Work Text:
— Зандик!
Мальчик с взъерошенными волосами недовольно цокает языком и оборачивается туда, откуда раздался крик:
— Ты распугал сидящих здесь попугаев.
Ребёнок, имя которого Зандик честно забыл, подбежал к нему и протянул руку.
— Прости! М-можешь прочесть надпись? Я не знаю, чей это язык, а ты единственный из ребят, кто знает другие помимо сумерского, — парень, казалось, был очень взволнован, смотря на кривую надпись на предплечье.
Зандик ещё больше скривился, но все же опустил взгляд: текст был написан иероглифами, но их сочетание не было похоже на Ли Юэйский.
— Она из Инадзумы, — быстро констатировал мальчик, вспоминая примерный перевод иероглифов. — Её зовут Акико, и она спрашивает откуда ты.
Мальчик перед ним, похоже, начал светиться от радости.
— Спасибо! — громко поблагодарив, ребёнок прытью бросился в сторону деревни, где его ждали другие дети.
”Идиот, как вы друг друга поймёте, если ты не знаешь инадзумского, а она — сумереского,” — мысль по-странному развеселила ребёнка.
Шелест листьев вернул Зандика в реальность, и тот обернулся, чтобы увидеть раннее улетевших попугаев на дереве. Осторожно достав блокнот и крепче сжав кусочек угольного карандаша, мальчик принялся аккуратно выводить на бумаге силуэт птиц.
Родственная душа — явление до безобразия романтизированное, но оттого не менее реальное. Зандик соврёт, если скажет, что не пытался связаться со свей половинкой. Однако если другие уже ходили с надписями тут и там, то руки Зандика оставались идеально чистыми. Их покрывали лишь небольшие царапины, оставленные после прогулок по лесу. На вопросы сверстников мальчик отвечал, что его родственная душа, скорее всего, ещё не научилась писать, но каждый раз в это верилось всё меньше и меньше.
_________
— в шесть лет дети обычно уже умеют писать, — говорит без особого интереса одна из старших детей в деревне.
Сегодня большинство взрослых уехало в город Сумеру на какое-то официальное мероприятие, поэтому младшие и подростки были предоставлены сами себе на весь день.
Зандик уязвлённо дёрнулся и недоверчиво взглянул на старшую девушку, пытаясь разглядеть на её лице усмешку, но не найдя ничего похожего на это, вернулся к упорядочению записей о древних механизмах царя Дершрета, которые он выписал из книг родителей.
— Всё зависит от того, где она живёт, — Зандик не успевает продолжить мысль, как громкий голос ребёнка перебивает его.
— О! А если она, ну, или он, из Натлана?
— Точно! Там же вроде как всё плохо с образованием, — подхватывает другой.
Слово за словом, дети стали бурно обсуждать нацию огня, вбрасывая различные предположения и мифы о стране. Зандик облегчённо выдохнул про себя, радуясь, что внимание к его фигуре сошло на нет, и теперь можно было сосредоточиться на своих записях.
_________
Неприятная жара и влажный воздух сменилась на приятное ощущение прохлады и свежести, когда Зандик вернулся домой. Находящиеся в тени деревьев здание обычно не успевало прогреться достаточно сильно, что очень спасало в самые жаркие сезоны Сумеру. Родители опять уехали в экспедицию в пустыню, оставив на маленького, но достаточно сообразительного ребёнка все домашние дела. Вместо обеда — пару сорванных в лесу персиков зайтун да крепко заваренный чай. Приготовленной еды оставалось немного, а делать что-то посложнее наполненных овощами и мясом простых пит не хотелось. Разувшись и прошлёпав по прохладному паркету в свою комнату, мальчик с копной голубых волос на голове забирается на мягкий диван с тарелкой фруктов и открывает взятую с полки книгу.
Зандик понимал, что родителям он не был особо нужен, но это не сильно печалило его. Всё-таки свои основные функции они выполняли: одевали, кормили, воспитывали и даже покупали различные энциклопедии, чтобы привить ребёнку любовь к науке. Мальчика не особо заботило отношение родителей к себе. Его гораздо больше волновала наука и старые цивилизации, особенно их древние механизмы, погружённые в пески и чернозём родины.
А в периоды упадка настроения и разъедающего изнутри чувства одиночества в душе теплилась мысль о человеке, сердце которого принадлежит ему. Пусть его не любят родители, пусть его ровесники никогда не поймут его одержимости механизмами, ведь всё равно где-то там, далеко или близко, есть тот, кто примет его таким, какой он есть.
***
— Хэй, бездушный, будь поосторожнее, когда идёшь тут, не то свалишься.
Зубы скрипнули в отвращении от прицепившейся к нему прозвища.
Учеба в Академии, как оказалось, была не такой интересной и захватывающий, как он представлял её в детстве: одногруппники оказались сплошным стадом тупых баранов, не умеющих по существу оценить превосходство механизмов кхаэенри’ах, а лектора — консервативными стариками, неспособными мыслить дальше своих учебников.
Давление от старших, насмешки одногруппников над его речами и вопросами и самое ужасное — осознание, что, возможно, у него правда нет соулмейта.
— Бездушный? Не слишком ли это грубо?
— Бездушный в плане без родственной души.
— Правда? Никогда не слышала о такой кличке, но всё равно звучит как-то….нехорошо.
Диалог девушки и парня, крикнувшему вслед Зандику предупреждение, был почти не слышен, но студент ясно понял его суть.
— Может я просто не люблю это выставлять на показ как вы, идиоты, — язвительный ответ вылетел изо рта неожиданно.
Несколько спускающихся людей удивлённо посмотрели в сторону Зандика, который быстрее побежал а сторону библиотеки. Горечь неприятно осела во рту, словно взгляды окружающих отравляли тело.
Лишь в глубинах библиотеки Зандик смог вздохнуть полной грудью, стараясь успокоить внезапно поднявшуюся волну злобы. Возможно, его бы не так сильно задевали быстро расползающиеся слухе о «студенте с Спантамада без родственной души», если бы не вечные разговоры студентах об их второй половинке с показушно закатанными рукавами, которые оголяли предплечья с надписями или рисунками. Такие беседы всегда приводили к тому, что кто-то либо вспоминал его, либо спрашивал напрямую парня о наличии у него соулмейта. Всё же человек без родственной души — редкость.
_________
— Я хотя бы не пытаюсь подкупить лекторов и давить на жалость, — пренебрежение искрило на языке Зандика, заставляя того язвительно улыбаться крупной фигуре напротив.
Небольшая толпа наблюдала за разгоравшимся конфликтом между первокурсником и студентом, приехавшим из Фонтейна ради обучения в Академии.
— Я хотя бы не выдумываю себе вторую половинку, чтобы не выглядеть юродивым в глазах окружающих, — плюётся ядом Фонтейновец, плохо выговаривая букву «р» из-за акцента.
— Она у меня есть! — срывается на повышенные тона Зандик, но сразу же отступает назад, видя, как фигура напротив криво улыбнулась, словно хищник, нашедший свою жертву.
— Да у таких помешанных на науке не бывает соулмейтов, потому что в Тейвате нет таких же шизанутых. Будь я твоей второй половинкой, то убил бы себя на месте, потому что нормальным людям противно, когда предназначенный им человек, — он грубо пнул сумерца в грудь. — больной на голову.
Толпа ахнула, и в помещении повисла внезапная тишина. Спустя пару секунд молчания, показавшихся Зандику вечностью, студенты начали тихонько перешёптываться или молча расходиться, однако некоторые стали перебрасываться неприятными шутками, хлесткими ударами проходясь по личности оскорбленного.
— Не порти впечатления об Академии, Зандик! Не то потом в Фонтейне все будут думать о нас плохо.
— Полегче с ним, не то он может активировать стражей руин в лесу и хана тебе, Фонтейновец.
В ушах что-то запищало. Зандик не слышал ничего кроме этого писка и быстро бьющегося сердца. Чувствуя себя загнанным зверем на виду у всех, парень поджал губу и пошёл к выходу из заведения, решая для себя, что сегодня он не пойдёт на пары.
_________
С опаской оглядевшись по сторонам, Зандик слегка задрал рукав, оголяя бледную кожу с ожогом, оставленного внезапно напавшим пиро плесенником. Хотелось что-то написать, выплеснуть эмоции, сказать всё, что он думает о том, кого даже в глаза не видел. Рука сама потянулась к перу, не жалея чернил выводя
«я ненавижу тебя».
Глубокий вздох был слишком похож на всхлип. Зандик уронил голову в разложенные на столе книги и свитки, кривясь от собственной никчёмности. Спущенный рукав испачкался в ещё не успевших высохнуть чернилах, смазывая надпись.
***
За несколько месяцев так много всего изменилось, что кружилось голова, а привести свои мысли в порядок было до сих пор сложно. Смена жаркого климата на пробирающий до костей мороз, яркого тёплого солнца на северное сияние над головой и тёплый сухой ветер пустыни на вьюгу, сбивающую с пути хорошо знающих дорогу граждан.
Люди в масках из далеких краев, зовущих себя глупцами, оказались более понимающими и открытыми к новому, чем сама страна мудрости. Его умения были им полезны, а способы познания не казались мерзкими и негуманными, коими их посчитали на родине.
«Дотторе» — его новое имя, а значит предыдущая личность должна быть стёрта вместе со всеми обидами и сожалениями. Маска, как символ отказа от прошлого и перевоплощение в нового себя, покоилась на его лице.
Приспособление к новому образу жизни отодвинула на задний план все личные переживания, которые всё равно умудрялись возвращаться к, теперь уже предвестнику Фатуи, по ночам. Попытки связаться с родственной душой казались теперь совершенно бессмысленными. Действительно, кто бы смог принять человека, отказавшегося от своего прошлого в угоду знаниям и амбициям?
Зан Дотторе тихо смеется про себя от внезапно нахлынувших чувств, прежде чем войти в тронный зал и склонить голову перед той, чья безусловная любовь была скрыта за толстыми слоями льда.
***
Поездка в Инадзуму закончилась присоединением нового члена Фатуи — куклы Сёгуна из Инадзумы. Такой же брошенный и ненужный, как и многие здесь. Ему возможно и было бы жаль парнишку, но сердце уже давно зачерствело в угоду хладнокровию и спокойствию.
Несмотря на это, Доктора всё же позабавила одна маленькая, почти незаметная закономерность: новенький член Фатуи тоже оказался без соулмейта, хотя этот "случай", естественно, отличался от тех, что раньше встречались мужчине. Наврятли фальшивые звёзды Тейвата могли предугадать создание куклы и дать искусственной жизни родственную душу.
Однако сама идея создания искусственной жизни не покидала голову Дотторе, заставляя подробнее углубиться в книги, отчёты об изучении строения тела куклы и свитки, принесённые в мрачный кабинет лаборатории.
Спустя несколько месяцев долгих анализов и экспериментов Доктор с гордостью смотрел на себя, ещё юного и, кажется, совсем невинного, но это лишь на первый взгляд. Клон выглядит слегка испуганным, недоверчиво оглядывается по сторонам, осматривая интерьер лаборатории. В ухе серьга — способ связи с сегментом. Дотторе долго смотрит на юношу, думая, как назвать сие творение. В глаза попадается старая бумажка с алфавитом.
— Альфа, — голос нарушает тишину помещения, заставляя сегмента дёрнуться от неожиданности. — буду к тебе так обращаться, запомни.
Клон несколько раз кивает, прежде чем неуверенно встать на ноги.
С каждым новым созданным сегментом в лабораториях становилось шумнее. Другие версии Доктора были шумными, раздражающим и никому не нравились, как и он сам. Некоторые из них, предаваясь детским фантазиям прошлого, исписывали себе руки в надежде на ответ, за что получали порцию насмешек от оригинала и других сегментов, которые в своё время также пытались связаться с родственной душой.
Компания самого себя заменила Дотторе нужду в социуме, словно отрывая его от последних попыток в нормальность. Однако ученого все вполне устраивало: он никому не был нужен, как и он сам не нуждался во внимании.
***
— Её величество Царица сим постановляет: ”Моё милое, непокорное дитя, я нарекаю тебя новым именем, и других тебе больше не нужно. С этого дня ты будешь известен всему Тейвату как Панталоне.” — холодный, в какой-то степени траурный голос Пьерро разносился по резиденции громким эхом. — ”Носи его с гордостью и не смей опорочить.”
Сегодня, стоит отметить, собралось больше предвестников, чем ожидалось. Было ли это связано с отсутствием у многих операций заграницей Дотторе не знал, как и причину личного появления на этой церемонии.
Новый предвестник, Панталоне, с виду не вызывал ни пробирающего до мурашек озноба как Капитано, ни внутреннего чувства дискомфорта как Коломбина, и это, честно говоря, пугало ещё больше. Маску, как подобает Фатуи, он не носил, ведь его привлекательное, стоит отметить, лицо умело могло отыгрывать и радость, и сочувствие, и даже что-то похожее на дружелюбие. Мастерское умение скрывать эмоции, пожалуй, первая черта, которую заметил Дотторе.
Девятый предвестник преклонил колено перед Пьерро, прежде чем развернутся и, медленно шагая по ступеням, встать в один ряд с новыми коллегами.
Возможно, черноволосый мужчина умеет насылать проклятья даже не смотря на других, возможно, клоны подмешали странный реагент в кофе, но при детальном рассмотрении проходящего мимо Панталоне что-то в животе Дотторе приятно ухнуло, оставляя после себя странное ощущение, будто он только что испытал самые сильные эмоции, на которые только способен. Лёгкое замешательство под маской не осталось незамеченным рядом стоящей Коломбиной, которая, по-детски улыбнувшись, пролепетала достаточно тихо:
— Нравится новый предвестник? Только не спугните его, Доктор, не то жалование урежут. Предвестник всё-таки банкир.
Вместо ответа — неуверенный кивок в сторону соратницы и попытка в анализ всего произошедшего. Почему-то Дотторе не может определиться было ли появление здесь пустой тратой времени или чём-то стоящим.
Ответ отпадает сам собой, когда перед ним встаёт девятый Фатуи, протягивая дорого украшенную кольцами руку и, словно смотря сквозь маску, проговаривает:
— Приятно познакомиться, господин Дотторе. Надеюсь наше сотрудничество будет плодотворным.
Рукопожатие выходит дольше обычного.
***
Посещение балов — самое скучное времяпровождение по мнению Доктора. Люди одеваются в красивые платья и костюмы, танцуют, едят и пьют, поздравляют ее величество Царицу и господ предвестников. И так каждый раз на любой важный в Снежной праздник. Может, в первые года это и было завораживающе, но когда ты живешь немного дольше положенного, то начинаешь уставать от постоянной суматохи вокруг предстоящих ассамблей. Панталоне, ещё недавно вступивший на должность предвестника, сегодня впервые появился на балу, чем вызывал большой ажиотаж среди юных девушек. Все гости так и стремились завести полезное знакомство с главным банкиром страны. Несмотря на попытку отвлечься, взгляд Дотторе постоянно утеплялся за волосы цвета вороньего крыла.
Мужчина, бесспорно, был красив( и почему Доктор так часто обращает внимание на его внешность?): элегантность и жеманность сочеталась с широкими плечами, которые обрамляли дорогие одежды, отдаленно напоминающие Ли Юэ. Пышные ресницы прикрывали хитрый прищур через стекло очков, а и так тонкие губы растянуты в ухмылке не менее хитрой.
Дотторе, рисуя у себя в голове портрет Панталоне, краем глаза замечает, как предвестник, осмотревшись по сторонам, извиняется перед собеседниками и осторожной походкой направляется к нему, кивая особо важным гостям.
— Только не говорите, что пришли скрасить моё одиночество, — морщится Доктор, скрывая странно расползающееся внутри чувство.
— Скорее нарушить, — парирует банкир, беря бокал с шампанским с подноса. — Вам неинтересны такие мероприятия, я прав?
— Смотря в какой компании, — Доктор вызывающе смотрит в сторону девятого, замечая, как слегка расширяются его зрачки. (Может быть, ему показалось?)
— В таком случае постараюсь не разочаровать, — Панталоне принимает условия игры и, чокнувшись с Дотторе, отпивает содержимое бокала.
— Удивительно, что вы решили прийти сам, — невзначай бросает Панталоне, чуть-чуть отпивая алкоголь.
— О чем вы? — вопросительно смотрит доктор, слегка склоняя голову на бок. Привычка.
— Возможно, мое предположение прозвучит грубо и ненаучно, но… у вас, если можно так сказать, есть копии самого себя, которых вы посылаете ко мне или к другим, — Банкир в ожидании смотрит прямо в глаза Доктору.
Удивление Дотторе появилось меньше чем на секунду, прежде чем сменится заинтересованной улыбкой:
— И как вы догадались?
— Я очень наблюдателен, Доктор. Более того, все приходившие ко мне версии вас реагировали по-разному на мои слова и замечания по поводу ваших работ и прошений, — Панталоне слегка улыбается, вспоминая недовольно корчащего рожицы юного клона, который впервые пришёл в кабинет девятого предвестника.
— Если научите различать их между собой, я разрешу вам посетить мою лабораторию.
— Звучит не особо заманчиво, Доктор.
— Я знаю.
Вечер в новой компании проходит на удивление хорошо.
***
— Именно поэтому я запросил сумму крупнее обычного в этом месяце, — гордо заканчивает свою речь Дотторе, поворачиваясь к Панталоне с улыбкой и делая шуточный реверанс. Компания друг друга, к удивлению обоих, стала обыденностью как для Дотторе, так и для Панталоне.
Банкир оказался весьма разносторонним человеком, который с удовольствием слушал как светские беседы коллег, так и заумные речи Дотторе, уточняя какие-то детали, что, несомненно, лелеяло самолюбие Доктора.
— Что ж, если все сказанное вы сможете воплотить в реальность, то это станет одним из самых лучших моих вложений, господин Дотторе, — Панталоне рассматривает чертежи многочисленных проектов, подмечая красоту и плавность штрихов. — Вы умеете рисовать?— невзначай спрашивает банкир, осторожно касаясь слегка пожелтевшей бумаги.
— Немного, — отзывается Дотторе уже откуда-то из глубин лаборатории, — в детстве рисовал живность в лесах неподалёку, а после, уже в Академии, делал наброски стражей руин. Иногда рисовал на запястье что-то забавное, чтобы соулмейт посмеялся…. Ну, я тогда считал, что он у меня есть.
Внезапная тишина напрягает Дотторе, и тот выглядывает, смотря на удивленное лицо Панталоне, словно тот не понял сказанного.
— Кто? – осторожно спросил банкир, поправляя очки, будто это поможет ему слышать лучше. Доктор слегка опешил, прежде чем медленно повторить:
— Соулмейт, родственная душа, вторая половинка — названия разные, но концепт один, — Взгляд Панталоне, кажется, выражал самое умилительное недоумение. — Это человек, с которым ты связан самой селестией или чем-то там ещё. Единственная ваша связь — надписи на теле, благодаря которым вы должны найти друг друга. Вы что, правда никогда не слышали?
— Я, — Панталоне замялся, прежде чем продолжить, — в детстве у меня не было возможности писать, да и надписи никогда не появлялись,— признался Банкир, выглядевший на удивление смущенным.
— Ясно, — усмехнулся Дотторе, садясь на скрипящий от старости стул, — значит вы как и я — бездушный.
— Справедливости ради, я и сам никогда не… пробовал данную затею, — Как можно формальнее добавил Панталоне, игнорируя странное прозвище и переводя взгляд на стоящие неподалёку чернила. — Я видел, как подчинённые писали что-то на запястьях или предплечьях, но думал, что это какая-то необычная традиция Снежной, о которой я не знал.
Взгляды предвестников пересекаются, и Дотторе слегка кивает в сторону чернил. Панталоне притягивает более менее устойчиво выглядевший стул и садится на него, беря в руку кисть, но тут же останавливается, не успевая поднести к открытой чернильнице:
— Что-то не так? — Доктор почему-то выглядет слегка встревоженным: прямо сейчас он увидит, как близкий не последний по важности человек впервые свяжется со своей родственной душой. Данная новость, вроде как, должна была обрадовать предвестника, но почему-то Дотторе хочется, чтобы банкиру никто не ответил.
— Я не знаю, что написать, коллега, — Панталоне нервно стучит деревянным концом кисти по столу, — и я понятия не имею из какого он или она региона.
—…Напишите: «Мне очень жаль, что ты так долго ждал меня.»
Лишь по одной интонации Панталоне понимает, как тяжело Доктору далось в своё время принятие того факта, что у него нет родственной души. Вопреки неуютной атмосфере, лицо Панталоне трогает мягкая улыбка:
— Так и напишу.
«Моя вторая половинка, мне очень жаль, что ты так долго ждала меня.»
Что-то влажное и холодное оседает на руке Дотторе, и тот вздрагивает, думая, что рукав испачкался в разлитой по неосторожности жидкости. Он приподнимает руку, но так и не находит на ней мокрых пятен.
Осознание приходит так быстро, что Дотторе чуть ли не рвёт на себе плащ и рубашку, закатывая рукав. Панталоне, испуганный резкими движениями Доктора, дёргается:
— Дотторе? Что ты делаешь?
— Прочитай то, что ты только что написал.
— Что?
— Читай, живо.
— Не смей со мной так разговаривать!
— Лоне.
— Кхм, «Моя вторая половинка, мне очень жаль, что ты так долго ждала меня», — Панталоне недовольно смотрит на Доктора, который сначала подолгу разглядывает своё предплечье, а затем поднимает алые глаза на банкира.
— Я тебя прощаю, — эхом раздаётся по комнате.
— Прощаешь? За что? — Доктор подходит вплотную подходит к сидящей на стуле фигуре предвестника, прежде чем до Панталоне доходит смысл сказанного.
— Прощаю за то, что заставил меня так долго ждать.
Доктор ставит на стол испещрённые шрамами руки, перекрывая банкиру пути к отступлению. Взгляд Панталоне цепляется за аккуратно выведенные слова на предплечье. Глаза неверяще пробегаются пару раз по строчкам. Банкир лишь одними губами читает свою надпись на руке Дотторе. Молчание прерывает охрипший голос Доктора:
— Надо же, спустя пару сотен лет моя дорогая половинка наконец-то объявилась. Что ж, Лоне, надеюсь ты доволен.
Полученный ответ был таким тихим, что Дотторе понял его только читая по губам.
— Нисколько не жалуюсь, Доктор. Заключим сделку?