Work Text:
Зрение ослепляют белые цифры, высвечивающиеся на в местах потресканном дисплее смартфона.
04:03
За окном ещё темно — солнце пока не успело подняться из-за горизонта, и вместо него улицу освещали оранжевые фонари. Тихо щебетали птицы где-то на своих ветвях деревьев, по стеклу каплями отстукивал мелкий дождь, отчего потребность вновь провалиться в дремы брала власть над невыспавшимся разумом.
Он бы правда рад снова заснуть — да только знает ведь, что не получится. Будет ворочаться в кровати минут сорок, бесконечно подбирать удобную позу, сбиваться со счета овец, но всё равно больше не уснет.
Такое иногда бывает.
Не, к счастью, каждый день — таблетки делают свое, но он не может пить их постоянно. Во-первых, вред для и так далеко и надолго запущенных остатков здоровья, во-вторых, смысл принимать снотворное в шесть утра, когда уже гляди и — раздается трезвон заведенного будильника.
Голова трещит — перед глазами плывет, появляются темные разводистые пятна, когда Мо Жань резко поднимается на ноги и, чуть не запнувшись о сиротливо валяющуюся на полу зажигалку, поднимает её и подходит к окну, распахивая до конца. Лицо обдает слабым порывом ветра, немного прохладным и оттого блаженным по сравнению с духотой, застывшей в темной спальне.
Взгляд цепляется за потухающие фонари, пока пальцы вслепую нащупывали на пыльном подоконнике пачку сигарет — только-только просыпающийся город немного успокаивал скачущие натянутые нервы, по дороге начинали проезжать редкие машины, и ласковое пение птиц впервые не кажется ему чем-то раздражающим — внезапно хочется даже понаблюдать за мелькающими авто и вдаться в ребячливые раздумья, какая из них какой является: доброй, злой, равнодушной или что-то между.
Мо Жань закуривает и тихо усмехается.
Хочется пить — в горле резко пересохло, взволновавшийся ветер откинул его челку прямо на глаза, а по дороге пролетела красная машина с узкими, угрюмыми фарами, изогнутыми наружу — злая.
Чу Ваньнин, наверное, тоже не спит сейчас.
Интересно, а он смотрит на небо? Или вниз, на то, как капли дождя сталкиваются с асфальтом, образуя неглубокие лужицы? Может, он прикрыл глаза и просто вслушивается в хаотичное пение птиц, смешанное со слабым дождем?
Если, конечно, всё-таки не спит.
Хочется его увидеть.
Он живет этажом выше — один, в двухкомнатной, заваривающий себе вечером крепкий кофе и вечно возящийся с какими-то бумажками. Преподает в старших классах — химию и, скорее всего, ещё что-то, Мо Жань не особо вникал. Не любит шум, громкую музыку, жаркую погоду и запах сигарет.
Любит ли тот Мо Жаня? Он всё еще сомневается. Скорее да, чем нет, если учитывать то, что Чу Ваньнин до сих пор ни разу его выгнал. Хотя, может, просто терпеливый и нескупящийся на жалость, кто знает.
— Ты снова куришь, — морщится Чу Ваньнин, но всё равно отходит в сторону, разрешая пройти. Не вопрос — утверждение, смирившееся, ни капельки не удивленное, лишь обреченное немного в той степени, в которой тот позволяет себе проявлять эмоции перед другими людьми.
У Чу Ваньнина пол с подогревом, мягкий ворсовый ковер в спальне и напрочь пустой холодильник, в котором вешаться уже не на что. Пахнет чем-то сладким, малость дождем, видимо, из-за раскрытого окна, и чем-то ещё витающим в воздухе, знакомым и душевным, тепловато-нагретым и вместе с этим неудержимо приятным.
В квартире Чу Ваньнина не так, как у него. Здесь светло, уютно и хорошо. У Мо Жаня — грязно, мрачно и равнодушно, лампочки давно выгорели, а невымытая посуда выстроилась в шатающуюся пирамиду. Словно когда-то давно это место покинули, пообещав вскоре вернуться, но даже спустя долгое время никто так и не явился.
— Снова не спишь, — вместо оправдания кидает Мо Жань, уверенно направляясь в сторону кухни, будто он — не облезлая псина, которую, сжалившись, пустили погреться, а сам господин хозяин.
Кухня небольшая. Крохотная, даже, как сказали бы другие. Небольшой стол у стены, всего две деревянные табуретки, относительно светлый гарнитур, распахнутые коричневатые шторы и серый холодильник-пустышка без магнитов. По столешнице разбросаны фантики от, судя по всему, любимых шоколадных конфет, прямо на них – использованные пакетики чая.
Сдержанно и просто.
Прибранный беспорядок.
Так по-чуваньниновски.
Щелкает электронный чайник — настоящий хозяин квартиры неспешно входит в комнату и садится на табурет напротив незванного гостя.
Смолистые, угольные волосы завязаны в слабый пучок, выбившиеся прядки спадают на мраморное лицо. Тонкие, светло-вишневые губы — искусаны от нервов, потресканы от холода и вечно забытой гигиенички дома, но всё равно манящие, по-своему идеальные. Белая футболка, поверх неё — вязаная молочная кофта, длинные рукава натянуты до самых кистей.
Он красив.
Взгляд Мо Жаня навечно принадлежит ему.
За стеклом чайника бурлит закипающая вода, временно заглушая мысли. Жутко хочется поговорить о чем-то, но Мо Жань впервые по-настоящему боится открыть свой рот, не желая невзначай испортить образовавшуюся атмосферу покоя между ними.
«Неплохая погода, да? Дождь за окном уже закончился, наверное, тебе бы понравился запах улицы, выйдя мы прогуляться. Кстати, как там с твоими учениками? Всё ещё тщетно пытаются списать, а потом кланяются тебе в ноги ради тройки? Хах, я и за просто так, кажется, не против... Ты мне, кстати, нравишься. О, ещё сегодня под моим окном проехала злая машина, знаешь, как я их в детстве до усрачки боялся? Дядюшка столько нервов потратил, пока пытался посадить меня в свою тачку, а я, дурной, упирался и орал на всю улицу, что у неё устрашающие фары. А, кстати, ты не против, если я тебя поце-...»
Чайник щелкает ещё раз — пузырьки внутри сходят с ума, подражая собственным бессвязным мыслям. Щелчок кнопки немного приводит его в чувство, заставляя отвести глаза в сторону, неожиданно натыкаясь на внимательный взор янтарных фениксовых глаз, все это время пристально следящих за ним. Чу Ваньнин по привычке хмурит брови — очевидно, не мог не заметить его чрезмерную задумчивость и понять, что что-то здесь действительно не так.
С Мо Жанем всегда что-то не так.
Он не может вспомнить, когда в последний раз был в порядке.
— Мо Жань, ты-... — начинает было он, но голос с непривычки слишком хриплый и осипший, так что, прочистив горло, тот неловко замолкает.
— Я достану кружки, — подхватывает Мо Жань, чуть ли не вскакивая с места. Глупая попытка сделать вид, что Чу Ваньнин и хотел поговорить именно об этом, а не о... чем-нибудь ещё.
Крайний шкафчик слева, над плитой — раздается звон керамических чашек. Черная для него, и белая, с принтом какого-то популярного иностранного слогана «Because you’re worth it», подаренная Чу Ваньнину им же пару месяцев назад.
От ромашкового чая идет приятный запах, руки невольно согреваются, и Мо Жань упорно давит веселую улыбку, когда Чу Ваньнин, второпях сделав два больших глотка, болезненно шипит — похоже, снова обжег себе язык кипятком.
Хоть что-то в этом мире неизменно.
Хочешь, подую? А, или давай лучше мой холодный язык остудит твой? — молчи, Мо Жань, ради Сатаны и Бога, держи свой поганый рот на тысяче тысяч замков.
Строгие медовые глаза находят гиацинтово-фиалковые — Только попробуй засмеяться, Мо Жань, — передает его взгляд.
Не сдержавшись, тот коротко прыскает — он стойко терпел, как мог, целых тринадцать секунд, но очарование Чу Ваньнина беспощадно.
Окно кухни выходит на южную сторону.
Мо Жань чувствует себя мигрирующей птицей, которая из промозглых холодов вдруг перебралась в бесценное тепло.
Тепло не сколько от выглянувшего солнца, сколько от человека рядом.
Чу Ваньнин умеет согревать, не прикасаясь.
В его глазах — отражающийся свет и упрямая вера в завтрашний день.
В глазах Мо Жаня — Люблю.
Спасибо, что ты есть.
Спасибо, что принимаешь меня
любым.
Настенные часы отбивают четыре сорок шесть. На маленькой, освещенной просыпающимся солнцем кухне делят утро две раскрошенные души, нашедшие в другой недостающую частичку себя. Мо Жань делит с ним просыпающийся город, пустой холодильник, своё неправильное сердце и глупую мечту быть счастливым.
Сейчас далеко не зима, да и люди ведь не птицы, но..
Благодаря тебе у меня вновь вырастают крылья.
Ты — мой юг.