Work Text:
— Ты в последнее время совсем не заглядываешь. — Норман вздрагивает над полкой с оберегами, почти привычно гасит нервную волну удивления и только потом оборачивается. Фиаме каждый раз подкрадывается незаметно, и Норман всегда при этом чувствует себя так, будто его спалили за чем-то неприличным. — Где пропадаешь?
— Разгребаю завалы после отпуска, — улыбается он. Каждое появление Фиаме — это стресс. Он любит возникать из ниоткуда, сходу задавать личные вопросы и говорить двусмысленности самым невинным тоном, чтобы Норман потом ломал голову, что вообще это было. И Норману нравится. — А что, ты скучал?
Во-первых, в эту игру можно попытаться поиграть вдвоем. Вряд ли ему позволят вести мяч долго, но предпринимать попытки все равно довольно интересно. Фиаме шелестит смехом в ответ: что-то в этом есть снисходительное, что-то, кажется, довольное, но это просто догадки Нормана. То, что он знает точно: в каждое действие или слово фиаме вкладывает миллион смыслов и охапку эмоций, разобраться в этом до конца невозможно. Может быть, Норману удалось его немного удивить.
— Да, тут все довольно однообразно, к сожалению. Надеюсь, хоть ты меня развлечешь. — Фиаме пожимает плечами и делает плавный шаг навстречу. Получается очень близко, слишком близко, Норман чувствует жар чужого тела и пряный запах парфюма на нем — и это тоже одна из двусмысленностей, которую Фиаме вручает Норману, как милую безделушку из своей коллекции: на, посмотри, покрути в руках, только верни обратно. — Ты сегодня покупаешь?
Во-вторых, ему нравится Фиаме.
— У меня пока все есть, спасибо. — Он делает шаг назад, потому что такое беспардонное вторжение в личное пространство немного нервирует. И думает, сказать-не сказать. Сказать. — Просто так зашел. Соскучился.
Они не встречаются. Норман заходит в лавку время от времени, и они просто… разговаривают. Это началось давно, и, честно сказать, Норман не помнит, как долго уже тянется. Он даже не знает, на самом ли деле Фиаме рад его видеть, банально не с чем сравнить, потому что норман ни разу не видел здесь других посетителей. Но то, как его улыбка наконец-то трогает глаза, и к вискам ползут тонкие лучики морщин, как будто бы говорит, что да.
Наверное. С Фиаме никогда не поймешь. Он так ничего и не отвечает, проходит мимо, чуть задевая Нормана плечом, и принимается переставлять товары на полке: лениво, будто заторможенно перебирает странно пахнущие мешочки, камни на тонких цепочках, причудливые кольца из потускневшего металла. Норман немного засматривается — и на кольца, и на длинные смуглые пальцы. Он чуть не забывает, о чем они до этого говорили.
— И чем же я должен тебя развлечь? Анекдоты рассказывать не умею, сразу предупреждаю. За этим к Джемме. — Норман цепляет один из льняных мешочков-оберегов, чтобы как-то занять руки и глаза — ему неловко. Прошло то время, когда он шарахался от каждой вещицы, потому что внутри могли оказаться чьи-нибудь кости или ногти. "Ты не хочешь знать, что там, милый", — говорил ему Фиаме каждый раз, но Норман хотел. Это любопытство здорово осложняет ему жизнь. Норман поднимает взгляд, ловит лицо Фиаме в фокус и думает: что же там внутри?
— Не зна-аю, — протягивает Фиаме, возвращаясь за стойку. В своей лавке он дрейфует. Курсирует туда-сюда, как будто двигается не по своей воле, а подчиняется какой-то иной силе. Кажется, он не любит стоять без дела, думает Норман. — Расскажи о себе. Как прошел отпуск?
— Обычно. — Он пожимает плечами. — Съездил домой, увиделся с семьей. Ничего по-настоящему интересного. — Но гипнотический взгляд Фиаме говорит "продолжай", и Норман продолжает. Рассказывает о Сиэтле, концерте симфонического оркестра, на котором он побывал, охоте на редкую антикварную книгу, прогулках у моря и уютных вечерах с семьей. Фиаме внимательно слушает и смотрит на него, почти не моргая.
— Ну, как-то так.
— Занятно. Никогда не был в Сиэтле.
Это еще плюс одна монетка в копилку неловкости: обычно, когда Нормана просят о чем-то рассказать, это что-то про историю или литературу, или антропологию. Про то, в чем Норман разбирается, а не про самого Нормана. А Фиаме слушает так, будто он рассказывает лекцию по мифологии коренных индейцев, а не как-я-провел-это-лето сочинение.
Зудит спросить: а как ты обычно отдыхаешь? откуда ты родом? расскажи тоже что-нибудь про себя, а не про работу. В этом есть и ответная вежливость, и любопытство, и искреннее желание узнать получше, Фиаме весь для него — пустой лист с шифром, написанным невидимыми чернилами на неизвестном языке. Но он не скажет, поэтому Норман просто отвечает:
— Съезди как-нибудь. Уверен, тебе понравится.
Разговор умолкает на этом и наступает тишина — некомфортная, давящая. Это до смешного абсурдно: рядом с Фиаме Норман не испытывает ни спокойствия, ни умиротворения. Он даже не уверен, может ли чувствовать себя здесь в безопасности, но все равно ноги приводят его сюда каждый раз, и каждый раз он на что-то надеется. На что? На то, что человек, который даже на вопрос "сколько времени" дает расплывчатый ответ, прямо скажет что-то типа "ты мне нравишься"? Нет. Норман хорошо разбирается в людях, и то, что он совершенно ничего не может разглядеть в Фиаме значит только одно: Фиаме и не хочет, чтобы в нем что-либо видели.
Это в общем-то бесполезно.
Норман, ведомый непонятным порывом, поднимает голову от все того же льняного мешочка, чтобы наткнуться на взгляд Фиаме. Кажется, что что-то в нем есть и заинтересованное, и ласковое, и насмешливое, а может Норман все это себе придумывает. Он устал искать ответ.
— В субботу будет выставка современного искусства, у меня есть два билета. Ты пойдешь со мной на свидание?