Work Text:
— Ты в порядке? Олег? — Сережа, осторожно проводит губами по бедру Волкова, чуть выше колена. Это не поцелуй, скорее легкое, невесомое прикосновение.
Машины в пробке гудят, водитель негромко ругается, радио оглашает салон такси, каким-то дурацкими эфирами.
Олег выдыхает, кивает, и затем по привычки, всегда подтверждая свои мысли словесно, когда дело касается Сережи, произносит: — Все хорошо, Сереж. Продолжай.
Это невозможно глупо. На что он надеялся, быстро добраться на такси, в час пик, в центре Москвы? Разумовский чертыхается, кидает водителю наличку, и пока тот недоуменно оглядывается, выбирается из машины на проезжую часть. Все машины, длинными, бесконечными рядами, гудят, сигналят, двигаются с черепашьей скоростью. Сережа срывается с места, не оставляя себя времени на размышления. Кажется, кто-то кричит на него, но он продолжает бежать.
Олег ломается. Не сразу конечно. Это часть того, что значит быть Волковым. Всегда собранным, всегда сдержанным, всегда анализирующим, всегда готовым защитить, позаботиться, стать стеной между Разумовским и миром. Отпускать себя сложно. Позволить себе вздохнуть и наконец, расслабиться тем более. Но, если уж и скидывать маски, то только с Сережей, и только ради Сережи.
Ветер шумит в ушах от бега, глуша крики, гудки. Волосы выбиваются из-за старой, растянутой резинки, и падают на лицо, мешая. Воздух раскаленный, из-за бега, становиться еще невыносимее. Но Разумовский не останавливается. Дыхание перехватывает, сердце бьётся как вольная птица, пойманная и запертая в клетке. Под белой рубашкой, текут струйки пота. Ноги горят огнем, но он продолжает бежать.
Олег отпускает себя. Выгибается в руках Разумовского, напрягается и расслабляется всем телом, движется под ним, принимая вообще все, чего тот хочет. Но все чего на самом деле хочет Сережа, чтобы Олегу было хорошо. Чтобы здесь и сейчас он был только его, Сережиным, чтобы ему одному принадлежал, и чтобы позволял себе плавиться в удовольствии. И Олег позволяет. Очередной вздох переходит в стон, а затем в сладкое, задыхающееся: «Сережа».
Даже сейчас, подбегает к вокзалу, перепрыгивает все преграды, чуть ли не сбивает людей. Краем глаза, замечает форму и недовольные лица, от которых по позвоночнику проходит неприятная дрожь, но все равно не замедляется. Даже сейчас, Разумовский слышит это мягкое, заполошенное, нежное, и самое важное полностью доверчивое: «Сережа».
*
Олег нервно теребит лямку рюкзака. О том, что это нервно мог бы догадаться только Серый, но его здесь нет. По факту, Волков просто стоит, придерживает лямку на плече, чуть поводит пальцами. Для людей вокруг, он просто молодой человек, в военной форме и с бритой головой, который стоит и чего-то спокойно ждет. На самом деле, Олегу хочется сесть прямо здесь, перед поездом и разрыдаться в голос. Хочется выть, скулить и материться. Хочется плакать по-детски, обиженно на все и всех. Но он не может. И, честно говоря, Волков даже не помнит, когда последний раз позволял себе плакать. Знакомый в очередной раз, выглядывает из вагона, и вопросительно сморит на Олега, тот лишь отмахивается: «еще пару минут».
Часть его думает, что это логично. Серый не хотел всего этого. Злился на него, дулся, они даже ругались пару раз. Но впервые за все время, что они знали друг друга Волков так уперто стоял на своем. Ради Сережи, он мог отказаться от чего угодно. И отказывался, не жалея, но только не от этого.
Он и сам не мог объяснить себе толком почему армия и служба, а если перед самим собой не получалось быть честным, то как уж тут объяснить Сереже. Вот он и молчал, пока Разумовский снова, снова и снова пытался до него достучаться. Спрашивал, спорил, кричал, почти плакал. Любой другой случай, любой другой человек, и Волков убил не задумываясь и не испытывая вины, увидев слезы Сережи. Но сейчас этим человеком был он сам, и как бы его не пожирала ненависть к самому себе и чувство вины, изменить Олег ничего не мог.
Так, что сейчас стоя на перроне, он не удивлялся, что Сережа не приехал его проводить. Не удивлялся, но боль, которая поселилась где-то в центре груди, остановить не мог. Она распространялась, мешала дышать и думать. Заставляла сжимать челюсти, так, что желваки двигались туда-сюда. Глаза пекли, а сердце билось как сумасшедшее, и ничего из этого Волков не мог показать. Как будто горел изнутри, а кричать не мог. Как в том рассказе, который в подростковом возрасте читал ему Сережа: «У меня нет рта, но я должен кричать».
Он понимал. Конечно, понимал, что Серый не захочет ехать прощаться. Это логично, его можно понять, он так старался удержать Олега, прямо и честно сказал, что не понимает, не одобряет, что против, что не хочет отъезда Олега, что это глупо, что принять почти невозможно. И Олег, выслушав все это, все равно уехал. И не просто уехал, а тихонько собрался после их ночи, ушел, не разбудив Сережу. Так, что не удивительно, что Разумовский теперь был обижен, и не хотел прощаться, провожать и вообще видеть Волкова.
Олег судорожно вздохнул, до отправки поезда оставалось пару минут.
Как же было хорошо. В какой-то момент, словно все травмы, вся боль, напряжение, неразрешенные вопросы, споры, все ушло. Остались мягкие подушки, теплое одеяло, и Сережа. Его Сережа. Везде. Снаружи, внутри, вокруг. Его рыжие распущенные волосы падали Олегу на лицо, и щекотали нос и щеки. Губы сначала касались невесомо, а мгновенье спустя, Серый, словно он тут был волком, как голодный накидывался с пожирающими поцелуями, засосами, легкими, но все же ощутимыми укусами. Олег терялся в ощущениях, в запахе Сережи, его вкусе, его голосе. Тот двигался, давил, прижимал к себе, не давал ни малейшего шанса отстраниться, и вместе с тем, Олег чувствовал себя таким свободным.
Легкое жжение и чрезмерная наполненность, сменялись на странную чувствительность всего тела, на желание, чтобы сильнее, и глубже и не останавливаясь. Олег до хруста выгибался в руках Сережи, абсолютно утратив связь с реальностью, бесстыдно раздвигал ноги шире, и скулил задыхаясь, как молитву имя и просьбы не останавливаться. И Сережа не останавливался. Вбивался сильно, глубоко, смотрел внимательно, стараясь считать каждую реакцию, чтобы не больно, чтобы хорошо, чтобы доволен был и счастлив его Волче.
Под конец Олег превратился в мокрый скулящий беспорядок. Сережа снова и снова доводил его почти до конца, и невероятным усилием воли останавливал сам себя, и начинал сначала. Шея и лицо покрылись красными пятнами, рыжие пряди прилипли ко лбу, глаза в приглушенном свете поблескивали почти маниакально. Когда, наконец, он прислушался к мольбам Олега и позволил ему кончить, тот был почти на гране слез. Серый внимательно рассматривал его, прочувствовал каждое сжатие, вздох, стон и скулеж, а затем, уткнувшись в шею Олега, не выдержав, излился прямо в него.
Они лежали потные, переплетенные. Олег был влажным, мокрым, разбитым и собранным снова. Он отрубился почти сразу в руках Сережи, и сквозь подступающий сон, слышал еле слышное, похожее не шелест крыльев: « — Я тебя люблю».
« — Поезд отправляется, бла-бла-бла», приблизительно так, Олег услышал объявление. Сердце ухнуло вниз, знакомый в очередной раз высунулся из вагона и позвал его, люди вокруг продолжали сновать туда-сюда и прощаться, здороваться, жить. Волкову нестерпимо хотелось выть. Он покрепче вцепился в лямку рюкзака и уже собирался подняться в вагон, когда перекрикивая толпу, шум, гам, звуки людской суеты, раздалось отчаянное: « — Волче!».
Разумовский был весь красный, под цвет своих огненных торчавших во все стороны волос. Шнурки кед развязались, черные джинсы чуть спозли, рубашка выбилась из-под пояса с одной стороны. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном, и то, что у него хватило сил позвать Волкова, было чудом.
Олег не медлил, не думал, не ждал. Бросился к Сереже, и лишь когда тот выставил вперед ладонь затормозил, все равно очень-очень близко.
— Сереж. Это было не просто имя. Из уст Волкова, это была мольба, извинения, тяга, желание, боль. Все и сразу.
Разумовский лишь махнул рукой, и, пытаясь отдышаться, задыхаясь, произнес: — Проехали. Я просто попрощаться хотел, а там пробка, ну и вот. Ты, конечно, выдумал, не разбудил, вообще что-ли?
Он не выглядел сердитым, скорее очень и очень уставшим. Олег рассматривал каждую деталь, так внимательно, старался сохранить в памяти все, что было перед ним. Каждую каплю пота, волосинку, ресницу, каждый вздох, абсолютно все. Где-то в голове билась настойчивая мысль: «зачем ты уезжаешь от него?». И словно, услыхав о, чем думал Олег, Сережа, наконец, отдышавшись, поднял голову, пристально посмотрел прямо в глаза, и как можно тише произнес:
— Не уезжай.
Волков молчал. Они столько раз говорили об этом, так что сейчас, стоя здесь это уже не имело особого смысла. Даже не глядя на свои собственные сомнения, даже не смотря на разрастающуюся боль предстоящей разлуки, Олег знал, что ничего не изменить.
И Разумовский тоже это знал. Он принял это, еще по дороге сюда. Но это не мешало ему попытаться еще один последний раз.
Они стояли друг перед другом, настолько близко насколько могли. Смотрели и рассматривали друг друга так внимательно, ненасытно и жадно. И затем, Волков плюя на все соображения безопасности, притянул Сережу к себе и заключил в объятия, сжимая и прижимая изо всех сил. Сережа обнял его в ответ, и засопел в шею, сопение очень быстро стало напоминать слезы, как и характерное шмыганье, носом, и Волков разряжая обстановку, знакомым им способом произнес, отстраняясь: — Ты воняешь, — и улыбнулся, заправляя прядь волос Сережи за ухо.
Серый не плакал, просто повел своим похожим на клюв носом, шмыгнул пару раз, и, насупившись, но на самом деле вовсе не обижаясь, заметил: — Ну, я вообще-то бежал к тебе, по этой жаре. И, затем улыбнулся. Олег тоже рассмеялся в ответ на улыбку, и последний раз коснувшись плеча Сережи, шагнул к собирающемуся уезжать поезду.
— Я вернусь. Я тебе обещаю.
И перехватив лямку рюкзака крепче, скрылся в вагоне.
Сережа остался на перроне один. Улыбка медленно сползала с его лица. Поезд тронулся, почти сразу, как Волков в него запрыгнул, и сейчас под монотонный стук колес, набирал обороты, и уезжал, увозя от него Олега.
Разумовский стоял, наблюдая как уезжает поезд, пока последний вагон не скрылся из виду. И затем одиноко побрел прочь. Над его головой, в голубом небе, на котором не было ни единого облачка, одиноко парила птица.