Work Text:
На холодном балконе
в доме
на грани шторма
— Э-э-э-эй, Дилюк!
Тишина, только первые капли зарождавшегося дождя едва слышно ударялись о перила. Хозяин винокурни, казалось, даже не заметил оклика и продолжал стоять недвижимо, как статуя, лицом к погребённому за густыми тучами солнцу. Лишь одна маленькая деталь в нём выдала обратное: кружка в руках Рагнвиндра дала трещину.
У меня паранойя
вдвое
втрое
выше нормы
— Ты как проник сюда? — холодно процедил Дилюк, утрудившись, впрочем, чуть повернуть голову в сторону незваного гостя, но всё ещё не глядя на него прямо. — Я, кажется, сказал никого не пускать, а тебя — тем более.
Кэйа лишь кротко усмехнулся в ответ и подошёл чуть ближе. Рассчитывать на большее гостеприимство со стороны когда-то самого близкого, но теперь бесконечно далёкого и совершенно чужого человека ему не приходилось.
Больно, нестерпимо больно. Так больно, что взор стремительно мутнеет, едва различая спину Дилюка и грозовое небо за ним.
Кэйа снова улыбается.
— Не думаю, что тебя действительно интересует, как я к тебе пробрался, — небрежно произносит он. — Ты же знаешь, надо будет — и из бочки с вином вынырну.
— Зачем пришёл? — вздохнув, Рагнвиндр с явным неудовольствием поставил кружку на край балкона, после чего, наконец, развернулся к капитану и смерил его подозрительным взглядом. — Если тебе вдруг понадобилась та дурацкая ваза, мог бы без разрешения взять — я бы и не заметил.
Хуже всего у Дилюка получалось врать, и они оба знали это.
— Ваза пусть и дальше мозолит твой глаз, — ухмыляется Кэйа. — Я пришёл лишь сказать… кажется, дождь собирается.
Я посылаю
сигналы тревоги
в каждом начале
своих монологов
Некоторое время оба молчали, выжидающе глядя друг на друга: Кэйа — точно с коварным интересом, в вальяжной позе, как у себя дома; Дилюк же — холодно и устало, чуть сгорбившись, будто только и ждал того, когда этот неприятный диалог закончится и незваный гость удалится восвояси.
Шальная капля всё усиливающегося дождя прыгнула прямиком ему за шиворот, отчего Рагнвиндр невольно вздрогнул. Нет, так просто он всё же не уйдёт и в покое его не оставит. Что ж, поиграем по твоим правилам, сэр Кэйа. В очередной раз.
Уйди же скорее и дай мне побыть собой.
— Это всё? Ты всерьёз притащился из Ордо на винокурню только чтобы сказать, что начинается дождь? — скептически произнёс Дилюк, скрестив руки на груди. — Удивительно полезная информация. Сам бы в жизни не догадался.
Кэйа почти весело хихикнул, махнув на Рагнвиндра рукой — пусть и весьма сомнительные, шутки Дилюка всегда занимали его даже несмотря на то, что за ними не было и лучика того света, что он хотел бы видеть.
— Не догадался же, как видишь! — фыркнул он, взлохматив мокрые волосы. — Буря назревает, а ты тут стоишь на балконе и чаи гоняешь как ни в чём не бывало. Ничто тебя не учит.
Определённо не учит. Не подпускать. Не подпускать. Не подпускать. Не дать…
— Благодарю за столь трепетную заботу, — перебив собственную мысль, чуть ли не рявкнул Дилюк, — но если и впрямь грянет буря, я буду уже дома. Если это всё — уходи сейчас же.
Чего и следовало ожидать. Кэйа и сам уже не хотел его видеть. А точнее… не мог. Он отвернулся со слащавой улыбкой на губах, предназначенной одной лишь нечеловеческой боли, вымораживавшей и корежившей его изнутри каждое мгновение. А впрочем… только она и вынуждала его улыбаться.
— Это не та буря, которую ты сможешь просто переждать, — бросил он напоследок, — мой дорогой Дилюк.
Если ты мне не дашь свою ладонь
велю открыть огонь
Когда Альберих вошёл в здание и закрыл за собой балконную дверь, Дилюк не возразил, хотя в мыслях уже скинул его с этого же балкона прямиком в грязную лужу, разлившуюся внизу. Хозяину винокурни мучительно хотелось окончательно обрубить все верёвки, связывавшие его с этим человеком, но он не мог, и это терзало его всякий раз, когда тот нагло врывался в его личное пространство и дёргал за невидимые ниточки, к которым не имел теперь права и прикасаться.
Кэйа сейчас, наверное, пошёл в холл разглядывать и трогать то немногое старьё, что Дилюк оказался не в силах выбросить. Что ж, пусть идёт, раз так хочет.
Рагнвиндр знал, что капитан был куда более одержим памятными вещами, чем он сам. Чего только стоил тот скандал, который он устроил, узнав, что имение, в котором они провели детство, было продано вместе со всем, что там было, кроме немногочисленных пожитков юного хозяина!.. Дилюк никогда не говорил ему о том, что в договоре о продаже было его личное условие — новые владельцы обязаны были позволить сэру Кэйе Альбериху забрать все старые вещи, которые тот посчитает нужным, и поручился, что ничего ценного там не будет. При этом он не сомневался, что Кэйа действительно примчался в поместье, едва узнал, что его продали, но даже не удосужился подумать или спросить о том, почему ему так легко отдали всё, что он хотел, хотя никаких объективных прав на то он не имел.
Впрочем, до этого Дилюку дела уже не было.
На дешёвой картине
в ныне
чужой гостиной
Любимая картина Крепуса, такая нелепая, ляпистая, лишённая всякого понятия о перспективе… Медленно проводя пальцем по застывшим масляным мазкам, Кэйа вспоминал, как маленький Дилюк рисовал её днями и ночами с такой энергией и вдохновением, каких он больше никогда в нём не видел. Это была его первая работа на большом холсте, и отец оценил её столь высоко, что повесил её во главе своей огромной коллекции. Кэйа был невероятно счастлив в тот момент, ведь эта картина изображала их с братом среди мириада виноградных лоз. И пусть на ней у него было два глаза и волосы совершенно невнятного оттенка, а у Дилюка средь лба красовалась ничем не замазываемая синяя клякса и был кривой нос… Какое это имело значение? Это были они. Он и самый дорогой ему человек.
Жаль, что я совсем не рисую… Мне бы хотелось рисовать твои руки, читать твои мысли…
Собственные слёзы казались ему лавой, и чем больше Кэйа пытался их унять и спрятать от самого себя и тех счастливых мальчиков на картине, тем обжигающе, тем больнее ему становилось.
Ты же не настолько меня ненавидишь, чтобы прийти ко мне сейчас?..
Я стою на вершине
мира
мне невыносимо
Кэйа и сам уже не осознавал толком, что и зачем творил. В голове громыхал крик его настоящего отца — всё, что осталось в его памяти, — заглушая весёлый смех Дилюка с картины, кажущийся всё более нереальным… Его звали, его ждали… Пусть и не там, где он хотел бы. Больше ничего не оставалось. Он не мог убежать от самого себя, не имея приюта.
Руки капитана сами сорвали с пояса Глаз Бога и грубо сунули его в по счастью оказавшуюся рядом вазу… В тот роковой момент, когда Кэйа получил его, он желал только одного — чтобы это безумное, неправильное время остановилось, прервало череду ужасов, которые сваливались на него один за другим. Теперь же он не в силах был вынести того ледяного застоя, что окружил его, ничем не растапливаемую стену…
Что ж, он сделал всё, что мог. И сделает, чтобы хотя бы кто-то его признал.
Знать
что я медленно
падаю
в бездну
Губы Кэйи болезненно скривились, когда он понял, что бросил свою побрякушку из Селестии именно в ту уродливую вазу, что была подарена им Дилюку после его возвращения в Мондштадт и о которой тот при любом удобном случае нелестно отзывался, — сначала не признал из-за царившего в холле полумрака. Как мило с вашей стороны, мистер Рагнвиндр, всю рухлядь для вашего бывшего братика в один угол поставили!..
Без Глаза Бога, всегда мучительно холодившем тело и душу, стало куда легче, и Кэйа впервые за долгое время смог даже вдохнуть полной грудью. Какое счастье, папа, больше он мне никогда не понадобится!
Прокашлявшись, — видимо, в этом углу уже давно не проводилась влажная уборка, — капитан любовно поправил вазу на столике и поспешно ретировался, не оглядываясь. Времени оставалось крайне мало.
Услышь меня, Дилюк. Об одном молю тебя.
Взять бы реванш
да уже
бесполезно
Дилюк вернулся в холл только через час, когда уже никакой хлипкий навес не мог защитить его от ливня, бушевавшего на улице. Впрочем, даже здесь было хорошо слышно грозу, как бы ни глушили её звуки многотонные стены винокурни. Или то была уже совершенно иная гроза?..
Видя, что никого из слуг в помещении не наблюдается, Рагнвиндр позволил себе присесть на лестницу и исподволь поёжился от холода, закрадывавшегося под намокшую шубу. На душе было тревожно.
Почему это я не смогу переждать эту бурю? Ты задумал убить меня?
Нет. Ты же столько раз мог это сделать… Нет. Нет. Нет. Да хоть тогда, на балконе!.. Зачем оно тебе? Что ты, черт возьми, задумал?!
Погружённый в свои мысли, Дилюк даже не заметил, как к его горлу подобрались не видимые глазу ледяные руки, и опомнился только когда его лёгкие обожгло неестественным холодом… Впрочем, один взмах объятой родным пламенем рукой — и проблема оказалась устранена, даже не успев хоть сколько-нибудь тронуть его.
Это что за дешёвые трюки?..
Обострившееся чувство стихий тут же подсказало ответ.
В два широченных шага оказавшись в другом конце холла, Дилюк грубо вытряхнул из злополучной вазы любезно оставленный ему Крио Глаз Бога вместе со всей пылью, что успела там скопиться, — Рагнвиндр запрещал слугам прикасаться к своим семейным реликвиям, а сам редко находил время и силы на то, чтобы поддерживать их в надлежащей чистоте. Уже успевший погрязнуть в паутине и пыли «подарок» Кэйи с глухим бряканьем приземлился на выстланный деревом пол и смерил тяжело дышавшего Дилюка презрительным прозрачно-голубым взглядом, будто это именно он средь них двоих был бесполезной, брошенной вещью…
Нет… Не может быть, Кэйа… Кэйа, что с тобой случилось?! Ответь мне, Кэйа!
Если вдруг моя боль достигнет дна
я всё сожгу дотла
— Мистер Дилюк! — гнетущую тишину холла внезапно разрезал крик кого-то из младших горничных, и хозяин винокурни едва успел спрятать Глаз Бога в кулаке до того, как она показалась в дверях. Одежда её насквозь промокла, а в глазах стоял неподдельный ужас.
Холод прожигал перчатку.
— Мистер Дилюк!.. — повторила горничная, тщетно пытаясь отдышаться. — На город напали!.. Вестники…
Больше он её не слушал. Осознание пришло мгновенно.
— Кэйа!.. — это имя само сорвалось с губ Дилюка, но он даже не успел удивиться тому, что в нём не прозвучало и тени ненависти — только боль и страх, страх и боль, боль и страх, отчаяние…
Времени уже не оставалось.
— Простите?.. — переспросила горничная, чуть подаваясь вперёд. — Послать за сэром Кэйей? Боюсь, он…
Проигнорировав её, Рагнвиндр схватил свои меч и ножны и поспешил в конюшню, сметая всё на своём пути, и, оседлав там первую попавшуюся лошадь как была, без седла и без сбруи, вылетел на ней под ливень, столь уже сильный, что за стеной воды едва ли можно было что-то разглядеть, кроме беспорядочных вспышек молний. Лошадь визжала от ужаса и билась под Дилюком как бешеная —тяжеленные ножны здорово били её по боку, но владелец винокурни был слишком опытным наездником, чтобы дать ей выйти из-под контроля даже в такой ситуации, и они продолжали эту бешеную скачку наперегонки со временем, баламутя тонны грязи. Дилюк чувствовал, как чужой Глаз Бога, брошенный в карман шубы, тянулся к своему настоящему хозяину, невольно указывая к нему путь, и на это была последняя надежда Рагнвиндра.
Кричу Madonna Mia
огонь — моя стихия
Он думал, напряжённо думал о том, что это всё могло оказаться ловушкой, что ему не следовало поддаваться собственным чувствам, он должен был ехать прямиком в Мондштадт и защищать городские стены, но…
— Ты всё же услышал меня…
Дилюк так резко затормозил лошадь, что едва не перелетел через её голову и не упал в грязь.
Кэйа стоял, прислонясь к дереву, возле какого-то одинокого загородного дома, в котором Рагнвиндр далеко не сразу с ужасом признал своё бывшее имение. Голос Альбериха был мертвенно тих, но каждое его слово отчётливо раздавалось в голове Дилюка, будто он был настолько силён, что заглушал собою грозу.
— Пошли в погреб, — Кэйа сделал приглашающий жест рукой, после чего окинул всадника взглядом и, подумав, добавил: — Меч не забудь.
Кажется, это был первый раз со времён той роковой битвы, когда Дилюк искренне захотел поговорить с ним.
— Кэйа, ты…
— Тебе не кажется, что погодка не самая подходящая для задушевных разговоров? — он оборвал его на полуслове и нервно дёрнул рукой. — Пошли, говорю. Тебе здесь ничего не грозит, если тебя это беспокоит.
Дилюк медленно слез с лошади. Заледеневшие конечности едва слушались его.
— Почему я должен верить тебе?
— Я безоружен, мой Глаз Бога у тебя. Что тебе ещё нужно? Да и я никогда бы не поднял руку на тебя.
Ты не лжёшь. Даже когда я занёс свой меч над твоей головой, всё, что ты сделал… Ты, бесстрашный, коварный боец уже тогда… Ты лишь закрыл лицо руками за мгновение до того, как твои жилы обратились в лёд.
Волной смертельного тепла
я всё сожгу дотла
Спустя столько лет подвал родного дома стал совершенно неузнаваемым и до самого потолка наполнился хламом от теперешних хозяев… Дилюк даже вглядываться не хотел, ровно как и спрашивать у Кэйи, как он раздобыл ключи.
Сейчас это всё не имело и малейшего смысла.
— Спасибо за то, что пришёл, — начал Альберих, остановившись возле какого-то древнего запыленного дивана с в мясо разодранным матрасом. — В Монде ты бы мало чем помог. Я подстроил всё так, чтобы Джинн сама устранила угрозу. Если никто не облажается, то даже без потерь. — улыбнувшись, он обернулся к Дилюку. — Это лишь иллюзия масштабной судьбоносной битвы, но с той стороны об этом никто не узнает. Они сделают всё, что в их силах, но коварные монштадцы каким-то образом раскусят их план и разобьют их наголову. Я исполнил свой последний долг.
Рагнвиндр всё понял. В грудной клетке стало невыносимо тесно.
— Ты хочешь, чтобы я… и именно я убил тебя, верно? Для этого был весь спектакль?
Кэйа расхохотался во весь голос, но это был нездоровый, безумный смех, от которого хотелось спрятаться, закрыть уши…
— Узнаю старого доброго Дилюка! Не в бровь, а в глаз!
И всё же ты не такой тугодум, как я думал, братишка… Говори, говори со мной! Отец… Я вру, я вру тебе. Всё хорошо, я справился. Как же темно и страшно… Ты любишь меня? Я не понимаю, что?.. Обними меня… Дилюк…
— На моих руках кровь собственного отца, а ты захотел, чтобы я прикончил ещё и брата?.. Чем я заслужил такую ненависть с твоей стороны?..
Хотя… Какой же глупый вопрос! Однажды я отверг тебя, будучи единственным, кому ты открылся. Однажды я был готов убить тебя просто потому, что всегда делил мир на одно лишь чёрное и белое, и смерть отца выжгла моё сердце. Я и сам вполне заслуживаю смерти от твоей руки.
Вот только я никогда не хотел умирать.
— Надо же… — саркастически протянул Кэйа, взявшись за голову. — Мне потребовалось… нгх, не слушай меня!.. организовать нападение на город, ради которого ты готов пожертвовать собственной жизнью, натравить на него… гребаную орду безмозглых ублюдков, видевших меня своей последней надеждой, чтоб ты наконец-то вспомнил, что мы — братья!
За все свои грехи я
вдыхаю собственный яд
Глаза защипало от с таким трудом сдерживаемых слёз и Дилюк невесело ухмыльнулся. Он уже практически успел забыть это чувство несмотря на то, что оно возвращалось к нему в бесконечном кошмаре каждую ночь.
— Я всегда помнил об этом, — вполголоса произнёс Рагнвиндр, отворачиваясь к захламлённому углу.
Смотреть на Кэйю в упор было уже невыносимо. Его помешательство сделалось совершенно очевидным, пусть речь ещё сохраняла определённую связность.
— Да что ты говоришь! — ядовито воскликнул Альберих, грубо развернув лицо Дилюка в свою сторону. — Может, скажешь ещё, что не отгородился от меня после моего признания, даже не попытавшись понять?
Только не уходи. Не бросай меня здесь. Умоляю тебя… Не слушай меня…
— Ты тоже не пытался понять меня тогда, — горько констатировал Дилюк, аккуратно убирая от себя руку внешне безумного и агрессивного, но на деле такого покорного Кэйи.
Его сильно лихорадило. Столько времени провести под таким дождём без верхней одежды…
— Я пытался изменить ситуацию. Все эти годы… — начал было Альберих, но Дилюк не дал ему договорить и резко притянул его к себе. Силы прикладывать не пришлось — он был податлив и хрупок, как тряпичная кукла.
Я знаю, брат. Теперь я знаю.
Ты холоден, как мертвец…
— Прости меня, Кэйа.
— Ха-ха, за что? Не… — обняв Рагнвиндра за талию, капитан обессиленно положил голову ему на плечо. — За что ты так?.. Дилюк… Это ты меня…
Дилюк не ответил. Пока одна его рука успокаивающе поглаживала дрожащую спину Кэйи, другая скользнула на рукоять меча.
Волной смертельного тепла
я всё сожгу дотла