Work Text:
Стив не уверен, что когда-либо всерьез верил в ад.
И что, даже если бы он твердо знал, что ад действительно существует, он поступал бы в жизни иначе, иначе говорил или думал.
Хотя те картины, которые он — парализованный и застывший вне времени и пространства — бесконечно видит перед мысленным взором, причиняют ему много, очень много боли.
Упущенные возможности. Жизнь, которой у него никогда не будет.
Никогда не будет у них с Баки.
Ведь Стив никогда особенно не хотел детей.
Не то чтобы он имел что-то против них. Просто будучи единственным, чудом выжившим из помета своей матери, все детство Стив был таким болезненным и слабым, что окружающие нисколько не сомневались в том, что не этой зимой, так следующей он точно отдаст богу душу.
Никто не ждал, что он вырастет альфой.
Никто и подумать не мог, что такой завидный омега, как лучший в обильном помете Барнсов — красавчик, отличник, боксер и умничка Баки Барнс — выберет его своей парой. Даже несмотря на то, что пары между альфами и омегами одного пола негласно не поощрялись и щенки подобных пар по умолчанию считались ущербными, Баки не сомневался ни минуты. Хотя и очень хотел детей. Просто представить себе не мог, что его собственная семья не будет такой же многолюдной и шумной, как семья, в которой он вырос. Но они со Стивом были бедны, как церковные мыши, и с вечными болезнями Стива откладывать сбережения особо не получалось. Что уж говорить, у них не было денег даже на то, чтобы справить свадьбу.
Поэтому то ли благодаря тому, что они как могли предохранялись, то ли в силу слабого здоровья Стива, небеса уберегли их от нежелательной беременности Баки.
А потом началась война. Стив всеми силами рвался в армию, но пока его раз за разом признавали непригодным, Баки пришла повестка.
А когда Стив нашел его в Кройшберге, сам будучи уже обновленным, большим и могучим, настоящим альфой, каким всегда мечтал стать для Баки, его омега пах стойкой химией фашистской лаборатории, усталостью и болью, едким потом, чужими альфами и эхом сильных армейских контрацептивов.
Это был его Баки. Его любимый Баки, внезапно начавший много пить, непривычно мрачно шутивший теперь, жравший супрессанты горстями и такой напряженный во время близости, что как бы мучительно остро Стив ни желал его, он никогда не стал бы принуждать своего омегу к тому, что тот делать не хотел.
Он думал, они еще успеют все наверстать. До победы осталось ведь так немного. Они вернутся домой. Сыграют свадьбу, оба в парадной военной форме, при наградах и славе. Купят дом. И Баки постепенно отогреется и снова станет прежним. А потом, когда-нибудь случатся и дети.
Но случилось ущелье в Альпах, где он потерял Баки.
После этого Стив почти сознательно хватался за самые самоубийственные операции из всех возможных. Он знал, что должен сделать все для победы. Но мирной жизни потом без Баки он себе не представлял.
И вот теперь он ушел под лед вместе с помпезным бомбардировщиком Шмидта, его ракетами и всей прочей человеконенавистнической мурой, которой тот был нафарширован под завязку. Дело жизни Стива завершилось. Мир был в безопасности.
Он умер достойным сыном своих родителей.
Прости, Баки, за то, что у нас так и не было ни дома, ни щенков.
И Стив уже никак не может считаться живым. Но он вроде как и не мертв тоже.
Он помнит, кто он. И он… видит сны?
Сначала они похожи на мечты о том, чего у них никогда не будет.
Видит Баки беременного в большом светлом доме. Баки с одним единственным светленьким и совсем крохотным щенком на руках. А потом Баки со множеством щенков. Баки, окруженного детьми группками разных возрастов, как это было в доме его родителей. Баки, счастливо смеющегося и играющего с ними. Баки, переполненного любовью.
Стиву так немыслимо горько от несбыточности этих картин. От того, что, даже став большим, здоровым и сильным, он не сумел дать Баки того простого омежьего счастья, которого тот так заслуживал.
Вина и боль затягивают мысли Стива темным водоворотом все дальше.
Он снова видит Баки в плену. Видит его избитым, заросшим, грязным в каком-то каменном мешке под землей.
Без одной руки, на цепи.
С ввалившимися от недоедания щеками, запавшими глазами. Но при этом с однозначно округлившимся животом.
Беззвучно крича от бессилия и собственной неспособности вмешаться, чем-то помочь, Стив видит, как Баки рожает в темном и холодном и подвале, и у него сразу же отбирают щенков.
Баки рыдает, как ни рыдал никогда на памяти Стива. И это самое ужасное, чему он когда-либо был свидетелем в жизни.
Но вскоре выясняется, что далеко не самое ужасное, что он еще увидит.
Баки дрессируют как пса. Лишают всего человеческого, лишают памяти о себе, натаскивают сражаться на стороне врагов.
И постоянно насилуют. В течку и просто так, пользуясь правом сильного и собственной безнаказанностью.
Превращают его в оружие и в шлюху.
Но что еще хуже и от чего у Стива разрывается сердце, Баки снова и снова залетает и приносит щенков. И их каждый раз отбирают у него.
Баки в аду. И Стив в аду, потому что бессилен помочь ему.
Это длится годами. Это бесконечно. Меняется форма людей, измывающихся над его Баки. Меняется форма, в которую его обряжают, как куклу. Но больше ничего не меняется. И этому не видно конца.
Стив скован смертью и льдом.
И Баки раз за разом окунают в рукотворную смерть, чтобы вновь и вновь извлекать из ледяного гроба, отправлять убивать, насиловать и отбирать у него щенков.
Стив готов любую цену заплатить за то, чтоб его мучения прекратились.
Стив готов заплатить, что угодно.
Но его мольбы остаются без ответа.
Пока однажды он не просыпается.
В совершенно чужом диком и странном мире далекого будущего, где человечество вышло в космос, победило болезни, считавшиеся смертельными в их время, добилось признания множества прав и свобод и придумало для себя тысячи полезных бытовых мелочей.
В этом мире война, отнявшая у него Баки, кажется мрачной сказкой давно забытых времен, а его опять стараются впихнуть в трехцветный наряд цирковой обезьянки и заставить танцевать перед зрителями.
У Стива нет сил даже ненавидеть.
Он ищет информацию о Баки, но находит только: «верный товарищ со школьной скамьи… геройски погиб… сорвавшись в ущелье».
Никто не помнит о том, кем они были друг другу. Вместо этого раздувается какая-то совершенно неправдоподобная, но очень соответствующая духу нового времени басня о том, что у него были неразделенные чувства с женщиной-альфой из английской разведки — агентом Маргарет Картер.
И Стив даже не пытается спорить, когда эту историю начинают ворошить в газетных статьях после его однозначного отказа найти себе в новом времени молодого омегу и заняться устройством личной жизни.
Для него нет жизни без Баки.
Год за годом жить в мире, где нет Баки, это и есть истинный ад для него.
И все, что творится с этим миром: от явления враждующих между собою скандинавских богов до нашествия инопланетян — лишь частички одного бесконечного бреда, непрерывной пытки, на которую он обречен в мире без своего омеги.
Вплоть до того момента, когда во время очередных разборок за власть и чужие грязные секреты его ноздри не улавливают тот же памятный запах горького пота, тоски и чужих рук на знакомой коже. Запах исходит от убийцы в черном кевларе, но Стив не сомневается ни минуты.
Его бессмысленному существованию в аду далекого будущего приходит конец.
Это непостижимо, это отдает холодным кошмаром, но, если его омега жив, Стив свернет горы, чтобы вернуть его.
***
Стив точно знает, что такое ад.
Ад — это чудом обретя Баки, вопреки смерти, Гидре, вопреки самой природе и здравому смыслу, вновь потерять его.
Упустить буквально из рук, позволив адской машине Гидры перемолоть в труху даже жалкие обрывки его памяти. Упустить снова после сражения над Потомаком. А после в течение двух лет рычать от горя, не в силах найти его.
Потерять снова в Бухаресте, а потом и в Берлине.
Чуть не потерять навсегда в Оймяконе.
И практически своими руками уложить Баки в криокамеру в Ваканде, когда тот добровольно выберет отказ от борьбы.
На несколько мгновений вернуть его после снятия кодов. В нищете и убожестве сельской жизни осторожно коснуться его уцелевшей руки и молча кричать от того, как Баки испуганно замрет и отпрянет. И жалко улыбнется, пытаясь как-то скрыть страх.
Стив не станет давить. Он просто уйдет подальше в просторы саванны и будет изнемогать там в бессильной ярости, потому что до сих пор не хотел верить ни собственному обонянию, ни бумагам из Дела №17, из которых ясно следовало, что многочисленные плановые и неплановые вязки Баки и его щенки от ублюдков Гидры были реальностью.
И пока Стив видел бесконечный кошмар во льдах, Баки много лет прожил в этом кошмаре.
Стив не знает, что ему сделать, чтобы помочь Баки забыть об этом.
А потом приходит Танос, и он просто теряет Баки уже навсегда.
Теряет навсегда.
Навсегда.
Страшнее и вернее, чем это было в том проклятом ущелье в Альпах.
Баки рассыпается пеплом прямо у него на глазах.
А он вновь остается жив.
И эта жизнь — его бесконечный ад.
Он не может есть, не может дышать, не может… не может… не может…
Не может так больше!
Но это не прекращается. И не кончится для него уже никогда.
Стив Роджерс точно знает, что такое ад.
А потом… он просыпается.
Из большого открытого окна на кровать падает теплый свет. Снаружи слышатся звонкие голоса и пахнет молодой листвой и травой.
Постель под ним пахнет им и Баки.
Стив встает, умывается и выходит из спальни.
У них с Баки большой дом, полный света и воздуха. И детских голосов.
Несмотря на царящий вокруг него шум, Баки явно слышит его шаги, чувствует запах своего альфы, его приближение. Он поднимает голову и улыбается Стиву.
Вокруг него больше дюжины детей разного возраста.
Самые старшие из всех — Зимние Солдатики — помогают Баки управляются с десятком детишек помладше.
Стив хорошо помнит, как после их возвращения в Штаты и амнистии, в ответ на предложение Стива купить свой дом и официально начать жить вместе, Баки опустил глаза и очень серьезно сказал, что почти наверняка не сможет уже стать для Стива достойной парой. Полноценным нормальным омегой во всех смыслах.
Но, наверно, в тот момент Стиву наконец-то удалось подобрать в ответ именно те, нужные правильные слова, потому что после них Баки буквально затрясло, и он впервые заговорил о том, что было с ним в Гидре.
— Помнишь тех солдат в Оймяконе, которых убил Земо? Это были мои дети, Стив. Мои дети, — сказал он и отчаянно разрыдался.
Не задумываясь Стив крепко обнял его, и Баки сам прильнул и потянулся к нему в ответ. Он плакал долго, с соплями и воем, который просто не мог больше держать внутри. Его как будто прорвало, как если бы он мог теперь слезами смыть все годы своей боли: физической и душевной. Он плакал так, как будто впервые поверил, что может сделать это и быть услышанным. Что его наконец-то пожалеют, а не посмеются и не оттолкнут.
В конце концов, обессилев от рыданий, он тихо признался:
— Там остались еще Зимние Солдатики, Стив. В другом корпусе. Возможно, Земо до них не добрался. — Баки поднял на Стива молящие мокрые глаза. — Они тоже мои, Стив.
На следующий день они уже летели в Сибирь.
Казематы, которые они искали, были расположены немного дальше и в стороне от ракетных шахт, в которых они когда-то сражались с Железным Человеком. Полдня ушло только на то, чтобы раскопать тяжелый металлический шлюз двери. Он оказался настолько скован льдом, что пришлось взрывать. Потом они долго спускались под землю по темным просевшим лестницам, холодным коридорам с облупившейся уныло-зеленой краской, мимо решеток, запертых дверей, угрюмых учебных классов. Когда проходили мимо лабораторий с ржавыми железными койками, обитыми растрескавшимся дерматином, и под ногами у них хрустело стекло канюль и пробирок, Баки втянул голову в плечи и так отчаянно сжал ладонь Стива, что у того будто нож в груди провернули.
Детей — шестерых подростков четырнадцати-пятнадцати лет — они нашли почти в таких же криокамерах с желтым газом, какие видели в прошлый раз. И с учетом всего встреченного перед этим, Стив уже был готов к тому, что техника окажется неисправной, давно выдохшейся. Был готов к тому, что ему придется утешать и успокаивать Баки.
Но вопреки его прогнозам камеры работали.
И когда Баки судорожно бросился запускать вспомогательные генераторы и активировать процесс разморозки, Стив просто молча стал помогать ему.
Первыми оттаяли во всех смыслах обе девочки. И, Стив никогда такого раньше не видел между омегами и детьми старше младенческого возраста: Баки метался между ними, вылизывал лица, веки, прижимался лбом, дышал им в шею, отогревая чувствительные железы. Он урчал, он скулил, бесконечно шептал им что-то по-русски.
И его усилия не остались напрасными. Более крепенькая девочка пониже ростом, чуть шевельнувшись, тихо заскулила в ответ, вдруг слабо, но так отчаянно обхватила его шею руками и удивительно отчетливо прохрипела всего одно слово:
— Мама.
После этого потянулась к нему и осторожно принюхивавшаяся вторая, до сих пор притворявшаяся, что не приходит в сознание.
— Аня! Ира! Ирочка, Анечка, — шептал и плакал Баки и бесконечно осыпал их мокрые лбы короткими неистовыми поцелуями.
Мальчики держались более напряженно и подозрительно. Говорил из них только самый рослый и решительный, который явно не особо верил их внезапным спасителям и порыва сестер не одобрял.
Баки не стал пытаться сблизиться с сыновьями чистой нежностью, как это было с девочками. Из четверых мальчиков очнулись от криостаза только трое. Стиву пришлось снова брать лопату, а потом долбить при свете фонарей промерзлую землю. Только на этот раз копать могилу.
Баки, завернув тело мертвого сына в какие-то казенные простыни с черным штампом на краю, бесконечно ходил взад-вперед с мертвым подростком на руках, будто бы укачивая его перед последним сном. Стив не стал его трогать.
Копать было трудно, но спустя пару часов, когда Стив откровенно стал уставать, тот самый хмурый высокий подросток молча подменил его. Потом присоединились и остальные дети.
Когда яма достигла в глубину примерно пяти футов, Баки сам подошел к ним и, посмотрев лидеру мальчиков в глаза, передал ему тело, слез в холодную яму и протянул руки наверх, забирая своего мертвого ребенка, а потом уложил его на мерзлую землю.
Зарывали они брата в молчании. Баки принес обколотый кусок лестницы и выскреб на нем коротко и без пояснений «РОМА».
Ося, Федя и Марк. Так звали остальных мальчиков. Их лидер — Ося, Иосиф — сказал ему об этом позже, когда сразу же по возвращении Стив немедленно занялся оформлением всех необходимых документов для их усыновления.
В тот день, когда они официально стали семьей, Баки решился и рассказал ему об остальных. О трех выводках, родившихся у него уже в Штатах, хотя, согласно его личному делу, его должны были стерилизовать перед передачей новым хозяевам. Но то ли процедуру провели кое-как, то ли все отросло обратно, одним, словом, уже на американской земле Баки принес еще три помета. Последний прямо перед событиями над Потомаком.
Баки признался, что он и Наташа разузнали судьбу этих щенков. Всех их растили в закрытом интернате в Вирджинии, официально обозначенном как хоспис, что позволяло почти в открытую использовать их для бесконечных опытов, в результате которых не все дети выживали. Даже щелчок не особо что изменил в условиях их существования.
Рассказывая Стиву об этом, Баки не поднимал глаз от нервно сплетенных пальцев рук. Выслушав его до конца, Стив обхватил их своими и сказал:
— Поехали туда. Заберем всех наших детей.
Это оказалось не так просто. Но когда Стив брался за дело, которое считал правильным, ни Гидре, ни богу, ни дьяволу, ни правительству Соединенных Штатов лучше было не становиться у него на пути.
Прошло совсем немного времени, а они уже жили все вместе. Учились общаться и ладить, доверять друг другу и быть нормальной семьей.
И просто жить так намного сложнее, чем все супергеройские подвиги, которые приходилось когда-либо совершать Стиву. Это ежедневный и непрерывный труд, большая серьезная работа, которой никогда не будет конца.
Но внезапно именно Зимние Солдатики из Оймякона становятся им неоценимой подмогой. Суровые, дисциплинированные и бесконечно преданные Баки, они ловко и слаженно организовывают остальных детей, пресекают конфликты и попытки неповиновения. И детеныши из трех младших выводков, на удивление почти что с радостью принимают их верховенство даже несмотря на то, какие все они все разные.
Старшей четверке мальчишек по двенадцать лет, это гибкие и складные мулаты. Они все время дерутся между собой и что-то делят. Следующей тройке из мальчика и двух девочек едва исполнилось девять. Это наблюдательные, осторожные дети, с более светлой кожей и волосами, чем у всех остальных, с выраженно породистой линией лба и носа (впервые увидев их, Стив мгновенно отметает промелькнувшийся перед мысленным взором образ госсекретаря Пирса и больше ни разу не вспоминает о нем). Младшие семилетки: мальчик и девочка, самые слабые и запуганные, но внезапно и самые доверчивые, тянущиеся если не к другим детям, то к взрослым омеге и альфе. Родителям.
А еще все они очень любят Ванду. Одинокую девочку-девушку, как и они выросшую в неволе, пережившую жестокие эксперименты Гидры, потерявшую брата. Ванда — частый гость у них в доме. В какой-то мере она для Стива тоже как дочь. Он совсем не удивляется, раз за разом заставая ее дремлющей в дружном клубке детей на ковре в их гостиной. Ее волосы - яркое рыжее пятно среди них.
Почти все щенки Баки похожи на Баки. У них пышные вьющиеся волосы, красивые рты, ямочки на подбородках. Они жадны до ласки и щедры на нее, готовы учиться доверять и яростно защищают друг друга.
Они все любят Баки больше жизни, так же жадно и отчаянно, как и он их. Но при этом принимают то, что он любит Стива.
Баки пришел к нему под тем предлогом, что решил уступить свою спальню двум старшим девочкам, как только их дом наполнился детьми.
Почти сразу же они начали спать вместе.
На время гона Стив уезжал на Аляску. Но когда у Баки случилась течка, он сам попросил Стива остаться с ним.
Теперь в слинге на груди у Баки спит его младший сын, родившийся после этого. Выразительно носатый, белобрысый и усыпанный рыжими веснушками. Совсем как был сам Стив в детстве.
Под безразмерной футболкой Баки отчетливо проступает заметно округлившийся снова живот. Доктора говорят будет тройня.
В глазах Баки так много счастья, что Стиву кажется, в нем можно захлебнуться.
Их дом полон света, шума и любви.
Стиву сложно поверить, что когда-то ему казалось, будто он не хотел детей.
конец