Work Text:
«Ты, уставший ненавидеть...»
А. Валентинов
Но наши костры тлеют Божьими искрами.
И там, впереди, рассвет.
«Песня для Арчи», Ворожея отражений
Он долго ждал.
Плыли по небу серебряная ладья Тилиона и золотая – Ариэн, весна сменялась летом, дождь превращался в снег, а снег таял и восходил весенним паром. Шли года, множились, опадали столетиями, а он всё ждал.
— Встань с меня.
Человек оказался проворлив — ещё второе слово не последовало за первым, а он уже прыгал за ближайший куст.
Прыгал как животное — всем собой.
Кувыркнулся, вскочил, замер — с коротким мечом-экетом в руке. Борода лохмами, из-под сбитых в колтуны тёмных волос — ошалелый взгляд. А глаза — серые и яркие на обожжённом солнцем и непогодой лице.
Медведь, поднятый собаками из берлоги, да и только.
Оглядывался человек – как руками перебирал, ощупывал. Это он правильно, на пустошах Нан-Дунгортеб иначе и нельзя.
«Долиной страшной смерти» прозвали синдар эти места. Каменистое выстуженное всхолмье с уродливо изогнутыми соснами — хвоя рождалась уже пожелтевшей. Серые валуны с коркой присохшего прошлогоднего мха. Сухое русло широкого ручья, где в потеках закаменевшей глины застыл громадный когтистый след; когтей было восемь… По осыпающейся береговине вился вымороженный зимними ветрами до серого терновник, а под ногами на камнях расползалась тонкими плетьми скальная кровянка – мелкая, плетистая, с алыми каплями цветков.
— Покажись.
Говорил человек медведю под стать, с характерным хрипом того, кто уже давно позабыл, как звучит дарованная Творцом речь.
— Где ты? Ну!
Хмурилось небо, дул в спину ветер с выстуженных зубьев Эред Горгорот. Терновник сухо шелестел под ветром. Тихо было — хоть вой.
Человек сощурил глаза, пожал плечами — медвежья шкура, заменявшая плащ, вздыбилась, как холка злого и живого зверя, — и вложил экет в ножны.
— Ну, как пожелаешь.
— И как же ты, смертный, прошел Горы Ужаса? Как жив до сих пор, коли опускаешь меч в Нан Дунгортеб?
Голос был холодным и прозрачным, как льды Тарн Аэллуин в месяце нарвейн.
— Оттого и опускаю, что прошел, — ответил человек спокойно. И спокойствию этому можно было б поверить, если б не билась иступлено на потном виске синяя жилка. – Что Эред Горгорот, что Нан Дунгортеб — ни одна морготова тварь предупреждать не будет. Сожрет разом, разговаривать не станет. Ну так как, покажешься, хозяин здешних скал?
— Ты и так на меня смотришь, глупый смертный.
В этот раз человек не удержался — дернулся всем телом, правой ладонью стиснул яблоко меча. Голос был близко, совсем близко, будто кто невидимый стоял рядом и смотрел внимательными глазами. Сотнями внимательных глаз… Даже странно, что в них не было желания убивать. В конце концов, это же Нан Дунгортеб.
Человек опустил взгляд, посмотрел себе под ноги на заплетавшую камни скальную кровянку.
Цветущую кровянку.
В Нан Дунгортеб.
Едва только снег сошел…
— Я все-таки сошел с ума. Я разговариваю с цветком, - покачал головой человек и засмеялся. У него был хороший смех. – Надо же! Я и подумать не мог, что обезуметь так приятно! И что теперь? Я начну есть шкуру и танцевать в терновнике?
С этими словами он закусил крепкими белыми зубами край плаща и, раскинув руки, закружился.
— Хватит меня топтать, чудище!
Смех оборвался.
Человек молча зализывал длинную глубокую царапину на левой ладони – потревоженный терновник своего не упустил.
Хмурилось небо, дул в спину ветер с выстуженных зубьев Эред Горгорот. Терновник сухо шелестел под ветром. Тихо было…
— Жаль, мне понравилось сойти с ума, — сухо сказал смертный и в два прыжка, по-эльфийски ловко, сошел с оплетающей камень кровянки, не задев ни лепестка. Сел, скинув рядом тощий заплечный мешок, скрестил ноги и положил на колени меч — не угрозы ради, лишь по привычке, чтоб был под рукой.
— У тебя есть другой облик, дух?
Тишина длилась так долго, что солнце — где-то там, за густым варенцом серых туч, — докатилось до верхушек Криссаэгрим. Холодало. Человек поежился и натянул свою медвежью шкуру повыше, укутываясь с головой.
— Нет, — наконец прозвучало в ответ. – У меня нет другого облика. Зачем ты сидишь здесь, смертный? Иди своей дорогой, безумец. Скоро стемнеет и отродья Унголианты выйдут на охоту. Они редко осмеливаются приближаться к моим владениям, но ты — слишком желанная добыча, я не смогу тебя защитить. Уходи. Ступай вниз по руслу ручья, у трех скрюченных сосен свернешь на восток. Там будет широкий скальный язык — гранитный выход. Пауки его не любят, там сложно копать норы, там ты сможешь укрыться до рассвета. Уходи, пока не наступила ночь. Проваливай. Ну?! От тебя несет теплом и жизнью. Ты большой, пауки будут долго тебя жрать.
— Подавятся, — оскалился человек. Из-под шкуры его глаза светились как у зверя. — Спасибо тебе за совет, кем бы ни был, но я слишком долго молчал сам и слишком долго слышал лишь орочьи крики. Скажи мне, айну, что держит тебя здесь? Тебе по нраву эта горькая земля?
— Глупец! – по кровянке будто ветер прошел, холодный голос взлетел, вмиг поднявшись до визга: —Ты что, не видишь?! Или и впрямь разум потерял? Я цветок! Я здесь застрял! Пять столетий я привязан, я врыт в эту проклятую землю! С того самого дня, когда Мать всех пауков, Прядильщица Тьмы — проклятая, проклятая, проклятая! — рухнула своим брюхом на долину. Она истекала ядом и протухшим светом убитых Древ, она отравила здесь все – воду, камни, сам воздух! — она отравила всех, кто здесь был. И меня… Меня! Меня! Меня!!! А я? Что я мог? Что?!
Воздух над плетьми кровянки лихорадило – в сгустившихся сумерках он дрожал и плыл, как плывет над полем в жаркий полдень. Вот только не было тепла в Нан Дунгортеб.
Человек привстал на колене, готовый и бить, и бежать.
— …что… что я мог… размазало… расплющило… к камням привязало… и никуда… никуда! …ядом льет, больно… больно-больно-больно… Ломает. Всего ломает! Суть ломает! Музыку ломает! Ноту ломает! Мою ноту! … доломала, проклятая… Проклятая, проклятая, проклятая Паучиха! Ни сбежать, ни умереть. Тащит – всего… Знаешь, знаешь… Знаешь, как больно перерождаться?! Против воли, против сути… Не хочу! не хочу! не хочуууу…
И разом всё закончилось. Стих дрожащий над камнями воздух, перестали метаться плети кровянки. Только опавшие лепестки — потемневшие в сумерках, как уже застывшая, липкая кровь, — усеивали землю.
— Прости, — голос снова стал прозрачным и холодным. — Прости, смертный. Тебе не понять, ты не чувствуешь, как здесь все отравлено, как яд разъедает живое и неживое… Пять сотен солнечных лет я молчал. Пять сотен… Змеи ведь не в счет, как думаешь?
Человек сглотнул, помотал головой:
— Не в счет.
— Они молчаливые… Змеи. Уходи отсюда, смертный, пока жив.
— Уйду, — человек поднялся на ноги, подхватил мешок. — Почему ты стал цветком, айну? Почему не кем-то сильнее? Кем-то, кто может сражаться? Дать отпор?
— Отрастить клыки? Отрастить когти? Может, сразу жвала, а? И восемь лап. И глаза – гроздьями? Меня сломало, смертный. Эта сила, эта мощь — она лепила из меня свое подобие! Сильное – чтобы сражаться. Грозное – чтобы убивать. А цветок… Ну что может цветок? Оплести камень? Ну вот он я. Оплетаю.
Почти совсем стемнело. С севера, со склонов Эред Горгорот тянуло пронизывающей сыростью.
Человек помолчал, покачался с пятки на носок и, глубоко вздохнув, отбросил в сторону заплечный мешок, скинул медвежью шкуру и вытащил меч.
— Где твои корни, айну? Раз ты — цветок, значит, у тебя должны быть корни. Не знаю, дойду ли я до Иант Иаур, но я постараюсь.
Молчаливый вздох пронесся над сухим ручьем. Сухо зашелестел терновник.
— Ты обезумел, смертный?
Человек уже опустился на колени и осторожно приподнимал цепкие плети кровянки, снимая их с камня. Ковырнул на пробу землю кончиком меча.
— Я давно обезумел. Когда вот этим самым мечом копал могилу своему отцу, братьям и друзьям. Одну на всех. Неглубокая она вышла. Знаешь, я тогда торопился, копал только чтобы зверьё не пожрало. Потом вернулся, даже с лопатой. Извини, сейчас лопаты нет. Где тебя подкапывать? Из меня плохой садовник…
— Что… — освобожденные от камня плети слабо зашевелились; рывками, дрожа, стали расползаться, освобождая сухую землю. — Чем мне отдариться тебе, смертный? Чего ты хочешь?
— Я? Я много чего хочу, — усмехнулся человек. — Есть хочу. Пить хочу. Дойти до тракта Иант Ианур хочу. Там, вблизи Дориата легче выжить. До людей добраться хочу. Отомстить хочу. Орков убивать хочу. Моргота убить – хочу!
— А еще?
— А больше мне ничего и не надо.
Резкость слов не вязалась с осторожными движениями. Помогая себе клинком, человек расшатал пару камней, откатил их в сторону. Дальше копал руками. Пальцы у человека оказались чуткими и сильными.
— А всё же. Что еще?
— Еще… — человек замер, зарывшись по локоть, и легко вытащил из земли комель. Аккуратно стряхнул лишнюю землю. Свернул, стараясь не сломать, выкопанную скальную кровянку, потянулся за мешком. Вдруг остановился. Погладил испачканными пальцами один, чудом сохранивший лепестки, цветочек. В темноте было почти не видно, как на мгновение исказилось у него лицо. — Еще… Цель хочу. Ради чего жить — хочу. Я ведь еще не умер, а уже — ходячая смерть. Только ради смерти и живу. Нет у меня надежды. Нету! А разве так можно? Разве так правильно? Не должно жить ради ненависти, ради одной только смерти. Живому — не должно! А я ведь еще живой…
Вытряхнув на землю свой нехитрый скарб, человек уложил кровянку в мешок. Подумав, оставил снаружи веточку с алым цветком.
— Так хорошо? Ты говори со мной, айну. А то ведь я и вправду решу, что сошел с ума.
— А чем мои слова докажут, что ты не безумен?
— Ничем, — пожал плечами человек. Меч, прежде чем кинуть в ножны, он очистил ладонями, протер об штаны, а потом провел по нему почти белой тряпицей, вытащенной из-за пазухи. Накинул на плечи медвежью шкуру, снова сделавшись похожим на зверя. — Но идти с разговорами будет веселее.
— Веселее всего будет, если нас сожрут отродья Унголианты.
— Пода…
—Подавятся, я помню. Как тебя зовут, смертный?
Человек ответил уже на ходу, ловко перепрыгивая с камня на камень. В темноте он, похоже, видел не хуже самой Унголианты. Холодный ветер с Эред Горгорот дул ему в спину.
— Я — Берен, сын Барахира. А как твоё имя, айну?
— Поспеши, Берен, сын Барахира. Нам надо успеть, пока пауки не вышли на охоту. И не забудь повернуть у скрюченных сосен на восток… Имя? Зови меня Аленьким Цветочком, чудище.