Chapter Text
Дэви как может старается шагать сам, но с каждой минутой все больше сваливается мне на плечо. Он тяжёлый, мокрый и горячий, и висящая у него на поясе шпага все время бьёт меня по ноге.
— Вон, Дэви, мы и нашли тебе крышу! — я как могу пытаюсь говорить весело, но выходит так себе.
— Где? — вяловато спрашивает он.
— Ну вон, там дом, — я на мгновение останавливаясь, давая себе передохнуть и ему присмотреться, — Увидел?
— Да, — он закашливается, после чего тихо продолжает, — Только не уходите, пока я не умру.
— Ну-ка не вздумай! — резко осаживаю я, — И думать не смей, понял?
— Вы хотите оставить меня там умирать? — жалобно проговаривает он. У меня от этого его тона голоса обливается кровью сердце, и я спешу разуверить его.
— Да нет же, глупыш, ты не так все понял. Я имел ввиду, что ты не умрешь, и тебе даже думать об этом не нужно.
— А-а, — протягивает Дэви.
А я и правда верю, что он не умрет. Я даже не предполагаю такой возможности. Слезы первого испуга давно уже высохли, а новым я путь закрыл. Нечего тут. И даже колотящееся сердце я списываю на то, что уже второй час тащу на себе и товарища, и его узел.
— Проспишься, подлечишься, поешь хорошо. Полежишь дня два и опять будешь здоров и полон сил! — убеждаю я и его, и себя, тяжело переставляя ноги по мокрой траве.
Когда мы добредаем до дома, уже едва начинает светать, и я догадываюсь об этом по цвету неба, ведь солнце ещё долго будет скрываться за горами. Я колочу в дверь, пока Дэви буквально виснет на мне, не в силах стоять.
Мне отпирает сонный, но осторожный седоватый мужчина. Он пускает меня не сразу, а сперва осматривает, представляется и спрашивает мое имя. Когда я слышу фамилию Макларен, с души сваливается один из камней. Я затаскиваю Дэви в дом, и он вяло здоровается с хозяином и его подскочившей с постели женой. Я сразу укладываю друга, и он тихо проговаривает:
— Холодно.
— Ничего, Дэви, сейчас согреешься, — я накрываю его пледом и закутываю со всех сторон. Потом до меня доходит, что он так и лежит обутым, и я открываю его ступни, чтобы стянуть грязные башмаки, и хорошенько укрыть босые ноги.
Я оборачиваюсь. Макларен ушёл, и только жена его возится с котелком у очага. Едва встретившись со мной глазами, старушка объясняет сонным, скриповатым голосом:
— Дункан побежал за лекарем. Вы не беспокойтесь, он быстро управится, тут недалеко. Вы бы напоили его, а я пока воду вскипячу, — она протягивает мне кружку, в которую до половины налита вода.
— Спасибо.
Я беру кружку и возвращаюсь к Дэви. Становлюсь на колени у изголовья. Глаза у него полузакрыты, как будто он собирается уснуть или только что проснулся. Я просовываю ладонь ему под голову — она ужасно лохматая и влажноватая. Подношу кружку к губам. Может, попив, он наконец перестанет покашливать. Он делает глоток.
— Не хочу, — Дэви отворачивается.
— Надо.
— Холодная.
— Пока другой нету, давай, чтоб все выпил, — негромко, но твердо отвечаю я. Мой наполовину командирский тон действует, и он слушается.
Пока миссис Макларен варит в котле какие-то травки и вытирает Дэви лицо от пыли. В этот момент я замечаю, насколько он вдруг стал румяный. Я оглядываю его, ходя туда-сюда поодаль. Выглядит мой друг, конечно, прескверно, но я не даю себе уцепиться за эту мысль. Я тоже выгляжу так себе, но на ногах стою и могу ещё побегать. Плохой вид не повод для смертного приговора.
— Алан, — тихо зовет он меня, и от того, как жалобно и зыбко звучит его голос, у меня сжимается сердце.
— Вот он я, — я снова опускалась на колени у изголовья. Дэви находит меня медленным мутным взглядом. Из-под одеяла высовывается ладонь, и я сразу цепляюсь за неё. Она ледяная.
— Ты ещё не уходишь?
Отчего-то в его глазах мне чудится ужасная тоска.
— Нет, никуда я не денусь.
— Хорошо, — он прикрывает глаза. Его рука в моей лежит безжизненно и бесцельно. Я чуть сжимаю ладонь.
— Ну-ка, дружище, не спи ещё пока. Тебе же, вон, травы варятся! Сам хотел пить горячее. Горло не болит у тебя?
Мой голос звучит так бодро, что я этим ужасно доволен. Не хватало еще, чтобы Дэви решил, будто я уже сбросил его со счетов.
— Болит.
Губы у него едва двигаются, и мне приходится напрягать слух и мозг, чтобы разобрать, что имеется ввиду.
— Значит, жди, скоро мы тебя напоим. Главное, не спи, а то буди потом тебя! — с этими словами я дотрагиваюсь до его лба. Он ощутимо горячее, чем должен был бы быть. Не удивительно, что он так мерзнет.
Дверь открывается, и я вскакиваю. Вернулся Макларен. Он представляет мне доктора — маленького пухленького человечка с чемоданчиком, — который уже наклоняется над постелью, раскрывая одеяло, чтобы осмотреть Дэви.
Короткий осмотр кажется мне вечным, и я не могу понять, вижу я в этом лекаре воплощение надежды или воплощение её крушения. Он прикасается к моему Дэви как к вещи, будто он не живой человек, стукая, нажимая и верча его по-всякому. Закончив отсчитывать пульс, он поворачивается к нам и качает головой.
— Ну что, как? — озабоченно спрашиваю я, делая шаг вперед.
— Плох, — сухо и легко отпускает лекарь. Я злюсь и чувствую, как лицу тут же становится жарко.
— Ну скажите же, что можно сделать! — стараясь сохранять самообладание призываю его я.
— Ну, много тут не сделаешь, — он пожимает плечами, — Пусть много пьет, и не мешайте ему спать. Поите, когда сам просыпается. Я укажу вам, как ему готовить, миссис Макларен, — обращается он к хозяйке.
— Может, ему кровь пустить? — негромко и озабоченно подает голос Дункан Макларен. Я уже было готов горячо спорить, но доктор опережает меня.
— С таким слабым пульсом это сделает только хуже. Дайте ему мяса, если он, проспавшись, очнется.
Пока доктор собирается и уходит, я молча стою, глядя на лежащего в постели Дэви. Меня взбесило то, как равнодушно доктор говорил о жизни моего самого дорогого друга. «Если он, проспавшись, очнется», подумать только! Я снова сажусь на корточки у кровати. Дэви блуждает взглядом по комнате. Завидев меня рядом с собой, он снова высовывает из-под одеяла ладонь. Я берусь за неё двумя руками, пытаясь согреть.
— Он сказал, я умру? — сонно спрашивает он.
Сперва я радуюсь, что он не спрашивает о заключении лекаря, из-за чего я могу увиливать, не передавая Дэви мрачных прогнозов. Но меня пугает, что он не воспринял того, что было громко сказано совсем рядом с ним.
— Нет, Дэви, друг ты мой, не говорил он такого. И думать не смей, что умрешь, не сейчас, не при мне, только попробуй, я тебе тогда такое устрою!
Дэви усмехается, но тут же стонет, и глаза его наполняются слезами. Сердце у меня, кажется, разрывается на части.
— Ну-ну, малыш, — я не удерживаюсь и смахиваю пальцем вытекшую на горячую щеку каплю, — сейчас мы тебя напоим, и станет полегче. Как раз вот миссис Макларен тебе какие-то травки варит.
В травах я, к собственному стыду, ничего не смыслю, поэтому даже не спрашиваю, что она там ему намешала, и просто доверяюсь опыту старой женщины, наверняка лечившей в своей жизни не одного молодого парня или девицу. Позже я узнаю, что из всех её девяти детей умер в итоге всего один, и тот в младенчестве.
— Я туда ещё холодной воды плеснула, чтоб он не обжегся, — она протягивает мне кружку, от которой едва заметно поднимается пар.
— Спасибо, — киваю я ей, — Ну-ка, парень, давай! — зову я друга, и он открывает глаза и приоткрывает рот, давая напоить себя. Я пытаюсь понять, почудилось мне, или его голова стала ещё мокрее и горячее.
— Это получше холодной воды, — проговаривает он, справившись с половиной.
— Конечно, — довольный многословностью реакции соглашаюсь я, — Давай, допивай, — я снова подношу кружку к его губам и он приканчивает остаток отвара.
— Вы бы и сами тоже выпили, господин Стюарт, — миссис Макларен забирает из моих рук кружку, — Шли же поди далеко, не ели, не пили.
— Я не голоден, а от питья не откажусь.
— Тогда налью и вам.
Я с благодарностью принимаю от неё тот же напиток. Он пахнет чем-то очень знакомым, как будто я и сам не раз его пил, но чем — не понятно. Я почти залпом выпиваю его, и снова встречаюсь взглядом с Дэви. Он смотрит на меня так, словно с болью ждет чего-то.
— Скажи хоть, тебе полегче? — едва слышно с надеждой спрашиваю я, снова берясь за показавшуюся из-под одеяла ладонь.
— Нет, все так же болит... Да так я хоть в доме умру.
— Брось это, брось! — шепчу я, — Видишь, под таким гостеприимным кровом ты не сможешь скоро не выздороветь. Полежишь в тепле день или два, попьешь горячий отвар и сразу на ноги встанешь.
Миссис Макларен кладёт ему мокрое полотенце на лоб.
— Ну что, так лучше? — спрашиваю я.
— Да, — как будто с облегчением соглашается Дэви. На несколько секунд он расслабляется, но потом распахивает глаза и впивается в меня взглядом.
— Алан, поцелуй меня, а? — вдруг просит он.
Сердце у меня сжимается, и я даже на секунду перестаю дышать. Раз он в присутствии посторонних людей позволяет себе такое, то дело плохо. Я делаю вид, что ничего не услышал.
— Ну же, поцелуй меня, Алан, — приговаривает он жалобно, едва не плача. Внутренности мне сжимает как в тисках.
— Здесь нет Анны, — громко отвечаю я, — Брось это вспоминать.
Дэви снова произносит мое имя. Я нервно смеюсь.
— Алан, обними меня хоть! — чуть громче просит он.
— У него на равнине осталась подружка Анна, — с преувеличенной бодростью говорю я Макларенам, — Она тоже рыжая, вот у бедняги в голове все и смешалось. Нет тут твоей Анны, говорю! — с отчаянием обращаюсь я уже к другу, надеясь хоть как-то отвлечь его от неуместных просьб.
— Алан, ляг рядом, — тоскливо протягивает Дэви, — Мне холодно.
Он говорит это так тихо, что я надеюсь, что хозяева ничего не разобрали. Опасаясь, как бы мой друг не наговорил ещё чего, что уже нельзя будет оправдать с помощью какой-то непонятной Анны, я прошу Макларенов посмотреть, нет ли за нами слежки. Они выходят, зачем-то уточнив, что я могу позвать их, когда посчитаю нужным.
Оставшись с Дэви один на один, я чувствую, как что-то внутри бьет через край. Я не боюсь его смерти, потому что сейчас не могу верить в нее, но мне больно видеть, как он сейчас страдает.
— Бедный мой друг, неужели тебе так плохо! — против воли вырывается у меня.
— Алан, я умру, а ты меня даже не поцелуешь на прощание, — мягко упрекает он, а потом закашливается.
— И не поцелую! Потому что не будет никакого прощания, слышишь? Ты воин, ты боец, Дэвид, ты дворянин, и тебя ждет твой замок. Ты понял?
— Ты не хочешь целовать меня.
Я ужасно хочу расцеловать его. Собрать губами всю его болезнь, отдать любовь и свои силы. Но боюсь, что позволив себе один поцелуй, уже не смогу остановиться и расклеюсь совсем, да и Дэви может случайно об этом всем разболтать. Меня всего скручивает, как выжимаемое белье, и я перехожу на шепот:
— Ну уж нет, я поцелую тебя, но только тогда, когда ты поправишься. Если хочешь целоваться, тебе придется выздоравливать, понял, малыш? И не болтать об этом нашем уговоре! — Я глажу его по волосам и переворачиваю мокрое полотенце на лбу. Тот край, который прикасался к коже, ещё мокрый, но уже сильно согревшийся.
— Ты жестокий. Я умру, и ты пожалеешь, что так был жесток... А как будет «я тебя люблю» на гэльском, Алан?
Собственная грудная клетка вдруг кажется мне пустой и огромной, но в эту пустоту как будто был положен огромный камень.
— Tha gaol agam ort, — проговариваю я, улыбаясь, но в глазах у меня начинает щипать. Я роняю голову на постель, чувствуя макушкой плечо Дэви. Он утыкается ледяным носом мне в волосы и пытается повторить услышанную фразу. Выходит криво, а меня так и распирает от желания выть и кричать. Неловкое признание в иной ситуации сделало бы меня счастливейшим из людей. Сейчас же мне от него так погано, словно огромная пушка выстрелила прямо в грудь.
— Обними меня, а, — снова просит он.
— Спи, Дэви. А я буду держать тебя за руку.
— Ты же будешь меня помнить?
— Тебя забудешь!
— Не уходите, пожалуйста, мистер Стюарт.
Я усмехаюсь.
— Алан Брек не оставит вас, Дэвид Бэлфур из замка Шос. Хочешь ещё попить перед сном?
— Хочу.
Я наполняю кружку уже немного подостывшим травяным варевом. Не удерживаюсь, и сам отхлебываю глоток. Пить хочется. Дэви лохматый и мокрый, взгляд его затуманен болью и сном.
Напившись, он снова хватает мою ладонь и подносит к сухим шершавым губам. Целует. Я глажу его щеку и плечо свободной рукой. Тёмные тоскливые глаза закрыты. Чтобы не тревожить, я глажу его уже только взглядом, следя за тем, как при дыхании поднимается и опускается его грудь. Я не ласкаю пальцами ладонь, чтобы мой любимый скорее уснул, и через пару минут, когда я шепотом зову его, он не отзывается. Его дыхание остаётся таким же спокойным, когда я аккуратно просовываю под одеяло холодную ладонь, чтобы все его тело оставалось в тепле. Это спокойное, хоть и поверхностное дыхание немного успокаивает меня, и я цепляюсь за это, чтобы не думать обо всем, что успел наговорить доктор и сам Дэвид.
Я выглядываю в незастекленное окно и вижу обоих хозяев, стоящих у двери. Зову зайти. Рядом с ними я точно не позволю себе раскваситься.
— Чисто все, мистер Стюарт, — отчитывается Дункан, — поэтому шли бы вы, пока совсем не рассвело.
— И то правда. Благодарю вас за помощь, добрый друг, — я жму его руку, а хозяйке галантно целую ладонь.
Пока она собирает мне паек в дорогу, Макларен объясняет путь к месту, где я мог бы схорониться днем. Я слушаю и запоминаю, но сам все гляжу на Дэви, неподвижно лежащего на постели в углу. Отсюда он выглядит и правда ужасно — лицо красное, с огромными синяками под глазами, волосы грязные и всклокоченные. Я вдруг замечаю, насколько сильно он вдруг успел похудеть в лице, и я боюсь представить, что творится с остальным его телом, укутанным в плед. Зато даже под ним видно, что левой рукой он и во сне держится за больной бок. Мне ужасно хочется самому подойти к нему и осмотреть вместо доктора — послушать сердце, посмотреть язык, пощупать живот, чтобы удостовериться, что мне все показалось, что мой мальчик просто не выспался и замерз.
Я буквально приказываю себе покинуть дом Макларенов, торопясь в поднимающейся заре искать дерево, под которым мне предстояло хорониться. До нужного места оказывается где-то полчаса ходу, и я успеваю добраться как раз к тому моменту, когда солнце показывается из-за самой маленькой в округе горы. Здесь явно не раз кто-то прятался до меня — трава вокруг усыпана давно засохшим вереском. Я торопливо собираю его и закидываю в яму под корнями, чтобы не лежать на голой земле. Лезть туда не хочется страшно — охота развернуться и вернуться в дом, к спящему Дэви, но этим я подвергну опасности не одного себя, но и его, и наших добрых хозяев.
К счастью, в норе достаточно места, чтоб можно было растянуться во весь мой невеликий рост. Плащ становится простыней поверх вересковой подстилки, и я ложусь, подкладывая под голову собственное предплечье. Я чувствую, что ужасно устал. Веки отяжелели, да и вся голова тоже, конечности стали слабыми. Я даю себе задание уснуть, стараясь выкинуть из головы все мысли, как иногда у меня получалось делать, но теперь ничего не выходит.
Стоит мне только закрыть глаза, как голову начинают раздирать изнутри образы и слова. И чувство вины расплющивает меня, как недопеченую лепешку. Оно давит снаружи на грудь и голову, давит изнутри, и меня распирает от желания встать и начать делать хоть что-то. Я не могу просто лежать здесь и дрыхнуть, пока мой дорогой маленький друг лежит там один и умирает.
А он именно умирает, вдруг думается мне. Мысль эта настигает меня, как удар по голове. Мне так верится в неё, что она меня душит, и я никак не могу разжать эти руки у себя на горле, как ни пытаюсь. Я вспоминаю все то, что убеждало меня в обратном последние пару часов. Дэви дошёл, своими ногами дошёл. Он не ранен, он был абсолютно здоров день назад. А точно ли он был здоров день назад? Я ведь даже этого не знаю!
Меня охватывает ужас. Я утыкаюсь носом в плащ, накрывая лицо руками. Я ведь даже не знаю, здоров ли мой друг был день назад. О ужас, понимаю я, ведь он наверное уже тогда был болен, а я ничего и не заметил. Я так поглощен был тем, чтобы казаться веселым и скрывать обиду, что даже не заметил, что ему плохо. А он, мой бедный храбрый мальчик, даже не думал пожаловаться. До чего я должен был довести его, если он все эти дни молчал, пока не стал так страдать, что почувствовал, как смерть ему в затылок дышит!
Я так четко осознаю себя самым черствым и эгоистичным ослом в Шотландии, как не было никогда в жизни. Да что в Шотландии, на всем острове и во всей Европе! Быть озабоченным формой шляпных полей, пока твой друг смертельно заболевает — это достойно самого худшего наказания. И я ужасно боюсь, что оно меня настигнет, и мой милый Дэви испустит дух, пока я валяюсь в норе и лью злые слезы.
Я скатываюсь к самому краю плаща, чтобы не лежать потом на мокром. Плакать мне хочется просто ужасно, и сама мысль об этом такая бредовая, что и смеяться вдруг становиться охота. Я силюсь засмеяться, чтобы отвлечься, но это бесполезно, ведь из глаз предательски начинает течь. Мне становится понятно, что чем пытаться строить из себя скалу, лучше позволить прорыдаться в каком-нибудь тихом углу, чтобы успешнее потом делать вид, что все хорошо. Слезы периодически накатывали с того момента, как Дэви воззвал о помощи, но я ни разу не дал им свободы. Теперь я надеюсь избавиться от них и от тревожных мыслей, выплакавшись вволю. И слезы в итоге действительно кончаются, а вот мысли — нет.
Я вспоминаю, как злорадствовал, видя, как он дуется, как неловок и неумел он в пути. Как то и дело кидался в него вигом, забыв даже звать по имени. И что, что он был обижен, и что, что неловок и неумел! Разве виноват он, что прожил на равнине свою короткую жизнь под юбкой у матери, что не хаживал дальше соседней деревни? Да я за одно то, что он разделил со мной этот путь, должен был заткнуться и не ëрничать. А Дэви, мой маленький терпеливый Дэви, ни словом не упрекнул меня, молча снося обиду. Ну неужели есть вина в том, что мальчика растил Кэмпбелл? Не сам же он выбрал, где и рядом с кем родиться.
А я, взращивая и поощряя собственную жестокую спесь, даже и не подумал спросить, а все ли у него в порядке. Не заметил, что он едва ноги переставляет. А он, видя мою непробиваемую дикость и равнодушие, ни единым словом не выдал себя.
Я меняю положение и снова пытаюсь уснуть или хотя бы задремать. Все бесполезно. Перед глазами у меня встает несчастный Дэви, лежащий в постели и молящий о поцелуе. Как кроток и нежен был, как мне было жаль его, но я и там отказал ему. Мне вдруг думается, что поцелуй, подаренный им мне у Макларенов, был нашим последним, и мысль эта разрывает меня изнутри. Где же, где же я просчитался? Да, может, я не достаточно быстро нёс его на себе. Но точно ли было бы ему лучше, ляг он в постель раньше на полчаса? Не забрала ли у него наша ссора последние силы? Как вообще я мог довести до того, что честный и преданный Дэви направил на меня клинок, пусть он хоть десять раз неразумный подросток! При воспоминании о том, как он зло и отчаянно обнажил против меня шпагу, у меня сжимается сердце. Может, мой мальчик тогда уже начал бредить и перестал понимать происходящее вокруг.
Ну, а впрочем, разве не заслужил я направленное в самое сердце острие? Видел же, что трудно, но ни разу не спросил, каково ему. Но а кому было бы легко! Я и сам шёл через горные дожди и грязь через силу. Я тоже мерз, у меня болели руки и ноги, но я шёл. Это никогда не будет поводом, чтобы останавливаться. Если бы я отдыхал каждый раз, когда у меня что-то заболит, я лежал бы в земле не потому, что прячусь тут от патрулей, а потому, что не могу уже встать. Поэтому я даже не задумывался, что Дэви может не выдержать. Я так пытался спасти наши жизни, что загнал его до смерти.
Если бы, если бы я расспросил его, может, все бы понял. Ведь я недогадливый, я несмышлен в таких вещах, и не пойму, что дело плохо, пока ноги ещё держат. Поэтому я был ещё спокоен за него у Клуни, поэтому я замечал ничего, пока он не начал сам отчаянно говорить о смерти. Если бы я умел видеть, умел спрашивать!
Я лежу и воображаю, как целую его в доме Макларенов. Как перестаю бояться и касаюсь губами румяной щеки, горячего лба, хлюпающего носа и обветренных губ. Я бы зацеловал его ладони, я согрел бы их губами и лаской. Так хочется оказаться с ним, улечься рядом, обнять, отогреть. Нашептать на ухо, что люблю, что жду, что никогда больше не заморю его дорогой, что во всем не прав. Я люблю его невообразимо, как всю жизнь только и способен был любить, отчаянно и глупо. И как только можно было вот так потерять его, утопив в грязи и дожде, заломав болью все его крепкое юное тело. Я вспоминаю, каким цветущим он был всего с неделю назад в Коринакской расселине, и каким разбитым я его оставил.
И я ведь хотел увезти его во Францию! Да какая Франция, если я даже до Куисферри сопроводить его не смог, не угробив? Он бы со мной после такого и не пошел никуда и никуда не поехал. И был бы прав.
Мысли кружат, как рой надоедливых пчёл. Лежать спокойно невозможно, это мучает и убивает меня. Я не выдерживаю и, разворошив прикрывающий меня вереск и ветки, вылезаю из-под корней на свет. Вокруг пустота — горы, трава да деревья. Только где-то внизу ползет красная клякса. Не успев даже задуматься, я заползаю обратно и закрываюсь вереском. По привычке тяну пальцы в рот, но осекаюсь — руки у меня грязнючие. Даже в глупой привычке жевать пальцы мне отказано!
Не в силах терпеть бездействие, я решаю пожевать сушёных ягод миссис Макларен. Лепешки и пару ещё не раскрытых кульков, решаю пока приберечь.
Не должен, не должен я сейчас возвращаться. Этим я рискую не только собственной шкурой, но и Дэви, и добрыми хозяевами Макларенами. Мысль о том, что мне придется провести вот так целый день, вызывает желание завыть.
Увы, я и провожу ещё много часов, ворочаясь в клубке беспокойных дум. Пару раз я задремываю, чутко и поверхностно, вскоре выныривая назад. Это не приносит мне ни сил, ни успокоения. Я лежу, барахтаясь между событиями предыдущих дней и мыслью о доме, где лежит мой возлюбленный. В дрëме мне виделся Дэви, то живой и радостный, ловящий форель в ручье и крепко обнимающий меня в пещере; то больной и бледный, едва волочащий ноги по грязи и мешком лежащий в чужой постели.
Я прокручиваю в голове каждое слово, что сказал, каждый жест, что могу вспомнить. Ищу точку, где свернул не туда, и не нахожу её. Кажется, в это «не туда» вело просто все и сразу.
И какой неожиданностью обернулось для меня то, что он пытался признаться мне в любви! Я уже и не ждал от Дэви былого расположения, особенно после того, как он не захотел после происшествия у Клуни меня простить. Каким жестоким и черствым казался он мне! Ведь легко было обнимать и целовать Алана Брека, пока мы в Коринаки были сытые, выспавшиеся и довольные. Попробуй не захотеть сбежать от меня, когда за спиной и впереди только дикая тяжелая дорога, когда мы грязные и голодные, а Алан строгий и настороженный, и ему самому не до любви. А Дэви не сбежал, не смотря на дождь и боль следовал за мной, стиснув зубы, чтобы потом на смертном одре умолять о поцелуе. А я, дурак, думал, что он охладел совсем! Теперь вот, видно, и охладеет, раз я собственное счастье сдуру уничтожил и собственными руками убил.
Так я и бичую себя весь день, перемежая это с воспоминаниями и мечтаниями о Дэви. Я думаю о том, как воротился бы и расцеловал его, расчесал бы спутанный хвост. Собрал губами слезы. Он бы быстро поправился, и я сидел бы с ним ночами, держась за руки и целуясь. Я пел бы ему песни... При мысли о песне, меня осеняет восхитительная мысль спеть самому себе, чтоб было не так муторно. Мысленно конечно. Но стоит мне лишь представить себе мелодию, как горячая влага застилает глаза. Музыка всегда вытаскивала из моей души самое глубинное, и сейчас выжала оттуда запрятавшиеся в дальний уголок слезы. Я вспоминаю песню, самую первую, что придумал для Дэви, и каждое слово, каждая нота острием ножа ранит моё бедное сердце.
Я смотрю на себя со стороны и становится тошно. В свои без двух лет тридцать, я, видно, ещё более ребячливый и нелепый, чем мой юный Дэви. Плакать от любви к равнинному мальчишке-вигу, как может отпрыск рода Стюартов до такого опуститься! Я прикрываю ладонью глаза и вздыхаю. Я знал, что любовь однажды загонит меня или в лапы к англичанам, или сразу в могилу.
Я мысленно грызу себя и ласкаю его, пока не вижу сквозь ветки, что начинает смеркаться. Сердце у меня екает, ведь скоро можно попробовать наведаться к Макларенам. Я нетерпеливо выжидаю, пока солнце ещё глубже утонет за горы, и наконец, вылезаю из убежища.