пару морщин. Движения его, впрочем, были по-прежнему точны и полны небрежного изящества, а знаменитые темно-синие глаза смотрели с обезоруживающей прямотой исповедника, привычного даже к самым замысловатым грехам рода человеческого.
— Чем могу быть полезен?
— Вы, вероятно, не помните меня, монсеньор…
— Лаик, — почти мгновенно отозвался Алва, подтверждая свою славу человека, который никогда ничего не забывал. — Выпуск 398 года. Верно?
— Шестнадцатый в списке, — добавил Лоу и поклонился. — Но дело, о котором я хотел поговорить, касается не меня, а герцога Окделла.
Алва ненадолго задержал взгляд на своем собеседнике. Лицо его напряглось, резче обозначились порозовевшие скулы. Перемена длилась лишь секунду; быстро овладев собой, он плеснул вина в два стакана и опустился в кресло.
— Пейте и выкладывайте.
Глотнув для храбрости, Лоу рассказал ему все. Бессонница, случайно обнаруженные у двери Ричарда убийцы, продиктованный отчаянием путь к спасению, сегодняшняя встреча с черноусым наемником на плацу… Говорил Лоу долго, но его ни разу не перебили. Когда он умолк, Алва медленно поставил на стол нетронутый стакан.
— Воистину, — задумчиво произнес он, — это самая удивительная история из всех, какие мне приходилось слышать… — И, помолчав, спросил: — А как вы выбрались из комнаты? Ричард говорил мне, что всех унаров запирали снаружи.
— Не всех, монсеньор.
— Вы удостоились особой чести?
— Не я, — чуть улыбнулся Лоу, — номер шестнадцатый никого не интересовал. Ричарда запирали, некоторых других тоже. Меня нет.
Наступила пауза. Алва как будто решал, стоит ли верить тому, что он услышал, и Лоу трудно было осуждать его: он и сам иной раз сомневался, не приснилось ли ему все это. Возможно, если бы не бессонница, он бы и сам себе не поверил.
— Да вы отчаянный человек, барон, — прервав молчание, заметил Алва.
— Вовсе нет, монсеньор.
— Тогда какого Леворукого вы не ушли той же дорогой?
— Никто не заслуживает быть зарезанным во сне.
— Ничего подобного, — непонятно отозвался Алва. — Из чистого любопытства… Почему вы никому не сказали?
Лоу ожидал этого вопроса.
— Той ночью они бы уже не вернулись, — объяснил он, — а утром на площади мы все стояли рядом, да и вокруг было столько стражи, что и мышь бы не проскочила. Ну, а потом… Я уехал, Ричард остался с вами. — И, поколебавшись, спросил: — Вы расскажете ему?
Алва неопределенно качнул головой и прищурился:
— Думаете, стоит?
— Простите мою настойчивость, монсеньор, но ведь наемники могут попытаться снова…
— Так вот вы о чем… — На лице Алвы промелькнуло странное выражение. — С наемниками я разберусь сам, барон, не тревожьтесь. Вы верный вассал… — чуть заметным жестом он остановил готовый сорваться с губ Лоу протест, — и хороший человек. Будьте счастливы.
#
Черноусого наемника, а вместе с ним и еще двоих, которых тот, очевидно, признал своими компаньонами, Лоу больше никогда не видел. Поредевший отряд был вскоре распущен — на границе воцарилось спокойствие, и в услугах кучки головорезов больше не нуждались. Гарнизон вернулся к привычной жизни.
Пару месяцев спустя вместе со столичной почтой в часть прибыла резная шкатулка. Увидев ее содержимое, полковник немедленно собрал на плацу гарнизон, а капеллан вслух зачитал указ короля, согласно коему барон Роберт Лоу из Таурхолла за неоценимые заслуги перед отечеством награждался орденом Талигойской Розы и графским титулом.
К шкатулке, которую совершенно ошарашенный Лоу едва не выронил из дрожащих рук, прилагалась записка от Первого маршала.
«Достопочтенный граф, — говорилось в ней, — прошу простить, что не могу поздравить вас лично: по долгу службы я нахожусь сейчас за тысячу хорн к югу, а ваша награда и так уже изрядно задержалась в пути.
Слышал, вы выходите в отставку. У мэтра Инголса вас ожидают бумаги на поместье неподалеку от Таурхолла, которое я взял на себя смелость приобрести, и пятьдесят тысяч таллов, чтобы навести там порядок.
Благодарю вас и навсегда остаюсь готовый к услугам,
Рокэ Алва».
#
— Роберт, дорогой, вы спуститесь к ужину или приказать подать сюда?
Лоу поднял голову. Его жена Элизабет стояла на пороге. Несмотря на свои годы, она все еще двигалась с удивительной легкостью, и после двух дюжин ступенек даже не сбила дыхания. На ее приветливом лице играла нежная улыбка, тронутые румянцем ямочки на щеках разгладили морщины. Лоу и не заметил, как она вошла.
— Спущусь.
Он вновь взял перо и быстро дописал:
«Мой орден Талигойской Розы я завещаю хранить в часовне замка Лоу вечно. Моим наследникам я поручаю следить за выполнением моей воли, насколько это будет в их силах, и насколько будет на то воля Создателя.
С тем я вверяю мою душу в руки Его и смиренно уповаю на Его милосердие.
Собственноручно, Роберт Лоу».