У Чу Ваньнина на уме — непроверенные тесты студентов, регулярные походы в библиотеку и выстраивания планов на избегание всеобщего корпоратива, чтобы не пришлось лишний раз контактировать с людьми, и ещё один темноволосый наглец, не знающий чувства такта.

 

У темноволосого наглеца, как ни странно, почти то же самое.

 

Чу Ваньнин, одним словом.

 

Тот извечно почему-то старается усложнить Чу Ваньнину жизнь, заваливаясь к нему в аудиторию именно в те моменты, когда он пытался разобрать кучу непроверенной волокиты — и все вразумительные, связные мысли при виде него, рассевшегося прямо на парте, с преступно расстегнутыми верхними пуговицами и растрепанным ворохом мягких волос, тотчас же покидали его, не давая ни минуты покоя, чтобы нормально сосредоточиться на работе.

 

— Иногда меня одолевает мысль, будто вы живете тут, Чу-лаоши, — возникает мужчина, заглядывая через дверной проем и без спросу заходя в аудиторию: занятия уже давно окончились, и та была подчистую пуста, за исключением задержавшегося Чу Ваньнина, засевшего за проверку и курсовых своих нерадивых студентов.

 

На его неудавшуюся шутку он лишь тихо неодобрительно фыркает, предпочитая не обращать на потревожившего и малейшего внимания: Мо Жань часто так приходит к нему, вопреки тому, сколько раз его пытались прогнать домой или огрызались по поводу того, что его присутствие тут, так-то, не особо жалуют.

 

Чу Ваньнина несусветно раздражало то, что Мо Жань никогда не уходил.

 

Наглец обладал сущим естеством истинного упрямца — никакие выговоры, угрозы и приказы не оказывали должного эффекта хотя бы наполовину, а только, судя по всему, раззадоривали его бесящее жилки желание попортить другим жизнь. Его жизнь — существование — это новый утомительный день за другим, круговорот однотипности и изнуренности, отсутствие всякой живости, разнообразия, и единственное яркое, выделяющееся своим пылающим сиянием, пятно на этом чёрно-белом полотне бытия — лишь чужие аметистово-сиреневые глаза, всматривающиеся Чу Ваньнину как-то напрямую в нутро, самую душу и, может быть, немного в то место, где слабо отбивает свой незамысловатый ритм его расколотое сердце.

 

Мо Жань — солнечные зайчики на стенах и расплескавшаяся по альбому акварель, незамысловатые рисунки синей ручкой на запястьях, игра в классики посреди тротуара и застывший в волосах ветер. Недоступное счастье, маячащее перед носом, за которое все никак не можешь ухватиться.

 

Чу Ваньнин находил упертую непреклонность Мо Жаня столь же раздражающей, сколько, пожалуй, несправедливо притягательной и по-своему прекрасной в своих попытках досаждать ему.

 

Потому что, вопреки всему, Мо Жань был единственным, кто до сих пор мог терпеть его несносный характер и до сих пор не оставил Чу Ваньниа, поняв, что достучаться до оазиса его сердца, запертого от непрошенных гостей на несдвигаемый засов и завешанного тысячами тысячей замков — совершенно и неотвратимо бессмысленно.

 

Потому что, вопреки стольким вещам и тысячам тысячей замков, Мо Жань оказался таким человеком, который сможет найти смысл везде — даже на выжженном, пустом и омертвевшем поле души Чу Ваньнина, заставляя в давно иссохшей и изжившей себя почве прорастать безымянным диковинным цветкам — как-то иначе Чу Ваньнин не может описать это трепещущее, горячее чувство в груди, причиной которого вновь и вновь становился Мо Жань.

 

Мо Жань заставлял чувствовать себя уязвимо, оголенно и до злобы слабо — Чу Ваньнину чуждо всё это, и он никак не собирался и дальше позволять наглецу упрямо таранить его расшатанные замки-засовы-крепости.

 

Однако Чу Ваньнин совсем не учел того, что Мо Жань никогда и не спрашивал разрешения — он просто делал, просто говорил, просто бесцеремонно забирал себе чужое, слабое и уставшее сопротивляться сердце прямиком у него из груди, утаскивая в кармане своего пиджака с обезоруживающей улыбкой на устах и невинной фразой «Увидимся завтра, Чу-лаоши».

 

Как такому можно сопротивляться?

 

Как такое вообще могло с ним произойти?

 

И как он мог не поддаться?

 

Слабый, — упрекает себя мысленно Чу Ваньнин, утыкаясь в записи на столе и стараясь не поднимать взгляда на ворвавшегося в аудиторию Мо Жаня, — Он ещё ничего не сделал, а ты уже выглядишь так, будто проиграл.

 

— Не жди меня, Мо Жань, — решает нужным сказать Чу Ваньнин, потому что работы действительно много, и в короткие сроки он никак не уместится, — Я буду тут ещё долго.

 

Тонкая дымка потерянной власти застилает его разум, когда до его слуха доносится звончатый, веселый и почти нежный смех.

 

— Я ещё ничего не сделал, а вы уже меня прогоняете, Чу-лаоши? — склонил он голову набок, жадно выхватывая покрасневшие мочки ушей Чу Ваньнина, которые тот поспешил спрятать за своими длинными волосами, — Гостеприимство явно не ваша сильная сторона.

 

— О каком гостеприимстве может идти речь, когда ты вваливаешься ко мне без спросу?

 

Ускользающий контроль над происходящим окончательно утекает сквозь пальцы, как песок через решето, когда Мо Жань улыбается ему — светло так, широко и очаровывающе, затягивающе на свою не изведанную им территорию, хозяином на которой определенно является не Чу Ваньнин.

 

Чу Ваньнин, прекрасно знавший, что сейчас Мо Жаню и не нужно было ничего делать.

 

Чтобы он уже заведомо считался ему проигравшим.

 

На лбу появляется горячая испарина, пальцы сильнее стискивают тонкий пластик ручки, вот-вот и трещащий по швам, и он не может в очередной раз не начать злиться из-за того, что буквы в тексте разбегаются, а сознание не улавливает ни единой связки слов, предательски воспроизводя абсолютно дурацкую улыбку Мо Жаня и то, как гармонично звучал его сладкий смех, схожий с ласковым звоном колокольчиков.

 

В этот момент он очень надеется, что волосы скроют его пылающие стыдливым румянцем щеки.

 

Чу Ваньнин хотел бы никогда не встречать Мо Жаня, потому что, встретив его — такого теплого и греющего, отдающего болью и нежностью где-то глубоко в груди, — невозможно было не осознать.

 

Что от таких людей потом нельзя отказаться.

 

Даже если впоследствии они откажутся от тебя.

 

— Я всё равно дождусь вас, — заключает Мо Жань, усаживаясь поудобнее, — Будьте уверены, сегодня у нас есть время всего мира! Можете сидеть тут столько, сколько захотите. Ваши желания — закон для меня.

 

Ошеломленный таким ярким заявлением, Чу Ваньнин совсем забывает уточнить, что до сих пор торчит тут отнюдь не по своей воле.

 

— Не неси чушь, — закатывает глаза профессор, мельком поднимая на него взгляд, — Скажи ещё, что пожелай я, ты и луну с неба побежишь доставать.

 

Какая нелепость. Он нелеп. Все это — так убийственно нелепо!

 

Почему он вообще идет у этого льстеца на поводу?

 

— А вот и пойду! — горделиво вздымает Мо Жань подбородок, — Даже её достану, если попросите.

 

— Иди домой, Мо Жань, — предпринимает Чу Ваньнин ещё одну попытку выгнать его, потому что это единственная вещь, которую он привык делать, когда он начинает чувствовать себя беспомощно или слишком уязвимо, — слабо, — когда его защитная скорлупа трещит по швам и грозится выплеснуть все его эмоции наружу.

 

— Не дождетесь! — морщит нос Мо Жань, и сейчас он отдаленно напоминает ему маленького щенка, у которого пытаются забрать любимое лакомство, — Даже если вы не желаете моего присутствия рядом, я всё равно останусь. Воспринимайте это как хотите.

 

— Разве не ты только что заявлял, что мои желания для тебя – закон?

 

— Э-э... — тянет парень растерянно. Он явно не подумал об этом. Мо Жань выглядит глубоко озадаченным, когда наклоняет голову в бок и кусает нижнюю губу, стараясь подобрать достойный ответ.

 

Чу Ваньнин с крахом проваливает попытку вновь уткнуться в бумаги, замечая, как часть темных, с виду очень мягких, воздушных волос Мо Жаня спадает ему на лоб, когда тот делает резкий поворот головы, вновь поднимая на него взгляд.

 

Глаза в глаза — необъятное полотно космоса сталкивается с блеском янтаря, переплетаясь друг с другом в немой битве за превосходство.

 

Мимолетные секунды, протекающие долгими вечностными мгновениями, и Чу Ваньнин не выдерживает первым, — потому что слишком слаб и уязвим перед ним, — дёргает головой и утопает в вязком, густом болоте душащей злобы на самого себя.

 

Слабый-слабый-слабый.

 

И как давно его взгляд стал таким разрушающим для тебя?

 

— Как пожелаешь, — в конце-концов сдается он, устало прикрывая веки, — Если у тебя настолько много свободного времени и совсем нет других дел.

 

— Вы — и есть моё дело! — уверенно придает огласке Мо Жань так, словно это всему миру известный, очевидный и фундаментальный факт, — Всё время мира, Чу-лаоши, абсолютно всё! — напоминает он, довольно складывая руки на груди.

 

Чу Ваньнин незаметно тушуется, искренне не находя ответных слов, — внутренняя гладь шаткого спокойствия медленно рассыпается от внезапно задевающей что-то внутри бездумной фразы Мо Жаня про время всего мира и «моё дело».

 

Тот не слишком нуждался в срочном ответе — закинув руки за голову, пуще прежнего лохмача гнездо темно-каштановых волос, Мо Жань принялся увлеченно рассказывать о чем-то своём: как пару дней назад снимал дикого кота с дерева, а тот вместо благодарности исцарапал ему лицо, как уличил Сюэ Мэна в том, что, прикрываясь учебой, тот свистнулся куда-то на прогулку с Мэй Ханьсюэ-младшим, как тот самый дикий-бандит-кот разукрасил своими когтями уже два лица — его и бедного ветеринара, случайно попавшего под раздачу, — и том, что характер пушистого существа поразительно схож с характером самого Чу Ваньнина.

 

Тот в ответ на такое сравнение лишь неудивленно фыркает, дописывая последние правки в работе и наконец с облегчением отставляя стопку бумажек на край стола.

 

— Вы закончили? — интересуется Мо Жань, невзначай прилипнув глазами к тому, как Чу Ваньнин откинул голову на спинку кресла, разминая затекшую шею — вид его бледной кожи был чем-то сравни мраморной статуе, вылепленной искусным мастером своего дела.

 

— Под твое жужжание все делается поразительно быстро, — язвит Чу Ваньнин беззлобно, поднимаясь с места и начиная собирать вещи в небольшой чемодан, — Пф, дикий кот? Серьезно, Мо Жань? Только ты мог так умудриться.

 

Тот рассыпается в неловко-смущенной улыбке, — Мо Жаню приятно думать, что его рассказ все-таки не пропустили мимо ушей, несмотря на то, каким занятым и сосредоточенным выглядел профессор, — ловко спрыгивает с парты и отбирает у него чемодан — Чу Ваньнин какое-то то время пытается сопротивляться, но неизбежно проигрывает ясности и убеждающей мольбе в темно-аметистовых глазах, не имея больше должного терпения с невозмутимым выражением выдерживать прикосновение чужих горячих пальцев к его холодной руке.

 

— Донесу в целости и сохранности, Чу-лаоши, — уверяет его Мо Жань, — Вы устали, позвольте себе не таскать тяжести под конец дня.

 

На такое заявление Чу Ваньнин хмурит брови, впервые слыша, чтобы кто-то беспокоился о том, достаточно ли у него сил под вечер, чтобы донести до дома несчастную сумку с вещами.

 

— Думаешь, лучше будет, если я позволю таскать тяжести уже тебе?

 

— Это не тяжесть для меня, — отвечает он уверенно, — Для меня никогда не будет тяжело сделать что-то, если это означает помочь вам.

 

Дыхание судорожно стопорится, и Чу Ваньнин обнаруживает себя непримиримо беспомощным по отношению к этим болезненным словам — он просто не может противиться настигающему желанию поверить в крохотные проблески надежды того, что Мо Жань действительно так считает и говорит правду.

 

Вечер оказался гораздо более приятным, чем он думал вначале.

 

Возможно, Мо Жань волшебник. Заставляет его испытывать так ошеломляюще много всего за один раз, всего одними словами. Это пугает — потому что никто ещё не заставлял его чувствовать так, это притягивает — потому что он покривит сердцем, если посмеет сказать, что ему это не нравится.

 

Что ему не нравится Мо Жань.

 

А он, похоже, и вправду что-то сказочное — умеет растягивать время, заставляя даже частички пыли замирать вокруг них, и смотреть ему в глаза так проникновенно и тепло, отчего в груди вызывается сущий шторм. Умеет вынуждать желать его, Мо Жаня, присутствия около него настолько долго, насколько это возможно, и ещё — немножко больше.

 

Чу Ваньнин ненавидит зависеть.

 

Любая зависимость — слабость.

 

Слабости непростительны.

 

Он ведь знает, что у Мо Жаня далеко не один такой. Не только ему он уделяет внимание. Его семья, друзья и знакомые наверняка значат для него намного больше, чем какой-то заносчивый физик с работы.

 

И Чу Ваньнин, прекрасно это осознавая, всё равно хочет быть единственным.

 

При свете закатного солнца волосы Мо Жаня сверкают бордовыми красками, и Чу Ваньнин наконец не сдерживается, протягивая руку к его лбу и заправляя взъерошенные прядки за уши, невольно проходясь по всей длине волос. Мо Жань спотыкается, внезапно закашлявшись и прерывая свой очередной рассказ о всем-ни-о-чем-сразу, удивленно раскрывает глаза, но вскоре отмирает и возвращает на свое лицо игривую ухмылку.

 

— Если вы хотели потрогать меня, Чу-Лаоши, то могли просто попросить, — дразнится он, забавно играя бровями, — Я весь ваш.

 

— Не з-зазнавайся, бесстыдник! Ходит, хуже домового, хоть бы причесался, — ворчит Чу Ваньнин в ответ и отворачивается, вновь прибегая к тактике лучшей защиты, старательно игнорируя тот факт, что Мо Жань озвучил позорную правду.

 

Он давно хотел прикоснуться. Узнать, такие же они мягкие и пушистые, какими кажутся.

 

Кровь привычно приливает к его лицу — первыми загораются кончики его ушей, стремительно перебегая на всё лицо. Чу Ваньнин ненавидит это — он делает это отнюдь не как нежные, милые юноши, у которых смущенно розовеют только худые щеки. Его лицо раскрашивается багровыми пятнами, на бледной коже это видно до ужаса отчетливо, и он знает, что это смотрится не мило, а нелепо. Уродливо.

 

Мо Жань с поразительной беззаботностью разбивает его каменные убеждения, сказав, что это — Чу Ваньнин не решился уточнить, кто именно: румянец или он сам, — выглядит трогательно.

 

Чу Ваньнин не контролирует своё забившееся быстро-быстро истерящее сердце, к которому впервые отнеслись с такой добротой.

 

Он скомканно его благодарит, неуверенно поворачиваясь обратно, на что Мо Жань одаривает его успокаивающей улыбкой. Только он способен без слов показать ему, что все хорошо.

 

И в легкие просачивается твердая уверенность, что когда Мо Жань рядом с ним — то так оно и есть. Неуловимое хорошо огоньками фейерверков кружится вокруг его головы и, наверное, именно поэтому Чу Ваньнина к нему так тянет.

 

И если до этого он думал, что время не способно останавливаться, то сейчас всё совсем по-другому. Теплый ветер зарывается им волосы, а уплывающее за горизонт солнце оставляет блеск в глазах.

 

И если вечность в этой вселенной все-таки существует.

 

То он хочет провести её, ласково наблюдая за тем, как этот солнечный парень идет по правую сторону от него и с улыбкой рассказывает что-то про скучающую по звездам Луну и время всего мира.