Work Text:
Философские идеи обычно посещали дунн годам к пятистам, когда благородная седина серебрила волосы и вечно молодое лицо начинало выдавать печаль прожитых лет, они либо подавались в отшельничество, либо становились старейшинами кланов, но всё равно начинали размышлять о Богах и морали, в том числе, о любви и о разнице её восприятия в культуре дунн и культуре «поденок». В любом случае, Сыльги было чуть больше сотни, и пока что её особо не тянуло на такие размышления. Есть богиня Телец, она связывает судьбы, чувство привязанности любого характера – её древний дар, инструмент, позволяющий чувствовать «своих» и бороться за них.
Только вот Сыльги Телец обделила этим даром, видимо. У неё не было близких в клане, и уходить в Путь было не грустно. Может, она слишком быстро познала душевный покой. Был Чанмин, которому тяжело жилось среди любителей пояснить за чистоту крови – он всегда говорил, что чувствовал себя чужим, и поэтому отправился поступать в Академию вместо того, чтобы преследовать древние знания детей леса. Сыльги часто приходила к нему в кампус и приносила вкусную домашнюю еду. Чувство привязанности – тёплое и нежное, как руки матери, как укутаться в шкуру зимой у костра, как горячий чай из целебных трав.
Академией, кстати, заведовала Сонми, и Сыльги в какой-то момент задумалась, не прекратить ли ей эти посещения? Это сомнение исчезло тут же – она берёт свои эмоции обратно под контроль и возвращает себе хладнокровное безразличие к пережитому. Интересно, как будет выглядеть их новая встреча спустя шестьдесят лет? На медитациях Сыльги часто рисовала себе эту картинку в голове – Сонми будет рвать волосы на голове и хрипеть сквозь жабры, из земли начнут бить кипящие источники, и она, обжигая себе руки горячей водой, бросится на неё. Сыльги же не шелохнётся, в последний момент скользнёт тенью в сторону, а потом, развернувшись спиной, уйдёт.
У нити Тельца между Сонми и Сыльги был вкус металла на языке, прикушенная щека, чтобы удержаться от лишних слов. Сначала это казалось особенной философией отношений – молчать, чтобы ничего не испортить, во благо, ведь любые отношения это жертва интересов, – потом крови во рту стало слишком много, Сыльги чувствовала желание сплюнуть её, но каждый раз Сонми добавляла нож между рёбер, и снова набирался полный рот. Из вкуса крови металл стал теми ножницами, которыми Сыльги сама перерезала их нить, не дожидаясь благословения богини.
В один день Сыльги знакомится с Йери, такая же дунн, как они, но на несколько курсов младше Чанмина. Она клянется, что родилась в клане, но Сыльги отчаянно этого не видит – из Йери прёт столько хаотичной энергии, что она бы распугала лесных зверей, даже если бы молча стояла на месте. Йери слишком много времени проводила с поденками, и это на ней сказывалось – она больше напоминала обычного подростка, а не представителя древнего народа. А может, возраст тоже имел значение – Йери и правда была подростком. Ведь в клане все дети были напыщенными и серьёзными, имитируя взрослых, вот у Сыльги и было неправильное мнение. Чувство привязанности к Йери было таким же, как и к Чанмину – Сыльги грело чувство родственной души, и времяпрепровождение с ней поднимало настроение.
Через Йери Сыльги знакомится с Вэнди, Джой и, сначала заочно, Айрин. Джой была простой эсмеральдой и лучшей подругой Йери, хоть и старше её на пару лет. Сыльги видела, как Йери и Джой отражали друг друга, как два зеркала, стоящие напротив – они росли вместе и перенимали друг у друга манеры поведения. Через Йери Сыльги и к Джой начала чувствовать это тепло объятий, и Джой безусловно незаметно стала членом её клана.
Вэнди была медсестрой в Академии. Наверное, здесь точно нить судьбы Тельца потянула её прогуляться по кампусу в момент, когда Сыльги заскучала в ожидании Чанмина – приветливая калаис тут же предложила помощь, а получив отказ, всё равно осталась скрасить её одиночество. Сначала Сыльги думала, что эта поденка глупая, потому что говорила о всякой ерунде без остановки и смеялась сама с собой, но к концу разговора Сыльги ей проникнулась. К Вэнди было иное чувство привязанности – с ней было спокойно, Сыльги шла к ней очистить звенящий от сомнений и мыслей разум, и Вэнди смывала всю грязь, как чистый лесной ручей.
Сыльги, как ей ни было стыдно, мало интересуется произошедшим на тот момент, когда Вэнди на одну из их встреч в городе приходит расстроенная.
— Я просто поругалась кое с кем, — говорит она, несмотря на то, что Сыльги и не спрашивает, что случилось. — Этот человек был последним, кто меня здесь держал, поэтому я отрабатываю две недели и улетаю обратно в Канаду.
Сыльги выпаливает быстрее, чем соображает:
— Я с тобой.
Благодарная улыбка Вэнди отпечатывается у неё на сетчатке и горит, даже когда она закрывает глаза, пытаясь уснуть.
В то утро, когда они собираются в аэропорту, их нагоняют запыхавшиеся Джой и Йери. В Торонто они прилетают вчетвером, и тут Вэнди и знакомит их с Айрин.
Айрин напоминала ожившую статую божества.
Величественная, с чарующими чертами лица, от неё невозможно отвести взгляд, даже её шаг источал древнюю магию. Её холодные янтарные глаза и загадочное молчание делали её больше похожей на дунн, чем Йери, да даже чем Сыльги. От амберов обычно исходит тёплое сияние солнца, но Айрин вселяла больше благоговения, чем успокаивала. Солнце – это раскалённый шар из газа, плюющийся огнём и радиацией, и такой и была Айрин. Она изучала первородную магию, и вечные опыты над собой уже сделали её вечно молодой и, скорее всего, бессмертной, так что Сыльги не могла даже воспринимать её как поденку. Айрин была другой, и нить Тельца вязалась из таких же других чувств – Айрин, кажется, воспринимала её, как равную, потому что Сыльги могла рассказать ей многое о первородной магии (хоть и смыслила больше в видах оружия, чем в заклинаниях), но Сыльги смотрела на Айрин снизу вверх. Айрин казалась ей ожившей легендой о древних героях дунн, и Сыльги незаметно для себя поставила её на пьедестал, не пытаясь копировать, но стараясь усерднее, лишь бы быть достойной хотя бы говорить с Айрин. Это было сложно – Айрин предпочитала отсиживаться дома в плохом настроении, разговоры были только о магии, от этого Сыльги только больше хотелось стать лучше. Ей так хотелось внимания Айрин, чтобы однажды та глянула на неё и увидела что-то больше, чем просто безликий источник информации. Ей хотелось особенного отношения, потому что даже очаровательная малышка Йери не вызывала в Айрин ничего, кроме лёгкой улыбки, которая исчезала практически тут же в омуте печальных глаз – казалось, ничего не могло вывести её из этого состояния скорби, в которое загнала её ссора с братом несколько лет назад.
Наверное, Телец наказала Сыльги за самовольно перерезанную нить с Сонми.
Где-то после дня рождения Вэнди они идут с ней вместе домой – тёмные улицы пригорода Торонто, всё ещё усыпанные снегом, – Сыльги останавливается у высокого сугроба на обочине и долго смотрит на идеально ровную поверхность, блестящую мелким стеклянным песком в свете фонарей. В голову лезли всякие мысли, она думала о том, как попыталась пошутить, но никто её не понял, Айрин даже бровью не повела, о том, как они сидели вместе на крыльце и пьяная Айрин лежала у неё головой на плече, глотая слёзы, а Сыльги изнутри пожирало странное чувство неудовлетворения.
Навязчивая мысль побеждает – она опускается лицом в сугроб и глубоко выдыхает.
Где-то рядом громко хохочет Вэнди, за плечо вытягивает её из сугроба и что-то щебечет, вытирая варежками ей мокрые от растаявшего снега щёки. Сыльги смотрит на неё и пытается поймать за хвост мечущуюся в груди эмоцию, чтобы поближе рассмотреть и описать. Нечто голубое и нежное, успокаивающее, невесомое.
— 12.05.1990; 3; 0 —
Навещали Айрин они редко, только по выходным, когда та не торчала в человеческом офисе, а изучала первородную магию. У Джой и Йери редко смены выпадали на будни, они сами чаще выходили в выходные, чтобы собрать больше чаевых, но сегодня была вторая суббота мая – завтра должны отмечать День Матери, и Йери аж трясёт от смеха, когда она рассказывает, что им точно нужно поздравить Айрин с праздником. Сыльги немного не понимает, но молчит. У поденок мать – женщина, родившая и (либо или) вырастившая ребёнка, у дунн такого нет, там всех детей растят все женщины клана сразу, почему Айрин нужно было поздравлять с Днём Матери, до неё не доходило. Этот вопрос беспокоит её этим самым субботним вечером, когда она, Джой и Йери едут с работы поздним вечером в пустом вагоне метро. Сыльги глубоко погружена в размышления, не отвлекаясь на негромкие разговоры подруг и смех рядом с ней и сливающийся в белый шум грохот поезда.
«Ладно, наверное, она вырастила и воспитала Джейкоба,» приходит она к выводу, «вроде бы, она ничего не говорила про своих родителей.»
Свет мерцает несколько раз, а потом весь состав и вовсе останавливается, и жуткая тишина давит на уши. Сыльги слышит, как в ужасе колотится сердце Джой, как ровно дышит Йери, успокаивающе стискивая её ладонь, но больше всего её сейчас беспокоит шорох в дальнем углу вагона и тиканье часов – прячущегося там человека не слышно, а сочащаяся от него аура заставляет волосы встать дыбом.
У Сыльги три метательных ножа за пазухой, бабочка в кармане, лезвие в сапоге, пара-тройка чернокнижничьих трюков, но ей кажется, против силы этого человека она беззащитна.
— Вот незадача. Даже фонарик сдох, — жалуется человек из угла, лениво растягивая гласные. Его лёгкие шаги становятся ближе – Сыльги слышит его слабо бьющееся сердце, словно у лягушки в спячке. — Надеюсь, мы здесь не надолго.
— И правда, а то мы торопимся, — нервно сглотнув, говорит всегда пытающаяся быть дружелюбной Йери.
— С этим, боюсь, не помогу – скорость течения времени лучше не трогать.
Глаза Сыльги привыкают к мраку – человек на сидении напротив развалился в расслабленной позе, будто его эта ситуация вовсе не беспокоит. Длинные конечности привлекают её внимание охотницы первым делом – в лесу или лабиринте его быстро поймают дикие звери, он явно держится от таких мест подальше, иначе бы не дожил до этой встречи. Но Сыльги слишком явно чувствует его ауру первородной магии, нечто тяжёлое в его присутствии – это даже было не чутьё на утгардскую кровь, этот человек был чем-то могущественнее, чем просто виола… кажется, словно его нога ступала на аметистовые полы Кристального Утгарда.
Может быть, перед ними сейчас Бог. От этой мысли Сыльги чувствует себя немного безопаснее – божество другой веры не сможет причинить ей зла, Скорпион её защитит.
— Жаль, я не могу похвастаться таким же идеальным зрением, как вы, уважаемые представительницы народа дунн, — явно плюнув на своё прикрытие, говорит странный человек. — Издалека мне сильно казалось, что мы уже знакомы. Только вот не припомню, в этой жизни или в другой? У меня их было так много…
— Не знакомы, — отрезает Сыльги раньше, чем Йери или Джой говорят что-то. Кто знает, в чём состоят его умыслы, вряд ли можно без причины подойти к незнакомым людям и начать их грузить по поводу утгардских корней и прошлых жизней. Слово за слово, молодёжь легко влезет в долг перед древней сущностью, и кончится всё очень печально.
— Значит, всё же в другой, — тянет тот, словно говоря с самим собой. — Тогда мне стоит представиться снова. Я Хёнвон.
Сыльги протягивает правую руку через Йери и оставляет её на колене Джой, пытаясь им мысленно сказать, чтобы дали ей разобраться с этой ситуацией. Сердце Джой, кажется, сейчас выскочит из её груди, громкий стук отзывается эхом в голове Сыльги, отвлекая от продумывания тактики.<
— Что тебе нужно, Хёнвон?
Хёнвон как-то печально усмехается.
— Да ничего мне уже не нужно, в этом мире будет конец моей жизни, — он фыркает. — После Утгарда ничего нет, только другой Утгард. Третий, четвёртый, пятый, десятый…
— А от нас что нужно? — Сыльги не выдерживает и закатывает глаза.
— Я просто поболтать подсел, — после небольшой паузы он цокает языком и поднимает на них лицо. — Ну и сказать, что я вашего мальчика нашёл.
Йери поднимает голову на Сыльги, удивлённо хлопая ресницами.
— Сычен, я думаю, тоже будет рад вас видеть, — бормочет Хёнвон себе под нос.
Неожиданно загоревшийся свет заставляет Сыльги зажмуриться. Она усиленно трёт глаза, надеясь приблизить момент, когда можно будет их открыть без боли, но, к счастью, её паранойя по поводу Хёнвона была бессмысленной – длинноногая фигура неспешно поднимается с сидения и встаёт у двери.
— Моя остановочка, — задумчиво тянет он, бросив взгляд на часы на своём запястье. Двери поезда открываются, Хёнвон выходит, поезд трогается снова, и мысли растворяются в грохоте колёс.
Джой и Йери испуганно молчат всю дорогу, а Сыльги пытается переварить встречу, но не из-за упомянутого незнакомца и всего этого разговора, а всё ещё из-за загадочной ауры Хёнвона. Был ли он в действительности божеством или просто сошёл с ума от путешествий по лабиринтам, но глаз с него сводить нельзя. Что-то подсказывало, что им предстоит встретиться ещё много раз.
Из-за этой заминки они приходят к Айрин уже поздним вечером – на улице темно, все цветочные закрыты, только в круглосуточном супермаркете они покупают медовик. Айрин открывает им в своём привычном домашнем наряде – синяя пижама, шитый цветами халат и огромные пушистые тапочки в форме зайчиков. Кто бы мог подумать, что вселяющая ужас в сердца всех утгардцев жестокая чернокнижница в таком виде расхаживает по своей злодейской берлоге. Сыльги за два месяца до сих пор не может привыкнуть, что её древняя великолепная богиня такая обыкновенная – каждый такой момент ощущается ударом кулака по стеклу. Паутина трещин тянется от сквозной дыры, сочась жидкой темнотой – у чувств к Айрин был чёрный цвет, загадочный, синоним отсутствия, всепоглощающая пустота, в которую можно было кричать, и не услышать возвращающееся эхо.
Йери, Джой и Вэнди – которая приехала раньше всех – громко поздравляют её с Днём Матери сквозь смех. Сыльги непонимающе улыбается за компанию, а сама Айрин выглядит страшно печальной, хоть и натягивает улыбку, кажется, из вежливости. Сыльги была права в своих догадках, вся эта шутка про то, что она мать, связана с Джейкобом, и от этого ей больно. Стоило их остановить, наверное. Сыльги не очень смыслила в таких ситуациях, для неё в принципе было дико, что Айрин приносили боль напоминания о собственном брате, но как-то разбираться в социальных взаимодействиях поденок и выходить на конфронтации ей было ещё тяжелее.
Это её беспокоит весь вечер, поэтому Сыльги нарушает личное пространство и заходит на чердак в комнату Айрин, где на балконе под крышей была оборудована курилка. Майской ночью тут было всё ещё зябко, но Айрин, не дрожа, просто курит, глядя в темноту, покачивая ногой, закинутой на другую ногу.
— Это была плохая шутка, да? — решает уточнить Сыльги, присаживаясь рядом на пороге балкона.
— Какая? — та непонимающе хлопает глазами, прослеживая её взглядом.
— Про День Матери.
— Да нет, — Айрин отмахивается. — У меня просто настроение плохое.
— Как всегда?
Айрин горько усмехается.
Они молчат пару минут – Айрин докуривает сигарету, оставляет бычок в хрустальной пепельнице и бессмысленно щёлкает зажигалкой перед своим лицом. Огонёк выхватывает её тонкие грациозные черты лица, и мысли Сыльги мечутся между благоговейным смятением и непониманием, зачем ей зажигалка, если она может создавать огонь из воздуха.
— Я не помню их, но не думаю, что они гордятся мной, — говорит Айрин сама себе, не сводя глаз с пламени. — Наверняка их последние мысли были «хорошо, что у Джейкоба есть Айрин», а в итоге что? Меня у него нет, — она вздыхает и убирает зажигалку в карман. — Я чувствую себя, будто провалилась, как старшая сестра. Дважды. Поцапалась с ребёнком, вместо того, чтобы его выслушать, потом упиралась в свою тупую гордость и просто терпела, пока он первый не позвонил и не помирился, а теперь… Я не могу заставить себя с ним связаться и как-то поддержать… Да я же даже узнала обо всём просто потому, что Вэнди рассказала, — она в фрустрации ударяет себя кулаком по колену. — И вообще, я обещала к нему на двадцатилетие приехать. Опоздала на пять лет.
Сыльги молчит, давая ей выговориться.
— Ну да ладно, — Айрин цокает языком. — Тебе всё это не интересно. У вас там свои порядки, наверное, ты сейчас думаешь, что я дура.
— Да нет, я понимаю, о чём ты, — спешит переубедить её Сыльги. — У него и правда есть только ты, а у тебя есть только он.
— Да уж, — Айрин печально улыбается и откидывается спиной на косяк балконного проёма. — Канадские утгардцы слали нас к чертям собачьим. Мне плевать, как они оскорбляли и оскорбляют меня, но Джейк был совсем ребёнком, а они его всё равно никак иначе не называли, кроме как отродьем мрака. Он ещё свет с лампочки забрать не мог, а они уже хотели его смерти. Вэнди говорит, даже в школе простых людей его сторонились. Мы всегда были вдвоём против всего мира, и… здесь нет места глупой гордости.
Сыльги молча скребёт свои колени. Образ ледяной богини ломается. Она такая человечная, у неё такие обычные человеческие проблемы.
— Иногда я думаю вернуться во времени и изменить всё, — тихо говорит Айрин, отвернувшись к горизонту. — Но меня останавливает мысль, что это несправедливо по отношению к нему. Может, так было нужно, — она вдруг поворачивается к ней и толкает её локтем. — Скажи какую-нибудь эльфийскую мудрость на эту тему.
— Я не знаю, — растерянно отвечает Сыльги, крепче вцепляясь в свои ноги и не рискуя к ней повернуться. — Я ещё не такая старая, чтобы говорить эльфийские мудрости.
— Ну ладно, — Айрин вздыхает и вытягивает ноги в тапочках-кроликах перед собой.
Сыльги чувствует отчаянное желание хотя бы сказать что-то, что первое придёт в голову, лишь бы поддержать этот разговор.
— В древнеутгардской магии есть понятие «Закон Весов», — говорит она, молясь Стрельцу, чтобы её память сейчас ей не изменяла и она не несла абсолютную дичь. — «Каждая развилка будет стремиться к главному паттерну». То есть, часто возвращение в прошлое ради исправления ошибок ни к чему не приводит.
— В новой практике это называется принципом самосогласованности Новикова, — Айрин усмехается. Длинные уши на тапках медленно покачиваются вместе с её ногами.
— Это в целом против философии дунн. Ну, противиться судьбе и пытаться её изменить, — продолжает свой несвязный поток мыслей Сыльги. — Весы хранит каждое воспоминание каждой версии нас, узы Тельца крепчают от каждой вместе пройденной невзгоды, Лев всегда приносит счастливые неожиданности тем, кто храбро встречает испытания судьбы… Близнецы благословляет каждого воина, даже если это бой против незначительного препятствия.
— Например, если мой бой – встать с кровати? — с грустной улыбкой в голосе спрашивает Айрин.
— Особенно, если твой бой – встать с кровати, — Сыльги осмеливается покоситься – та просто смотрит перед собой в горизонт с печальным видом. — Мы, дунн, не очень воинственный народ. Тем более после истории с жертвоприношением Змееносца. Поэтому Близнецы, в основном, слушает молитвы о том, что кому-то нужны силы побороть себя.
— Интересно, — задумчиво тянет Айрин. — И всё-таки, одно дело – читать мифологию, другое – слушать последователя веры. Ты так здорово рассказываешь.
Вдалеке поёт многоголосый пересмешник – Сыльги думает, Айрин не слышит, у неё не такой сильный слух, как у дунн. Её слова снимают большой амбарный замок, разрывают плотину – Сыльги неожиданно для самой себя начинает пересказ всех мифов, которые только может вспомнить. О ритуальном жертвоприношении Змееносца враждующими кланами древности, о истреблении Скорпионом титанов, о краже мандаринов из сада Тельца, как Близнецы вдохновляет на бой, как Водолей ведёт мёртвые души на тот свет, как Стрелец изучает и опровергает законы природы… Айрин тихо слушает, иногда задавая вопросы.
Словно трескается закованная в вековые льды река, и приходит весна.
— 13.05.1990; 3; 0 —
Серафимы, бессмертные духи под покровительством Льва, в мифах дунн рисовались жуткими неописуемыми существами без формы, окружённые огнём, всполохами тёмной материи, с тысячью глаз, один взгляд на которых мог легко ослепить существо низшего порядка, будь то смертный или бессмертный. Так что да, сначала Сыльги даже не верится, что в этом хрупком, похожем на молодую длинноногую лань, мальчишке, заточена древняя могущественная сила, способная бросить вызов даже богам. То ли для предотвращения катастрофы, то ли для налаживания контакта, но Сычена сопровождает один из друзей Хёнвона по имени Чжухон, от которого в пределах нескольких метров рассеивается аура смерти, душащая всё живое при длительном воздействии – цветы на подоконнике в кофейне за весь час его нахождения здесь уже начинают желтеть и скручиваться.
Невыносимая игра в гляделки прерывается Чжухоном – он, немного подождав, навязчиво откашливается, привлекая к себе внимание, и неловко ей улыбается.
— Кстати, Сыльги, а ты знаешь, что мы с тобой в один год родились? — говорит он.
Сыльги удивлённо хлопает глазами.
— Ну… ладно, — бормочет она.
Продолжается неловкое молчание.
— Ты не знаешь, зачем Хёнвон тебя позвал, да? — наконец, решается заговорить Сычен. У него глубокий голос, но акцент и манера речи делают его невероятно милым – картина мира рушится ещё больше, не может мифический монстр звучать так.
Сыльги отрицательно качает головой.
— Мы были друзьями в прошлой жизни, — поясняет Сычен. По глазам она видит – ему тоже всё это кажется страшно неловким. Несомненно, у Хёнвона была благородная идея, но исполнение жутко хромает. — В этой просто… ну, немного по-другому получилось.
Сыльги не верила в другие миры и перерождения – если ты умираешь, твоя душа отводится Водолеем к Океану Вечности, и обратной дороги нет. Не верила, конечно, пассивно – скорее, ей вложили эту идею в голову, и она больше не размышляла.
— Что не сложилось?
— В этой временной ветке я не рождался, — слишком спокойно отвечает Сычен.
Сыльги хочется расспросить, какая она – Сыльги из его временной ветки, что связало их жизни, как сплетала их нить Тельца, – но что-то её останавливает. Она всё равно чувствует эту цветущую зелень родства их душ, принесённую им в этот мир за собой, это чувство привязанности той Сыльги, которое словно бы воскресает в ней после того, как её душа переродилась. И Сычен тоже молчит – по его взгляду ясно, что он видит, как она вспоминает.
Лесная чаща и запутавшиеся корни деревьев – Сыльги боится спрашивать, чувствуя, что путь был тяжёлым, и, может быть, не стоит заставлять его об этом вспоминать. Пускай лучше утонувшая в Океане Вечности душа старой Сыльги заберёт с собой эту боль.
Но ей хочется спросить, страдала ли она так же раньше от того, что Вэнди хладнокровно вгоняет в неё лезвия и оставляет кровоточить голубым на лесной тропе. Бросала ли Айрин её в ледяные пучины чёрной зимней реки в той жизни, как делает это сейчас.
А может быть, там изначально всё было иначе, и судьба была к ней добрее – нити Тельца не привели её к Сонми, и та не оставила ей незатягивающиеся раны на сердце, от которых сейчас так тяжело разобраться во всём.
Сыльги молчит, молчит слишком долго для того, чтобы это считалось разговором, но тревожащую тишину заполняет Чжухон, делясь, какого большого жука сегодня видел, и прочей подобной этой чепухой. Ну и хорошо, что Хёнвон его прислал сидеть между ними – иначе бы они с Сыченом молчали несколько часов подряд, пока кто-нибудь из них не решился бы уйти.
Слушая только краем уха, Сыльги чувствует искорёженную мраком сущность такого же дунн – видимо, до того, как Сычена затянуло вглубь лабиринтов, туда, откуда уже нет выхода, он был одним из них. А сейчас, если очистить его от влияния чёрной магии, его просто не останется. Становится жутко от этой мысли, но Сыльги оступается, и её затягивает в пучину страшных мыслей о смерти и хрупкости человеческого сознания.
— Мы с тобой ещё встретимся, ладно? — с испуганной надеждой перед уходом предлагает ей Чжухон. — Это же прикольно, типа, два бессмертных, одного года.
— Конечно, — она неловко улыбается в ответ.
Сыльги задерживается, не торопясь покинуть кафе вместе с парнями – лепестки калатеи на окне рядом с их столиком осыпались, а листья свернулись. Она осторожно касается растения рукой, и ждёт, пока медленно, но верно оно распрямляется, снова оживая.
Калатея символизирует перерождение – на рассвете листья разворачиваются обратной стороной, начиная «с чистого листа».
— 28.05.1990; 3; 0 —
Сердцебиение Вэнди звучит, как звон лесного ручья; её присутствие – словно чистый поток, вымывающий грязь из душевных ран. Холод, облегчающий боль, а не обжигающий мороз. Всё о Вэнди было голубого цвета – прозрачная вода, чистое небо, мелкие полевые цветы на лугу, большие любопытные глаза, анестезия. Необъяснимо, но, кажется, даже все чувства Сыльги окрашивались в голубой цвет.
Сыльги стало проще выражать свои эмоции, сравнивая их с цветами. Алый, винный, почти как цвет крови – боль от отношения Сонми к ней. Родной зелёный цвет лесной листвы – для Йери, Джой, Чанмина и Сычена. Чёрная пустота для благоговения к Айрин. Яркий искрящийся жёлтый – для весёлых разговоров с Чжухоном. Голубым цветом окрашивалось тянущее чувство между рёбер, которое появлялось, когда Вэнди ей улыбалась, когда она брала её за руку, когда она её обнимала.
Говорят, от древних предков калаисам осталась только внеземная красота – каждый человек видел в них свой личный идеал, вне зависимости от настоящих мыслей и ориентации. Сыльги хотела бы ослепить каждого, кто видел в Вэнди свой идеал – Вэнди должна быть только её личным идеалом. Моя, моя, моя. Если однажды кто-то другой заставит Вэнди чувствовать голубое чувство, Сыльги умрёт от горя.
— О чём думаешь? — Вэнди беззаботно улыбается, прищурившись.
— Хочу выколоть всем глаза, — особо не думая, отвечает Сыльги.
Вэнди звонко смеётся, явно не восприняв её всерьёз, и переворачивается на спину, закрыв глаза и подставив лицо яркому полуденному солнцу.
И вот, в этот прекрасный солнечный денёк случается непоправимое –
Вэнди говорит:
— Айрин восхитительная, согласись? Я так рада, что она у меня есть.
Сыльги ложится на спину и смотрит на плывущие над ней облака – голубая даль идёт чёрной трещиной. Хотелось бы, чтобы так и было, чтобы небо раскололось и рухнуло на них с ядовитым дождём, чтобы солнце взорвалось и поглотило всё огнём.
Вэнди думает, что её молчание равняется непониманию, поэтому объясняет:
Айрин выручила Вэнди однажды, так сильно, что это можно приравнять к спасению её жизни (Сыльги чувствует лезвие между третьим и четвёртым ребром).
Вэнди оказалась в Корее потому, что Айрин и Джейкоб поссорились, и ей пришлось отправиться вместе с ним по его сумасшедшей идее поступить в академию к её злейшему врагу (вкуса железа, как от чувств к Сонми, она не чувствует – ей просто хочется перестать существовать).
И в тот судьбоносный день с Сыльги они пересеклись потому, что Вэнди выполняла какое-то секретное поручение Айрин (всё было бессмысленно, всё её существование от и до, почему – она совсем не понимает).
— Представляешь, если бы не она, мы бы с тобой никогда не встретились. Просто чудо какое-то, — заканчивает свой монолог Вэнди. Сыльги видит боковым зрением – она улыбается себе под нос и вертит в пальцах сорванную ромашку.
Сыльги чувствует нож в горле. Раны кровоточат ясным голубым небом, без злобы, чистой печалью, смиренно, словно ждущая своей смерти лань с пронзённой стрелой шеей.
Ей нужна помощь.
— 29.05.1990; 3; 0 —
Сыльги было страшно неловко, потому что общение пока что происходило на лёгких тонах, никаких печальных историй и тому подобного, и вообще, прошло меньше месяца, даже люди так быстро не начинают грузить друг друга своими проблемами. Но ей больше не к кому было идти – Йери совсем малышка, она не поймёт, Джой тоже далека от её эльфийских страданий, Хёнвон её банально пугает, а пропасть между ней и Сыченом отбивала всё желание идти на контакт.
— Чжухон, ты когда-нибудь чувствовал голубое чувство? — собравшись со смелостью, выпаливает Сыльги.
Чжухон заинтересованно прищуривается и опускается локтем на стол, подпирая щёку ладонью.
— Поподробнее, пожалуйста.
— Ну, просто… есть один человек, — Сыльги чувствует, как у неё начинают гореть уши. Нет. Либо она с кем-то поговорит обо всём этом, либо взорвётся. — Каждый раз, когда я с ней говорю, то чувствую что-то такое… голубого цвета, как лесной ручеёк, как будто все печали и тревоги смываются её присутствием. Я обожаю проводить с ней время, хочу дружить с ней до самой нашей смерти. Когда она говорит, как восхищается нашей общей подругой, я хочу умереть.
С каждым новым словом в глазах Чжухона появляется неописуемая тоска. Сыльги не совсем понимает, почему, но решает прийти к выводу, что он просто ей очень сильно сочувствует.
— Сыльги, — терпеливым тоном обращается он к ней, — ты что, в первый раз влюбилась?
Сыльги чувствует, как лицо у неё буквально вскипает от смущения.
— Я не… я… – начинает бормотать она, глупо хлопает глазами, наконец, делает глубокий вдох и вцепляется руками в столешницу. — Мне столько лет, конечно, я уже влюблялась до этого. Я встречалась с одной девушкой несколько лет. Всё совсем не так.
— И как же? — Чжухон вскидывает брови, явно не понимая, насколько он не прав.
— Любовь винно-красная, — Сыльги набирается уверенности, — с металлическим вкусом. Это молчание, жертва, покорность, прикушенный до крови язык, чтобы не сказать лишнего. Два чужих человека, которые близки физически и связаны вместе нитью Тельца. Потом, когда вы отдаляетесь, эта нить просто лопается, не выдержав натяжения.
Чжухон присвистывает.
— Кто тебя обидел, подруга? — он усмехается, но в глазах у него проскакивает искреннее волнение. — А родители у тебя развелись тоже?
Сыльги непонимающе хлопает глазами.
— У меня нет родителей. В кланах детей растят старейшины, пока охотники работают, — поясняет она вежливым тоном. — И никто меня не обижал. Просто так всё и есть.
— Сыльги, придётся мне тебя расстроить, — Чжухон наклоняется вперёд, опустив подбородок на обе руки, сцепленные в замок. — Мне кажется, это твоё «голубое чувство» и есть симпатия, которая может перерасти в нормальную любовь. Не винно-красную, а такую же голубую.
Чжухон говорит, что всё будет иначе, но для Сыльги это большой диссонанс – как это, винно-красное чувство для Вэнди? То есть, этот холодный голубой ручеёк станет хлещущей кровью, и она точно так же, как Сонми, придавит её ногой к горлу. Неужели неизбежно всё приходит к этому?
Даже если и нет, какая гарантия, что не придёт? Откуда Чжухон знает, что так не будет?
Никто ведь в начале не знал, как изведёт её Сонми.
— Я думаю, что вы сможете быть счастливы, — добавляет Чжухон, и в голос прокрадывается та же печаль, с которой он слушал её рассказ. — Тебе не будет казаться, что вы чужие друг другу, ты будешь думать, что нашла вторую половину себя, об отсутствии которой не подозревала. Не будет никакой крови во рту, и ты не будешь бояться говорить обо всём.
Всё закончится точно так же. Вэнди продолжит беспощадно пускать в неё стрелы, и Сыльги истечёт винно-красным, пока снова не рискнёт пойти против Тельца и разрезать нить между ними. Из полной заботы и любви Вэнди станет таким же кровожадным монстром, такой же истеричкой, Вэнди тоже будет вечно ревновать и требовать внимания, злиться без причины, а потом угрожать, что убьёт себя, если она уйдёт.
«У бурных чувств неистовый конец.»
От людных мест у Сыльги болела голова – слишком много хаотичной энергии из разных источников, бесконечные шумы со всех сторон, которые не получается блокировать, пугающие движения со всех сторон. Парк Харбор-сквер – казалось бы, попробуй, найди здесь место, где выйдет поймать тишину в душе и заглушить мысли, но Сыльги не была бы охотницей, если бы не смогла бы найти такое место – в самом конце набережной, сломанные ветки пышного дерева заслоняли вид на озеро Онтарио, отчего подёнкам здесь мало нравилось. Самое то.
Сыльги не удивлена, когда видит на этом своём любимом месте Сычена – наверняка он точно так же облюбовал это тихое местечко и отдыхал здесь. Такой же мыслительный процесс, он тоже когда-то был таким же дунн, как и она. Сыльги не торопится подходить, просто глядя на него через дорогу и думая, как странно всё сложилось. Если обмануть смерть, она всё равно забирает у тебя то, что составляет тебя – и вот, от него осталась лишь покорёженная душа, сгнившая деревянная рама от разбитого зеркала, и выяснить, что это была за древесина, можно только у оригинального мастера.
— О чём думаешь? — вместо приветствия спрашивает её Сычен, когда она всё же рискует присоединиться.
— Любовь. Какая она? — Сыльги пожимает плечами и перевешивается через перила забора вдоль набережной. — Сонми медленно убивала меня винно-красной эмоцией, а теперь Вэнди… я не знаю, в один момент она меня убивает этим голубым чувством, а в другой мне кажется, что это лучший момент в моей жизни.
Когда Сычен молчит в ответ, никак не показывая даже, что слышал её, Сыльги начинает сожалеть, что вообще начала этот разговор с ним.
— Я понимаю, — вдруг говорит он, и с её плеч буквально падает гора.
Сыльги облегчённо выдыхает и неожиданно для самой себя смеётся. Коротко, но смеётся. Наверное, она не улыбалась несколько лет, может быть, с самого детства. Может быть, Сычен вытащил это воспоминание о беззаботной юности своим присутствием, потому что в той жизни, где он был рядом, она такой и была. Может быть, он тоже рядом с ней был беззаботным юным эльфёнком.
Это не наказание Тельца за самодурство – это просто культурная пропасть между ними и подёнками.
— 31.05.1990; 3; 0 —
Пересмешник поёт где-то в глубине маленького парка – если сфокусироваться, то не слышно гула проезжающих машин, и можно притвориться, что она сейчас в глухой лесной чаще, вдали от цивилизации и поденок, только первозданная природа и бьющая ключом жизнь. Лёжа в траве, Сыльги слышит, как копают землю червяки, жуки и только-только проклюнувшиеся росточки цветов, как корни деревьев тянут воду, напиваясь, чтобы распустить новые ветви и листья. Шаги Вэнди шелестят, как маленький лесной ручей, принося с собой знакомое чувство безмятежности, смирения и онемения.
— Всё единишься с природой? — в её голосе слышно улыбку, и Сыльги скорей закрывает глаза, чтобы не видеть заголубевшее ярче небо.
— Я всегда, — отвечает она. — Ну, единюсь с природой. Много не бывает, когда сейчас всё застроили бетоном.
Шелест травы выдаёт, что Вэнди садится рядом с ней.
— Нужно больше работать по принципу 20-20-20. Двадцать минут смотришь в монитор, потом смотришь на что-нибудь на расстоянии двадцати футов, а потом на двадцать лет уходишь жить в лес.
Сыльги даже открывает глаза в изумлении. Вэнди всё так же широко улыбается, как будто бы не сказала самую глупую вещь в мире.
— Не надо, — Сыльги морщится. — Вы все не выживете в лесу.
Неожиданно Вэнди только начинает хохотать.
— Да я шучу так! — она практически вплотную нависает над ней, смеясь. — Вряд ли кто-то всерьёз хочет жить в лесу. В смысле, из подёнок.
Сыльги садится в траве и разглаживает смявшиеся листья.
— А ты? — не поднимая лица, спрашивает она, только осторожно косясь. — Жила бы в лесу?
— Я? — Вэнди смеётся и берёт её лицо в руки. — Только если ты будешь со мной. Боюсь, без газет и мультиварки мне будет немного скучно.
Сыльги впервые чувствует, что кровоточащий голубой между её рёбер теплеет.
Вэнди меняет позу и легко хлопает по бедру, словно приглашая – Сыльги пристраивается головой у неё на коленях и закрывает глаза, снова вслушиваясь в то, как бурлит жизнь вокруг них. Вэнди распутывает её волосы и снова заплетает в косички, а её руки словно источают эту голубую анестезию, заглушающую ноющую в сердце боль.
Это не испытание Тельца за самодурство – это испытание прочности красной нити судьбы, что их связывает, и ей нужно не позволить этим чувствам стать винно-красными. Сыльги сделает всё, что в её силах, и даже чуточку больше.
У бурных чувств неистовый конец, но для их длинных жизней конец пока ещё слишком далеко.