Work Text:
Генерал небрежным жестом отослал писаря, и у Мишеля внутри всё как заледенело. Они остались наедине; генерал склонил голову набок, вздохнул так, будто ему самому не слишком хотелось здесь находиться, и наконец проговорил:
— У нас есть ещё несколько вопросов.
— Отчего вы тогда не прислали мне опросные листы, чтобы я мог обдумать ответы? — спросил Мишель, стараясь не выдавать в голосе дрожи. — И к чему отослали писаря?
— Здесь спрашиваю я, господин подпоручик, — заметил генерал, но без особенного раздражения или угрозы — скорее со скукой. — Вопросы, которые мы хотели бы задать, чересчур деликатны, чтобы предавать их бумаге. К тому же, вряд ли ваши ответы переменят особенно положение ваше или Муравьёва.
Мишель прикусил губу; у него появились подозрения о природе этих вопросов.
— Вы хотите узнать, — осведомился он как можно более равнодушно, — о том, какие отношения связывают меня и Сергея Муравьёва?
— Совершенно верно, — кивнул генерал. — Уверен, вам есть о чём рассказать.
Мишель вскинул голову и сказал с удивившей его самого дерзостью:
— Не думаю, что мне есть что ответить.
— Разве? — делано удивился генерал, и Мишель закусил губу. «Он всё знает, — подумал он в ужасе. — Но откуда? Не мог же Серёжа рассказать, он никогда бы…»
— Нас с Муравьёвым связывает дружба, — повторил Мишель упрямо; добавил через силу, — и ничего более.
— Полноте упрямиться, Михаил Павлович, — хмыкнул генерал совершенно по-отцовски, и Мишеля передёрнуло, — об вашей связи нам известно. Скажите только, кто это начал — вы или он?
— Он выказал мне участие, и мы подружились, — повторил Мишель собственные слова, как заученные. Облизнул губы и добавил:
— Услуги, кои он мне…
— Вас видели, господин подпоручик, — перебил его генерал в некотором раздражении. — Ваши товарищи выдали вас, о вашей связи всем было известно. Не отпирайтесь, вас уже не накажут сверх того, что вам предназначено.
Мысль Мишеля работала лихорадочно; он каждый раз старался выхватить из таких оговорок как можно более — казнят? Помилуют? Сошлют в Сибирь, на каторгу, на рудники? Наказание за мужеложство было унизительно, но вряд ли страшнее того, что полагалось им за злоумышления против царской фамилии.
— Так что же, Михаил Павлович? Вы его, или он вас склонил к греху? — продолжил генерал нетерпеливо. Мишель закусил губу; что бы сделал Серёжа? Что Серёжа сделал, если его об этом уже спрашивали — отказался говорить или сказал правду?
Решившись, он медленно покачал головой. Генерал нахмурился:
— Что вы…
— Ни он меня, ни я его.
— Как это понимать?
Мишель облизнул пересохшие губы.
— То, что мы делали — не грех, — сказал он твёрдо. — Не распутство, а продолжение нашей сердечной привязанности; выражение любви, если вам будет угодно. Но какое это отношение имеет к делам Общества? Разве вам недостаточно знать, чего мы хотели и на что не были согласны?
Он ожидал чего угодно после такой дерзости и замер, затаился, как напроказивший мальчишка, уже понимающий, что наказание неотвратимо. Но генерал, к его глубочайшему изумлению, взялся отвечать в свой черёд.
— Государя императора волнует, так сказать, моральный портрет заговорщиков, — сказал он наконец, покрутив немного усы. — Занимались ли вы, — он сделал паузу и выговорил с усилием, — содомиею до встречи с Муравьёвым?
Мишель поморщился. Ночи, которые они с Серёжей проводили вместе, принадлежали совсем другому времени, и он старался не вспоминать о них чересчур часто, чтобы не измарать страданием нынешних дней. К тому же, он даже не думал называть это содомией: они любили друг друга и стремились соединиться, познать друг друга как можно полнее — разве это грешно?
Он и думать забыл о том, как боялся переступить эту черту; сейчас в нём осталась только твёрдая, совершенная уверенность в своей правоте, передавшаяся ему от Серёжи.
И в последнюю ночь, когда они сидели рядом, разделённые стеной, и Мишель, полгода не слышавший Серёжиного голоса, то и дело сглатывал накатывающие слёзы, он рассказал об этом: что у него спрашивали об их связи и что он не признал вины. Он признавал вину много, много раз с этого злосчастного января: соглашался, что всё это было лишь заблуждение, выдавал тех, кто казался ему не чересчур важным, и повторял одну и ту же мысль всякий раз, когда его спрашивали о Серёже: это не он меня, а я его во всё преступное ввергнул. Но здесь — здесь он не в силах был кивнуть и согласиться, потому что чувствовал, что уничтожил бы этим последнее, что у него осталось. Он коснулся шеи, образка, который вышила кузина, и до боли сжал пальцы.
Серёжа молчал какое-то время, когда Мишель, то и дело сбиваясь, рассказал ему всё и умолк.
— Хорошо, — только и сказал он, и в его голосе Мишель, чуткий к его настроению, услышал улыбку.
Они проговорили до рассвета.