Work Text:
For the heart I once had
I believe and foresee
Everything I could ever be
(ц)
в последний год старшей школы на чонуна сваливается столько откровений, что за каждое "у тебя всё в порядке?" впору пиздить ногами, не дожидаясь окончания фразы. во-первых, капитан баскетбольной команды снова не он и, в таком случае, баскетбол в выпускном классе не имеет смысла. во-вторых, вонхёк влюбился в очередную крашеную дуру и теперь не лучший друг, а сопливая романтическая херня. в-третьих, количеством экзаменов, тестов и связанной с этим головной и прочей боли пугают с первой же учебной недели.
- вот как ты будешь совмещать свиданки и подготовку? - спрашивает джехак, серьёзный, как будто лично ответственен за чужой уровень знаний. - одной рукой сиську мнёшь, а другой конспект строчишь?
- сисек, между прочим, две, - капитанствует вонхёк, - такие мягонькие...
и тут же уходит в астрал. хочется ёбнуть ему профилактического леща, но всё равно ж не поможет.
- зырь, у меня тоже две и мягонькие, - гиенит санхён. реально поигрывает грудными мышцами, которые у него - тоже реально - сплошь жир и мясо. - но полапать не дам!
это не смешно, но чонун всё равно по привычке хмыкает. тупые шуточки на то и тупые, не первый год в одном классе всей компанией. интересно, что сказала бы эта компания, если бы увидела его метку - даже произносить это слово мысленно вызывает неприятную волну по телу - потому что итоговое откровение выглядит как следы от когтей, или как образец примитивного искусства (или как иероглиф “ван”, если следовать общепринятой терминологии и очевидной форме чёрт, украшающих теперь его грудь точно в том месте, где ключичные кости сходятся под углом и под горлом) и ведёт к достаточно непредсказуемым последствиям, чтобы чонун заранее это всё ненавидел.
однажды, когда они вчетвером обсуждали, что наступит день и каждый из них будет отмечен своим если не призванием, то основополагающей склонностью, чонун сказал, что предпочёл бы остаться немеченым (вонхёк тут же очень искренне ужаснулся), чтобы никто не указывал ему, что делать со своей жизнью. что какая-то генетическая штука может определять, как ему выглядеть, но не может определять его характер и личные предпочтения, чего бы там по этому поводу не вещали труды многочисленных великих умов. не то чтобы его не поняли, но остаться без своего знака всё равно что расписаться в полной бездарности. джехак ещё так сочувствующе поглядел, что чонуну и ему захотелось немедленно ёбнуть - остановило только то, что таких, как джехак, лучше всё-таки не трогать.
метки, по мнению чонуна, самое натуральное отстойное говно. бич человечества и ненужный атавизм, который возводит детерминированность направляющей линии высших приматов в неприемлемо абсолютную степень. последнее утверждение чонун услышал по телеку в бесконечных, как мыльная опера, дебатах между противниками и поклонниками этого эволюционного выверта и почему-то запомнил накрепко. будто кто-то взял и научно сформулировал то, что у него звучит как “ёбаная срань”. впрочем, ёбаной срани в жизни хватает и без меток, к тому же в класс как раз заходит один из представителей хомо вульгарис и этим отвлекает чонуна от безрадостных размышлений о собственном будущем.
- кто к нам пришёл, - елейным голосом тянет чонун.
по классу проносится шумок, юнха молча выставляет в его сторону средний палец. в последнее время он почти не появлялся на занятиях и чонун бы решил, что он опять во что-то вляпался или кого-то избегает, но додумать эту мысль не получается - новоявленная метка тревожит, сбивая с привычного настроя.
- что-то ты сегодня неразговорчивый, - в ответ на средний палец чонун выставляет ногу в проход между партами и раздражённо цыкает - в последний момент юнха уворачивается от подножки. а было бы смешно, блин.
- иди на хуй, - тут же крысится юнха. - нормальный разговор?
- оборзел вконец? - всё так же елейно спрашивает чонун.
юнха вместо ответа направляется к своей парте, чонун пинает его по тощей заднице (на светлых форменных брюках остаётся чёткий земельный отпечаток подошвы его кроссовка) и уже в следующую секунду они сцепляются, тянут друг друга за отвороты рубашек с такой силой, что слышен треск рвущейся ткани.
- сучка бесячая, - сквозь зубы цедит чонун. ему просто-таки необходимо выпустить пар. - хули вылупился?
- от сучки слышу, - возвращает юнха. глаза у него как у наркомана, сплошь чернота зрачка и ни намёка на радужку. - чё, за просмотр теперь деньги берёшь?
- если б и брал, тебе б не хватило.
- если б ты брал, то только за щеку.
- о, сэмпай, покажи мастер-класс?
чтобы ударить, нужно отцепиться от чужой рубашки, они делают это одновременно и отводят каждый руку для удара. к неудовольствию чонуна, на этом всё и заканчивается, потому что в класс заходит учитель, староста несколько истерично призывает к порядку, и градус напряжённости не спадает, но приобретает характер отложенного возмездия. юнха, как всегда, первым отводит взгляд, отворачивается, шумно падает за свою парту, тут же демонстративно укладываясь спать на сложенные крестом руки. вонхёк уже через минуту с начала урока оборачивается к чонуну и делает большие глаза.
- чувак, это выглядело так, будто ещё секунда и вы поцелуетесь.
- я тебе пидор что ли?! - возмущённым шёпотом рявкает чонун. - ты чё несёшь?!
- пидорство заразно, - вбрасывает со своего места санхён. - а может, вы родственные пидоры?
- это тебе грипп что ли, - возражает с другой стороны джехак, - воздушно-капельный. нет, они просто дауны.
- орально-генитальный. пидоры.
- да бля!
вот только успокоился и согласовал с самим собой проучение юнхи на послеобеденное время, так некоторым надо своё мнение высказать.
- ты нетолерантное говно, - с удивительной нежностью в голосе говорит вонхёк, - но мамой клянусь, ещё секунда и у вас бы всё ебануло.
- я тебе сейчас ебану, - мрачно обещает чонун. - отвали и мечтай про сиськи дальше.
учитель призывает их к порядку, мотивируя предстоящими тестами и объёмами материала, который нужно будет охватить в ближайшее время.
конечно, в свете новых событий чонуну не до тестов. тесты можно пересдать, а что можно сделать с меткой, которая 1) в таком месте, что долго скрывать, учитывая наступающее лето, не получится; и 2) это “ван”, знак настолько же редкий, насколько и невозможный в случае чонуна. к нему такое вообще не должно иметь никакого отношения, может, поэтому в наличие “вана” на собственной груди верится с таким трудом. ведь кем бы ты сам себя не считал, насколько бы сильно верил или не верил в систему меток и силу соулмейтов, “ван” словно выносит тебя за скобки даже этого, не то что нормальной жизни. по крайней мере, именно так чонун это всё себе представляет. он знает про “ван” немного, как и все - то ли убийцы, то ли наёмники; то ли вымерли, то ли скрываются; то ли пугают собой намеренно, то ли всё это правда - но точно так же всем известно, что “ван” из тех знаков, что проявляются исключительно внутри своего клана. в родословной чонуна, между прочим, нет никаких предпосылок к подобным связям.
вообще, меченых - нормальных, с нормальными метками, не вызывающими таких вот вопросов, - большинство в мире, тогда как те, кого не коснулся никакой знак, не то чтобы неполноценные, конечно, обычные люди, но отношение к ним на порядок снисходительнее. некоторые вобще считают, что человек без метки пустая трата биологического материала. такие, например, его дед с бабкой - уважаемые чуть ли не всеми жителями города, известные в столице, мирового уровня специалисты в генетике и отвратительного характера люди по жизни. зато родители относятся к этой теме намного проще и сошлись без всякой помощи меток, у его матери, например, знак проявился только после рождения чонуна. какого хера тогда природа решила отыграться именно на нём, да ещё и вот так?! эти мысли, от которых полшага до позорного, панического ужаса, подогревают и без того бурлящие внутри злость и раздражение, и когда приходит время вылавливать юнху после школы и разговаривать по душам, чонун не экономит силы. может, малость и перебарщивает, но всё равно это не его проблемы, нехрен быть таким слабаком.
*
дома чонун первым делом (после ужина и обязательных нравоучений про будущее, перспективы и ответственность) идёт в кабинет отца и вытаскивает огромную, едва ли не с полметра по высоте, родословную книгу. их семейное древо прослеживается аж до позапрошлого века и для каждого предка скрупулёзно собраны все сведения, что только можно было найти. естественно, наличие меток указывается в первую очередь, там же, где имя, возраст и группа крови. по отцовской линии прослеживается явная склонность к естественным наукам - сплошь врачи да биологи разных сортов. со стороны матери разнообразия больше, но и там меченых процентов семьдесят, остальные либо прожили пустышками, закончив в одиночестве, либо поумирали в попытках проявить метку своими силами. чонуну это кажется дикостью - добровольно хотеть себе эту хрень, да нахуй такое счастье, он бы прекрасно прожил без всяких знаков и если это означает оставаться одному, то и супер! он согласен! однако, несмотря на неприятие темы, он внимательно читает про всех этих дядюшек, тётушек, племянников, которых никогда не видел, прадедушек и прапрабабушек, которых никогда не увидит, и логично, что нигде, ни разу не мелькает чёртов росчерк когтей, никто не отмечен “ваном”. так откуда?
“го тусить”, катокает телефон, высвечивая череду сообщений от вонхёка, “я мял сиськи!”, “надо пивка”, “мяяягонькие”...
у чувака словесный понос, а он даже не лечится.
“заходи”, пишет чонун - вонхёк живёт чуть ли не в соседнем доме, ему всё равно по пути - и аккуратно убирает родословную обратно в книжный шкаф, за стекло. в своей комнате он опять зависает перед зеркалом, уставившись на отражение, и с минуту трёт метку пальцами в дурацкой надежде, что она исчезнет, окажется какой-то глупой шуткой. ничего, естественно, не исчезает.
- ты какой-то бешеный, бро, - осуждает вонхёк прямо с ходу, едва только пиво открыли. - спермотоксикоз?
- нахватался умных слов? - огрызается чонун.
на улице холодно, ветер пробирает сквозь куртку и одетую под неё водолазку и вот лучше бы они затусовали дома.
- обновочка? - не к месту проницательный вонхёк кивает на высокое горло водолазки. - ты ж такое терпеть не можешь.
- да мать настаивала, спорить себе дороже, - отмахивается чонун. - ну чего там с сиськами у тебя, колись.
если вонхёк и понимает, что это банальный перевод темы, то ничем не выказывает.
- сиськи - огонь! - он мечтательно жмурится, так явно представляя их, что чонун даже мотает головой - вот это сила воображения. - правда, приходится им домашку по английскому делать, но оно того стоит.
чонун, не сдержавшись, ржёт.
- как твою тёлку зовут-то?
- сонён? - вонхёк чешет в затылке. - сомин? сонхи?
- дебил, - снова фыркает чонун.
- тебе бы, между прочим, тоже сиськи нормальные пожамкать не помешает, - обиженно (на самом деле нет) говорит вонхёк. - на людей бросаешься уже средь бела дня.
- да забей, - обсуждать свои бесячки чонуну сейчас не хочется. - чё такого-то.
вонхёк уже открывает рот, чтобы возразить, но то ли пиво такое вкусное, то ли снова сиськи застилают ему внутренний взор - молчит. спустя минуту тишины чонун косится на него, готовый вбросить очередную шуточку, но вонхёк смотрит в сторону и чонун машинально переводит взгляд туда же.
собственно, когда-то они с юнхой именно так и познакомились - чонун возвращался с секции, в переулке возле его дома кучка стрёмных пацанов пиздила ещё более стрёмного пацана, спустя неделю в их класс пришёл новенький (тот самый стрёмный пацан, он же но юнха, не очень-то приятно познакомиться), и не отпиздить его снова оказалось невыполнимой задачей, поскольку юнха не стремился влиться в коллектив, дерзил и выглядел на полное отъебись. чонун тогда почему-то решил, что это вызов ему лично - может, потому, что первая встреча была чуть ли не у него во дворе, может, потому, что в классе юнха демонстративно старался его не замечать - и использовал любую возможность, чтобы доебаться. то, что он видит сейчас, не сильно отличается - юнха регулярно приходит избитым или не приходит вовсе, пропуская несколько дней занятий и являясь потом с россыпью пластырей и радугой синяков, и чонунова заслуга в этом тоже есть. сам чонун цепляется к нему по мелочи, со скуки, от неведомых закидонов подсознания, чаще выдумывая миллион причин, нежели имея хоть одну действительно стоящую, и, конечно, в разгар месилова они могут проехаться друг по другу не только кулаками, обозвать и всё, что угодно. поэтому ничто не ново, ни пинки, прилетающие юнхе по рёбрам, ни упоминания его семейных подробностей. чонун, неожиданно для себя, чувствует волну отвращения к нападающим. он счастливчик, у него семья нормальная, из приличного (выше среднего, ниже элитного) класса - отец уважаемый врач, мать ведёт дом и заседает в паре благотворительных комитетов, младший брат в пяти кружках состоит, в отличие от него-старшего, который умудрился просрать единственный, где хоть как-то мог себя проявить. у юнхи же всё по классике, каждый раз смешно как вспоминаешь. отец пьёт, мать неизвестно где, из остальных родственников только бабка под девяносто с таким же старым котом, где-то на окраине города. чонун знает это всё, подглядел как-то в личном деле, пока заменял заболевшего старосту, но ему плевать - в том смысле, что будь юнха сыном хоть мэра, хоть бомжа, хоть кого, он бы всё равно до него доёбывался. подумаешь, не свезло с родителями, это не делает юнху хуже или лучше прочих, не делает кем-то особенным (на что в голове голосом вонхёка мерзит закономерный вопрос “а что же тогда делает юнху особенным”, но чонун уже который год успешно его игнорирует). но вот эти парни бьют именно и только за то, что отец - опустился, что мать - сбежала, что сам юнха ни на что, кроме как быть отпизженным любым отбросом, не годен.
- а ну повтори, - доносится сбитый голос, - слышь ты, сука!
их всё равно больше, да и разворот плеч внушает уважение, даром что мозгами обделены, а юнха один и после сегодняшней стычки с чонуном.
- может, в полицию позвоним? - негромко спрашивает вонхёк.
полиция с недавних пор вызывает у чонуна смутную тревогу.
- нахуя, - он отворачивается, в два глотка приканчивает своё пиво. - тебе больше всех надо, что ли?
он не собирается вмешиваться, пусть даже и понимает, что если бы он не задирал юнху сегодня, то из этой драки тот мог бы выйти если не победителем, что маловероятно, то хотя бы на своих двоих.
- мне - нет, - очень многозначительно говорит вонхёк.
- вот и заебись, - так же многозначительно заканчивает потенциальный спор чонун. - пошли затусим в тепло, ебучий ветер достал уже.
ночью, не в состоянии заснуть, чонун гуглит про “ван” и читает всё, что выносит ссылками - не так уж и много, хотя, учитывая специфику, тошно даже от того, что есть. информацию по меткам преподают с начальной школы, сначала в очень общей форме, потом форма обрастает деталями одновременно с тем, как человек растёт и набирается знаний о мире. в старшей школе по этой теме у них дважды зачёт и один чонун уже сдал на отлично. он знает, что метки проявляются не сразу и не у всех, что они несут в себе истинное предназначение человека и, независимо от него, всегда притягивают друг к другу тех, кому суждено быть вместе. что они проявляются до двадцати, редко до тридцати лет, что сопротивляться метке можно, но это такая же хреновая идея, как и пытаться вызвать её самостоятельно либо заглушить существующую другой или стереть. самих меток очень много, подсчёт и классификация ведутся постоянно, но все они так или иначе являются вариациями основных, означающих торговлю, войну, медицину, управление, религию и науку. из общей картины выбиваются только те, что называют вырождающимися - метки, носителей которых становится всё меньше, а сила, которую несёт в себе такой знак, оставшийся единственным в своём роде, становится всё больше. их всегда отслеживают, что не очень сложно, поскольку клановость многих семейств очень облегчает учёт и возможный диапазон поисков, и количество слухов вокруг них всегда несопоставимо с реальным положением дел. “ван” в их числе стоит на первом месте по степени опасности; убийцы, чей дар отличается даже от меченых войной, потому что семейство войны велико и богато на представителей и, конечно, имеет своих убийц, вполне законных, оказаться в числе которых достаточно почётно.
раньше, когда чонуну попадались сомнительные, а то и очевидно взятые с потолка соображения про разные метки, он только скептически хмыкал. в его-то семье сплошь врачи да учёные, скукота, конечно, но если избежать знака не удастся, то хоть при деньгах будет. а если никакого знака не вылезет и к тридцати - так вообще заебись, живи как хочешь, делай что хочешь, потому что будешь официально признан бесконтактным. но про специфические метки в обычной школе рассказывают не много. “ван”, читает чонун на сомнительном сайте goemulsungbae.kr - особый знак, объединяющий две ветви внутри одного старинного, почти вымещенного с территории кореи клана, принципиально различающиеся функциями носителя. “ван”, читает он на другом, не менее сомнительном форуме любителей оккультного, это метка чудовищ и тех, кто на них охотится, но чтобы понять, кто же именно ты, нужно провести множество ритуалов чуть ли не до принесения в жертву младенцев и купания в крови девственниц. чудовищ, читает он на чьей-то страничке в фейсбуке, не существует, это всё придумали меченые “ваном”, чтобы оправдать наличие насильственных склонностей, потому что все они - убийцы, наёмники и антисоциальные элементы, засоряющие общество. на официальном сайте правительства краткая выжимка по особо значимым меткам говорит лишь о том, что “ван” - один из древнейших, но стабильно исчезающих знаков, что это действительно клановая метка, подразумевающая преемственность и наследственность, и что более подробная информация выдаётся исключительно по запросу по достижении двадцати одного года либо при поручительстве двух взрослых.
- срань, - бесится чонун. - ну блять, за что?!
по-хорошему, надо идти к родителям и будь что будет, не выгонят же его из дома, в самом деле, но чонуну страшно. сколько правды в том, что пишут в сети? почему вся информация такая закрытая? может, кто-то из его предков, неучтённый родословной или сумевший скрыть метку, действительно был чудовищем (что вообще имеется ввиду под этим словом - супер-убийца? оборотень? вампир? помесь динозавра с терминатором?) и теперь - не спасибо, блять, большое - чонун тоже станет таким же? скандала в любом случае не избежать, мать расстроится, отец рассердится. нахуя вот всё это надо...
срань, повторяет чонун как мантру, ворочаясь и тщетно пытаясь уснуть, потом скажу когда-нибудь.
*
целая неделя проходит в привычном режиме учёба-друзья-домашка-интернеты-спать, прежде чем всё валится к чертям. весна в полном разгаре, до первых тестов всего ничего и все старшие классы гоняют то на курсы, то на семинары, в том числе и по меткам, возможным соулмейтам и потенциальным предназначениям. чонун не замечает в себе каких-то критических изменений или внезапной тяги к незнакомым людям, и если не думать о том, что у него за метка, какого она может подсунуть ему соулмейта и каким может быть его предназначение, то очень даже можно жить. тем более что каждое утро чонун лепит на неё свежий пластырь телесного цвета и никто пока ничего не просёк.
- что это с тобой? - джехак тычет пальцем ему в грудину чуть пониже ключичной ямки.
проёб случается на физкультуре, которой и занятий-то ни о чём в этом семестре, и переодевался чонун всегда заранее, дома, а тут проспал и футболку сунул на автомате в сумку.
- ничего, - огрызается чонун.
- комарик покусал? - ржёт санхён, которому немедленно нужно сунуться туда же, куда и джехаку. остальные мальчишки подхватывают волну смешками, то и дело бросая на чонуна насмешливые взгляды. - ой ну не жмись.
- отвали.
они не такие близкие друзья, как с вонхёком, но всё-таки частенько зависают вместе - добродушный и лёгкий на подъём вонхёк; большой, как и все потомственные торгаши, санхён; молчаливый и немного криповый джехак (с пяти, как он утверждает, лет сверкающий меткой проповедника на левом плече) и чонун - то у него дома, то в клубе, куда пускают до восемнадцати и в основном по знакомству с тем же санхёном, чья семья держит сеть ресторанов и наверняка не ограничивается только ими. но это не значит, что у кого-то из них есть право лезть к нему и чего-то там требовать.
- чонуна, ты чё дерзкий такой, - притворно удивляется санхён, - мы же просто спросили?
- эй, - вклинивается вонхёк, - мы опоздаем.
- от.ва.ли. - по слогам повторяет чонун. нервы у него натянуты до предела. - да бля, хули ты прикопался?!
фоном он ловит взгляд юнхи - будто занозу ссаживает в висок, неприятное ощущение. хочется рявкнуть “хули пялишься”, но в этот момент вонхёк тянет его за край до сих пор не одетой футболки в сторону выхода, в раздевалку с нотациями (сколько можно вас ждать) заглядывает физрук, чонун дёргается от всех сразу и в этом бардаке санхён цепляет с него пластырь и с довольным видом лыбится. недолго, правда.
- это чё... - неуверенно спрашивает он.
- ничего! - уже орёт чонун, чувствуя, как холодеют ладони. как на него все смотрят. как метка, будто живая, под этими взглядами пускает в него корни. - это - ничего! ясно?!
он рывком натягивает футболку (вонхёк, кажется, так и остаётся стоять с открытым ртом), толкает санхёна плечом (у того лицо чисто как у дауна) и под враз посерьёзневшим взглядом учителя шпарит на стадион.
слухи распространяются буквально со скоростью света. ещё с утра с ним все здоровались, звали на какие-то тусы, просили списать домашку или занять пару тысяч до каникул, а в обед уже косятся так, будто у него выросла ещё одна голова или все его родственники оказались серийными маньяками. одноклассники перешёптываются на переменах, резко смолкая при виде чонуна и отходя в сторону, другие ученики из их старшей параллели держат дистанцию с презрительно-опасливым оглядом, а завуч вызывает его отца прямо с рабочего совещания и это просто пиздец. пиздец-пиздец-пиздец, стучит в голове у чонуна, ёбаная срань. даже вонхёк смотрит странно - а уж он-то мог бы понять, что значит стать вдруг не таким, как все. у завуча с отцом разговор длится минут десять, потом чонуна приглашают к ним в кабинет и чудесная новость, что он больше не может учиться в этой школе (в любой школе), потому что представляет потенциальную опасность для других детей (и потому что вы, господин ли, при всём уважении, не указывали в документах, что имеете отношение к подобному клану) оглушает его похлеще пощёчины. чонун ждёт, что отец скажет “мы не имеем” или “произошла ошибка давайте её исправим и всё забудем”, но ничего подобного не звучит, хотя в какой-то момент чонуну кажется, что отец в шаге от того, чтобы просто от него отказаться.
дома ситуация раскачивается ещё сильней. родители запираются в спальне и до чонуна доносятся только обрывки их разговора на повышенных тонах.
“этого не должно было...“
“нам обещали...“
“плохая наследственность....“
“а если младший...“
“что скажут...“
чонун чувствует, что ещё немного и сломает себе челюсть - с такой силой он сжимает зубы, прислушиваясь. как всегда, все озабочены тем, чтобы выглядеть прилично в чужих глазах, а на него насрать. решение осеняет его жестокой очевидностью - валить отсюда нахер. перекантоваться пару дней в каком-нибудь дешёвом хостеле, потом в столицу, оттуда билет в любую страну евросоюза, там редкие метки ценят, он читал. или в японию, где “ван” едва ли не императорский знак, ну или что-то такое, значимое. чтобы собраться ему, на волне обиды и адреналина, хватает пятнадцати минут - кинуть в рюкзак айди, зарядник, скрученную в тощий рулончик заначку (не очень много, но есть деньги на карте), пару футболок и носков. то, что снаружи уже практически лето, означает, что можно не брать много тёплых вещей, и чонун с мстительным удовлетворением запихивает осточертевшую водолазку поглубже в шкаф. смотрит на экран телефона - ни одного пропущенного, ни одной смс, никаких катоковых сообщений.
свободных хостелов, оказывается, нет, потому что туристический сезон как раз набирает обороты. после нескольких часов разъездов и переговоров в мессенджерах удаётся договориться со съёмной комнатой в незнакомых ебенях на ближайшую ночь. вытертый линолеум, микроплита с одной конфоркой, холодильника нет, зато целых два вентилятора, но чонун, воспитанный в приличных санитарных условиях, не рискует там даже присесть на край матраса, а когда через некоторое время приходят так называемые соседи, то и вообще предпочитает сбежать на улицу, это кажется безопаснее. денег жалко, но себя ещё жальче.
ночной город красив особенной, ни на что не похожей красотой ярких огней, гулкой музыки, клубов и баров. в обычное время чонуну уже захотелось бы стать частью этого, вызвонить вонхёка или даже кого-то из хёнов, зависнуть в клубе, чтобы танцпол отдавил ему ноги и отбил уши, познакомиться с девочкой - чисто на раз, серьёзные отношения отстой и даже не рассматриваются. сейчас же хочется забиться в укромный уголок и тупо выдохнуть, переварить этот чумной день, за который произошло столько всего, что в голове не укладывается. как быстро дома поймут, что он сбежал? сразу ли школа сообщит в соответствующие органы или предоставит эту неприятную обязанность семье? на него теперь будут охотиться? а потом что, убьют? засадят в какую-нибудь тюрьму только потому, что на нём вылез знак, к которому он не имеет ни малейшего отношения?
он покупает банку холодного кофе, шатается по незнакомым улицам и ловит себя на мысли, что с какого-то неуловимого момента начал воспринимать мир немного иначе. линии резче, фигуры рельефней, запахи остры и насыщены, будто концентрат, чёткие звуки вездесущего рэпа, несущегося из каждой второй машины, раскрываются вдруг в обертоны и мелодики, которых без идеального слуха и многих лет обучения там днём с огнём не найдёшь. метка, прикрытая футболкой и новым пластырем, ведёт себя будто живая, вгрызается в грудь всё глубже и глубже и от всех этих новых ощущений то кроет паникой, то разбирает мутной, не имеющей конкретной цели злостью.
- эй пацан, смотри, куда идёшь!
грубый голос вырывает чонуна из этого состояния, но липкие нити страха тут же затягивают обратно.
- сорян, - на всякий случай извиняется он, хотя в чём проблема - никого не толкал, ничего не ломал.
- сорян! не, ты слышал?!
у парней перед ним смутно знакомые не лица даже, а прикиды, позы, интонации. чонун точно их видел раньше. он оглядывается и осознаёт, что забрёл хрен знает куда, что его, наверное, сейчас ограбят и что извиняться, в общем-то, и правда не стоило.
- а чё такое? - он пытается включить режим быдла, который отлично прокатывает, например, с юнхой или с младшеклассниками, но получается скорее виновато, чем вызывающе. - я ж ничего не сделал.
- а тебе и не надо, - ржёт второй. - уж больно мордаха смазливая, боссу понравится.
чонун успевает добежать до поворота, прежде чем его за шкирку впечатывают в угол дома, а потом и в асфальт. на драку это мало похоже, зато теперь он отлично понимает, как чувствуют себя некоторые лузеры. пока его стараются не бить по лицу (смазливое, надо же, пидору какому-то приглянулся) и в целом лупят достаточно щадяще - ещё есть шанс. чонун вспоминает наконец, где мог их видеть, во рту становится кисло от медного привкуса крови - это те самые, что не так давно били юнху, пока они с вонхёком старательно смотрели в другую сторону. злость - на них, на мир, на себя самого - окатывает тяжёлой волной.
- а это что у нас такое, - одни руки крепко держат его сзади, другие оттягивают ворот футболки, - меченый уже, что ли?
сердце частит так, что трудно дышать.
- глянь, что там? может, ещё и подзаработаем.
дальше чонун не помнит.
*
когда вонхёк, почти пять лет назад, только приехал в корею из далёкой бразилии, он чонуну совершенно не понравился. пухлые щёки, дурацкий акцент - родился-то он здесь, но когда ему было года полтора его мать второй раз вышла замуж, благополучно укатила с новым мужем и маленьким вонхёком за океан и до двенадцати вонхёк жил в окружении местных менинос и менинас - ничего не знает, ничего не умеет. знакомство завязывалось постепенно, сначала умеренно соседское, потом подружились матери, потом вонхёк, спустя полгода адаптации, всё-таки пошёл в школу и, конечно же, немедленно словил издёвок и за свой совершенно неспортивный, валенковатый вид, и за свой чудной говор, а чонун немедленно решил, что так не пойдёт, потому что на самом деле вонхёк - смешной и очень добрый, а чморить за такое как-то не спортивно. в средней школе он дрался из-за него столько раз, что сбился со счёта, в старшей к вонхёку уже никто не лез. они делились домашкой, карманными деньгами, едой и шмотками (пока чонун не перерос его на голову) и, пожалуй, вонхёк был единственным человеком на свете, к которому чонун мог бы обратиться за помощью. и он бы, может, так и сделал, если бы не то выражение лица, с каким вонхёк стоял в школьном коридоре, пока чонун вслед за завучем шёл в директорский кабинет как на казнь.
- блять, - язык во рту еле ворочается, и чонун хотел бы сесть, но почему-то продолжает лежать на холодном и жёстком.
- не дёргайся.
голос - резкий, с надсадной хрипотцой - точно не вонхёка, а ведь чонун собирался предъявить вонхёку за его подлое кидалово, и рассказать что-то очень важное.
- нехило тебя отделали, - голос становится то ближе, то дальше, пробирается под кожу и чонун совершенно точно его знает, но никак не может сосредоточиться и узнать уже окончательно. - сейчас.
на самой периферии сознания маячит ощущение чего-то страшного, чего чонун очень боялся и от чего бежал, но, очевидно, убежал не очень-то далеко. окружающий мир медленно возвращается в его восприятие - там ездят машины, улицы полны гуляющим народом, смех, музыка, запах тины с реки и тяжёлый, с металлическим привкусом, от земли. его лица осторожно касается влажная салфетка, обтирая скулы и лоб и вынуждая поморщиться, потому что эти места сразу же начинают саднить. интересно, что же всё-таки..
- пей, - одной рукой ему приподнимают голову, другая подносит к его рту бутылку воды. - только медленно, блеванёшь - сам прибью.
чонун делает три прекрасных, целебных, потрясающих глотка - и с памяти будто срывает защитный слой. “ван” между ключиц, разговор в кабинете директора, испуганные лица одноклассников и друзей, побег из дома, драка. юнха!
- ты откуда здесь? - сипло спрашивает чонун, умудряясь всё-таки сесть и тут же чуть не взвыть от боли. - хули надо тебе?
юнха смотрит на него, сердито зыркая из-под кепки.
- спасибо тебе, но юнха, что помог мне не сдохнуть, - передразнивает он очень похоже, - век благодарен буду, что бы я без тебя делал.
- чего...
- заткнись и вставай. - сердится юнха как-то неправильно, вроде злой, а вроде за руку чонуна в стоячее положение очень аккуратно тащит. - сдохнуть-то теперь всегда успеешь.
чонуну приходится опереться на него всем весом, чтобы не рухнуть обратно на асфальт.
- откуда-
- мимо шёл, - язвит юнха. - пошли уже, тут опасно.
- куда... пошли...
юнха покрепче перехватывает его по талии и раздражённо сопит.
- там тебе будет не так хуёво, - нехотя говорит он. - и не то чтобы мне всё это нравилось, но не бросать же тебя вот так.
он продолжает бубнить себе под нос что-то обидчиво-невнятное всю дорогу, которая кажется чонуну не иначе как отсюда и до края вселенной. асфальт норовит ударить его в лицо, ноги цепляются друг за друга, желудок мутит и крутит сразу во все стороны, а рёбра трещат так, что от этого грохота того гляди кровь и из ушей пойдет, как будто мало её из разбитой губы и многочисленных ссадин. на самом деле проходит всего минут десять, когда юнха прислоняет его к стене и просит не ёбнуться в обморок, пока он достаёт ключи. с неимоверным усилием чонун фокусируется на нём, раз уж не удаётся на происходящем, и даже самостоятельно заходит в помещение, не думая о том, что это тоже может быть подстава. юнха на подставы не способен. после этой до странного осознанной мысли его снова вырубает.
он просыпается ночью от боли, засевшей глубоко внутри - словно корни от “вана” дошли до рёбер, оплели их и теперь стремятся то ли разнести эту костяную клетку за пределы тела, то ли наоборот сжать и раскрошить.
- ожил? - юнха, судя по всему, спать и не ложился. - воды? поссать? такси вызвать?
- отвали, - на автомате огрызается чонун. - блять, как больно-то...
посопев пару секунд, юнха суёт ему в рот таблетку. предусмотрительно открытую бутылку с водой он вкладывает ему в пальцы и своей же рукой доносит до лица. смотрит, как чонун пьёт, и только в самом конце отводит взгляд в сторону (смущается? - думает чонун с удивлением, - с чего бы?). чонун замечает пластыри на своих ладонях, неуверенно ощупывает лицо, трогает через футболку живот.
- да сдался ты мне, - правильно понимает юнха его телодвижения. - просто на рожу твою и руки смотреть невозможно было.
чонун ничего не отвечает - нет сил, да и обезболивающее начинает действовать. он окидывает, насколько хватает, взглядом помещение, куда его притащил юнха, но в темноте мало что можно понять. юнха тоже молчит, ничего не объясняя, и чонун уже думает, что они так и будут до утра изображать невесть что и играть в молчанку, но незаметно засыпает.
утро начинается с лёгкого тычка в плечо. чонун нехотя открывает глаза, ещё не очень соображая, где он и что вообще, но хмурая физиономия юнхи, склонившегося над ним, действует не хуже ледяного душа.
- давай все вопросы потом, - говорит юнха. - надо уходить.
- куда? - чонун и сам удивлён тому, насколько отчаянно это прозвучало.
в самом деле, куда бы ему теперь идти? домой? там явно скандал, отказ от родства или ссылка в самую глухую деревню, какую только найдут его предки. в полицию? очевидно, носители “вана” там если и есть, то только по ту сторону решётки. в столицу и далее в европы, как он планировал? сейчас это кажется бредом и детским лепетом, к тому же без денег и документов ему и за город не выехать (и рюкзака с его вещами что-то не наблюдается), а после того, как его объявят в розыск, на этой идее, да и на нём самом, можно смело ставить крест.
- вот это, - юнха кивает на “ван”, частично прикрытый футболкой. он не смеётся, не боится и не презирает, просто констатирует факт. - это теперь убьёт тебя быстрее всего, что ты там напридумывал.
- тебе-то откуда знать, - машинально огрызается чонун. - что значит “теперь”?
- то и значит, - язвит юнха, поднимаясь. - добро пожаловать в клуб. вставай.
- да пошёл ты, - бубнит чонун, с трудом поднимаясь из положения лежа в положение сидя и отчётливо понимая, что в положении стоя выдержит не больше пары минут. - никуда я не пойду, пока ты не объяснишь, где мы, куда надо идти и откуда ты, блять, такой умный.
обычно, когда на переменах или в столовой начиналась подобная игра в гляделки, юнха сдавался первым. отворачивался, упорно игнорируя снисходительно-насмешливый взгляд чонуна и туповатые подъёбки санхёна, по возможности сваливал с занятий. сейчас он смотрит так упрямо, что чонун чувствует слабину уже в себе и почти готов смириться.
- один вопрос, - говорит юнха, опуская взгляд вниз, мельком, и тут же снова смотрит в упор. - один вопрос давай, отсюда правда лучше уйти побыстрей.
а обещал место, где будет спокойно, обиженно думает чонун и сам себе поражается - запомнил ведь всё, что юнха ему говорил. вопросов у него куча, намного больше тех, что он так ультимативно озвучил, но юнха весь на стрёме и то и дело смотрит на часы, дёргается, крутит в нервных пальцах зажигалку, и эта тревожность передаётся чонуну как по воздуху (воздушно-капельным, мать его, путём). надо спросить, куда он собирается его вести, потому что чонун подозревает, что сейчас они у юнхи дома: в приоткрытую дверь видно обжитую нехитрую кухню, на столе стопка тетрадей, кружка, начатая пачка сигарет, а в комнате, где чонун постепенно приходит в себя, явные признаки бывшей детской, из которой пытались сделать подростковую. почему надо так срочно опять куда-то уходить?
- откуда ты знаешь, - чонун оттягивает ворот футболки, спрашивая в итоге совсем не то, что собирался, - про это?
- ебанько? - хмыкает юнха. - ты ж её сам перед всеми засветил. всё, давай, нам пора дальше.
все протесты чонуна - я имел ввиду другое, я никуда не пойду, отъебись, что ещё за “нам” - начисто игнорируются. в конце концов, игнорировать юнха научился лучше всего (спасибо за это в том числе и самому чонуну и компании). он заставляет чонуна подняться и провожает до ванной, подчёркнуто отворачиваясь, пока чонун офигевает со своего разбитого лица, кое-как промывает и лепит пластыри на животе и боках там, где может дотянуться, и, помявшись, спускает штаны, чтобы убедиться, что ноги, хоть и отбитые до кошмарных синяков, нигде не порезаны и не содраны. аптечка у юнхи, кстати, собрана с умом - бинты, пластыри, ватные диски, перекись и йод, марганцовка, упаковки обезбола (одну таблетку чонун снова закидывает в себя, запивая водой прямо из-под крана) - вопросы, которые хотелось бы задать, множатся с каждой минутой. юнха нетерпеливо торопит, за плечами у него два рюкзака, в одном из которых чонун опознаёт свой, и не остаётся ничего другого, кроме как позволить опять практически взвалить себя на чужие плечи и вытащить за дверь, а потом и на улицу.
- нужно было дать тебе отдохнуть хотя бы немного, прежде чем идти, ну, сам увидишь, куда, - спустя несколько минут говорит юнха. - но отец не любит посторонних. меня терпит, тебя бы не стал.
они идут незнакомыми дворами, чонуна мутит от боли, то сходящей на нет, то снова волной расходящейся от ключиц по всему телу, но главное из несказанного он выцепляет. дополнительный штрих к общей картине - юнху, значит, периодически и родной отец поколачивает - не меняет многое, но задаёт новый вектор мыслям.
- почему?
только спросив вслух, чонун понимает, что его это и правда волнует.
- потому, - отбривает юнха. - завались и иди молча.
иначе чем на действие обезболивающего это не списать, но чонун затыкается и послушно старается идти, а не плестись кое-как. автобусная остановка манит прилечь и отдаться на волю судьбы, но юнха затаскивает его в нужную маршрутку, дождавшись такой, где поменьше народу и можно сесть, и чонун с благодарностью приваливается лбом к немытому стеклу, чувствуя с другой стороны от себя тёплое, живое тело. он даже умудряется снова вздремнуть, пока они едут, и из вязкого тумана бессознательного выплывает под “блять да хули ты такой тяжёлый-то”. снова болит там, где били, болит метка, ощущаясь чужим вторжением в неготовые к этому тело и разум, болит голова, болят пальцы от усилия, с каким чонун цепляется за ветровку юнхи. он не старается запомнить дорогу, потому что всё равно понятия не имеет, где они и куда направляются, но доверие, которым он и его подсознание вдруг наделили юнху так безоговорочно и сразу, пугает его точно так же, как и всё, происходящее с ним в последнее время. они так долго собачились, то издевательски лениво, то всерьёз и насмерть, что чонун конечно может утверждать, что отлично знает, кто такой юнха и чего от него ожидать, но скажи ему кто о том, что он и доверять ему будет - тем более в подобной ситуации - чонун бы посмеялся. он даже вонхёку не смог довериться, и не сможет уже, наверное. и друзей у него не осталось, походу. юнху другом точно не назовешь - пиздиться на школьном дворе до кровавых соплей не то же самое, что пиздиться в танчики, пока мама не позовёт на ужин - но по иронии судьбы именно юнха ему помогает. хотя поверить в то, что он просто “проходил мимо” в нужный момент, сложно. видимо, чонун думает об этом вслух, потому что когда они, наконец, останавливаются, юнха со вздохом оборачивается к нему.
- сложности совсем в другом, - хмурится он, избегая прямого взгляда. - сам поймёшь. мы пришли.
чонун оглядывает окрестности. потрёпанные временем одно- и двухэтажные дома, разбитый от времени барак в стороне, полное ощущение, что они далеко не то что от города (вон он, шумит автострадой буквально в пяти минутах ходьбы назад), а от цивилизации в принципе. юнха кивает на дом, около которого они остановились и за чьей незапертой дверью чудится темнота и стрёмные шевеления.
- она, может, и старая, - в голосе юнхи слышится нечто, что с натяжкой можно обозначить надеждой, непонятно, правда, на что. - но тебе всё равно никто больше про “ван”, чем она, не расскажет.
- а ты? - на каком-то интуитивном озарении спрашивает чонун.
- прям ты мне поверишь, - хмыкает юнха.
*
поверить в эту новую реальность и правда сложно. реальность, где “ван” в далёком полумифическом прошлом метил потусторонних чудовищ, а теперь метит преступников (goemulsungbae.kr и оккультисты почти не врали), отличающихся лишь тем, кого и как они убивают. реальность, в которой “ван” никогда не проявляется случайно, а значит, в роду у чонуна действительно было тёмное пятно, и генетика, так любимая его ближними и дальними родственниками, сыграла с ним злую шутку - его знак чёткий, рельефный, практически живой; признак силы, жаждущей нести разрушение. реальность, к которой его не готовили и которая обрушилась на него неверящими взглядами, внезапным одиночеством, тяжёлыми кулаками, а теперь и невозможными словами явно сумасшедшей старухи.
юнха садится рядом, задевая его локтем, и это касание будто заземляет чонуна, он, оказывается, уже несколько минут просто смотрит перед собой и не испытывает даже страха, только всепоглощающий ступор. в старухе будто переключился невидимый тумблер - до этого говорившая вполне разумные, хоть и страшные вещи, сейчас она путано вещает про чудовищ, являющихся в ночи, про тех, кого не увидеть обычным зрением, про иные земли, лежащие за гранью, куда больше нет хода выродившимся в жалкие подобия былого величия людям.
- она всё чаще забывает, в каком мире живёт, - извиняется за неё юнха. - может, когда-то и правда всё это было, демоны и прочая херня, но сейчас у чудовищ вполне обычный смысл.
и это - мы, не договаривает он, но чонун понимает. теперь - понимает.
- откуда она знает столько об этом? - спрашивает он, отказываясь признавать правду, которая и так уже очевидна. надо же хоть что-то спросить. - почему я должен ей верить?
они все сидят на полу, старуха в ворохе подушек и одеял, чонун с самим юнхой напротив, на голой поверхности досок, ещё не успевших нагреться дневным светом. юнха тянет руку вперёд и осторожно поправляет длинную седую косу, перекинутую через плечо. на дряблой шее будто тигриная лапа одним взмахом перечеркнула вертикальную линию - “ван” огромных для метки размеров ощутимо пульсирует, вызывая пробегающую по старухе дрожь.
- я знаю только, что она хотела сбежать и забрала своего ребёнка с собой, и ей это почти удалось, - спустя некоторое время говорит юнха. - а когда их всё-таки нашли, то она уже сошла с ума и не представляла опасности. как и мой отец.
- наверное, в моей семье, давно, тоже кто-то пытался сделать похожее, - тихо бормочет чонун, - только не от нас сбежал, а к нам, и теперь мне досталась эта... это...
- наверное, - не спорит юнха. - здесь тебе пока что ничего не угрожает.
он оставляет чонуна сидеть в очередном ступоре и только спустя несколько минут чонун понимает, что юнха ушёл.
на мгновение простреливает паникой - почему его опять все бросают? что ему делать в этом странном пугающем месте? старуха выглядит так, будто задремала посреди приёма пищи - рот приоткрыт, голова свесилась на бок, пальцы сжимают край выцветшей тёплой кофты - и чонун не намерен оставаться с ней наедине. мяв, доносится до него со спины и, едва не заставив подскочить от неожиданности, в спину чонуна толкается крупная кошачья морда.
- кот, - тупо говорит чонун вслух.
мяв, соглашается кот и явно выпрашивает кормёжку. чонун косится на старуху - спит, смотрит на кота - жрать неси, вздыхает и идёт искать, где в этом доме могут быть кошачьи, да и человеческие, принадлежности для еды и собственно еда. дом старый, скрипит половицами и сквозняком, на кухне чонун видит вполне нормальную плиту, крошечный холодильник, стол, заваленный туалетной бумагой, пакетиками кошачьего корма, пачками печенья и кульками с рассыпчатой травой, похожей на чай. все стены крохотного помещения увешаны разнообразными шкафчиками, в одном из которых обнаруживаются тарелки (во всех остальных - те же непонятные травки и прочие сушёные хрени, чонун не трогает их от греха подальше). банка растворимого кофе и внезапная упаковка чипсов кажутся вещами из прошлой жизни, чонун к ним не прикасается. ему кажется, что сейчас он вообще не сможет есть, поэтому он старается не смотреть даже на то, с каким удовольствием уминает кот свою порцию.
чонун думает о том, что услышал, о том, что он теперь знает, о том, что ему с этим - с собой - делать. он не хочет умирать (а, судя по всему, в ближайшем будущем он определённо или чокнется или умрёт), не хочет сдаваться полиции, не хочет искать пугающий его до позорной дрожи в коленках клан убийц, не хочет сам становиться убийцей. незаметно для себя он начинает прибираться на кухне, относит туалетную бумагу туда, где ей должно быть и где достаточно чисто, чтобы отхожее место не вызывало того отвращения, что могло бы (в таком-то старом доме). выносит мусор, для чего минут пять просто тупо дышит, убеждая себя, что снаружи его никто не поджидает, что раз юнха сказал, что тут безопасно, значит, тут безопасно. находит на заднем дворике бочку с водой и кое-как обтирается, сцепив зубы - ноги, живот и спина усыпаны гематомами, где-то кожа содрана почти до мяса. на его лице и ладонях до сих пор пластыри, что наклеил прошлым вечером юнха, и чонун опять подвисает, осознавая, насколько близки они стали за какие-то неполных двадцать четыре часа. насколько именно он стал воспринимать юнху не как повод для подъёбок, а как своё спасение, как человека, который знает, что происходит с чонуном и знает, как ему помочь. чонуну хочется ему верить и хочется, чтобы верили и в него. эти мысли слишком странные, мотает чонун головой, это всё - слишком. он возвращается в дом, кот спит, растянувшись на подоконнике, старуха смотрит на чонуна трезвым, ясным взглядом.
- мальчик, - говорит она, - мальчик не знает, что ему делать.
- ээ, - чонун не совсем её понимает. - да?
- “ван” сожрёт мальчика, как сожрал меня, - говорит она. - “ван” всегда жрёт нас, жрёт и не давится. жестокая метка жестоким людям, но мальчик не такой.
чонун отворачивается, когда она начинает смеяться, снова соскальзывая в безумие.
юнха возвращается через несколько часов с пакетом из магазина и огромным синяком, мелькающим в вырезе кое-как застёгнутой рубашки. мимоходом гладит кота, заглядывает к бабке, сгружает на кухонный стол содержимое пакета - коробку молока, хлеб, две пачки растворимой лапши. чонун наблюдает за ним, отрицательно мотает головой на “есть хочешь?”, выходит следом на тот дворик, где недавно смывал с себя грязь и кровь. юнха закуривает, устало опускаясь на приступок.
- почему ты никогда не говорил, что тоже меченый? - чонун остаётся стоять. - этим меченый.
- я чё, дебил? - дым вьётся тонкой струйкой вверх. - ты вот сказал - не намеренно, я в курсе - и теперь ты в жопе.
нда уж.
- а почему мне рассказал вчера? - справедливо возражает чонун. - ты думаешь, что мы одинаковые?
юнха смотрит на него как на убогого, явно не видя причины отвечать даже оскорблением, но уши у него заметно краснеют, и чонун слегка теряется. они не просто одинаковые, они - хуже, и если бы он подумал об этом как следует, то понял бы намного раньше. но до того, как “ван” его отметил, чонун игнорировал всё, что не вписывалось в его желания, а после слишком перепугался и вообще перестал думать. теперь у него не так уж много времени на осмысление происходящего, но он с этим не один и, оказывается, это так много значит.
- мы, ну... ладно, но ведь рано или поздно они узнают, - чонуну не хочется произносить слова типа “клан”, “убийцы”, “чудовища”. - или полиция, разве полиция не знает про тебя? вы же родственники, твой отец живёт вполне открыто.
- мой отец, - юнха выплёвывает эти слова так же, как и вязкую от никотина слюну, с отвращением, - избавлялся от метки несколько раз, и всегда она появлялась снова и сводила его с ума, этот ёбаный знак нечем уравновесить, кроме такого же. мой отец может только напиваться и распускать руки.
- уравновесить? - переспрашивает чонун. это тревожит его так же, как и слова старухи про то, что “ван” всегда убивает тех, кого метит. - что это значит? это как у... нормальных?
он не говорит “соулмейтов”, но думает именно про это. всю жизнь мечтал избежать подобной связи, но связь нашла его сама без всякого спроса. юнха докуривает сигарету до фильтра и тушит бычок о землю.
- у мамы был знак дома, домашнего очага. из таких, знаешь, получаются отличные домохозяйки, менеджеры там, управленцы всяких гостиниц. ей не стоило влюбляться в отца, - тихо говорит он. - “ван” подпускает только “ван”, из их отношений ничего хорошего не получилось, я даже не знаю, жива она или нет.
чонун осторожно садится рядом. он понимает, что юнха уходит от темы, но момент кажется слишком личным, чтобы настаивать.
- из их отношений получился ты? - он неловко толкает юнху в плечо.
- как я и говорю, ничего хорошего, - хмыкает юнха. - кстати, твой дружочек про тебя спрашивал.
чонун вздрагивает.
- вонхёк? - больше-то, вроде, некому, но он всё равно волнуется. - ты был в школе? где ты его встретил?
юнха отодвигается от него, нарочито презрительно скривившись.
- госсссподи, сколько страсти, - язвит он. - был, конечно, не меня же исключили. вонхёк твой пристал ко мне, как пиявка, по мнению которой я должен знать, что ты и где. заебал.
он не мой, хочет возразить чонун, что за предъявы такие, хотя согласен с тем, что с какого такого вонхёк из всех людей по поводу чонуна пристал именно к юнхе. сразу вспоминается весь тот миллион намёков, которые вонхёк кидал как бы между делом. самый тупой из них - “вы же постоянно пялитесь друг на друга” - бесил чонуна до белого каления. сейчас, думает чонун, сейчас мне понятно, что это метка работала даже тогда, когда чёртов “ван” ещё не проявился, но какого хрена это просёк вонхёк и как?
- и что ты ему сказал? - спрашивает чонун.
- что он может пройти на хуй, - отвечает юнха. - и ты тоже, если продолжишь заёбывать вопросами. я пиздец как устал за сегодня.
- последний, - быстро говорит чонун, пока юнха не успел никуда уйти. - те парни, что меня избили. я что-то с ними сделал? я ничего не помню.
юнха молчит, кусая губы, кажется, что очень-очень долго.
- не совсем ты, - наконец, говорит он. - я не знаю твоей причины, но знаю, как выглядит то, что остаётся после взбесившегося “вана”.
- я их убил? - севшим голосом спрашивает чонун.
- не ты, - снова повторяет юнха. - лучше думай о том, что их убил бы я, если бы успел раньше.
чонун сидит на улице до тех пор, пока не становится совсем темно. только тогда у него перестают дрожать пальцы, а слова юнхи, все слова, что он сказал ему, наконец оседают и закрепляются в памяти.
следующим утром юнха уходит ещё до того, как чонун просыпается. чонун уже понимает - не дурак всё-таки - что тот регулярно навещает отца, чтобы поддерживать в нём неведомое равновесие или хотя бы видимость нормальной жизни, хотя сам живёт по большей части именно здесь, с чокнутой бабкой и котом. что чонуна отсюда не выгонят вовсе не потому, что ему теперь некуда пойти или что тут самое безопасное место на свете, а потому, что юнха не сумеет снова сделать вид, что они на дух не переносят друг друга. да и сам чонун тоже не сумеет и, более того, не захочет. чонун умывается, заливает кипятком пару ложек кофе в кружке с надписью “повелитель котов”, садится перед старухой - ей он заваривает чай из тех трав, что юнха держит на кухонном столе специально для этого, говорит, что помогают - и ждёт.
- мальчик, - приветствует старуха.
её неприятие имён собственных ужасно раздражает, потому что не всегда можно сразу понять, какого из двух (трёх, если считать и её сына - отца юнхи) она имеет ввиду.
- .... - чонун не знает её имени, называть бабушкой язык не поворачивается, госпожой - времена не те. - я хотел спросить, как можно уравновесить “ван”.
никак, качает головой старуха. из невнятного бормотания понятно только, что чонун спрашивает о невозможном.
- но ведь тогда вы все вымерли бы! - перебивает чонун. - вы сами, лично, не дожили бы до таких лет, если бы что-то вам не помогало! какие-то лекарства? молитвы? определённый человек? это должен быть человек, да?
в тишине слышно, как кот, царапнув по входной двери, выскальзывает на улицу. в старческих глазах, смотрящих на чонуна, чудится жалость.
- мальчик приходит, но сумасшедшая старуха ничего не может дать в ответ, - а за жалостью - долгие годы в бегах, тоске и борьбе со своей проклятой природой. - подобное к подобному, “ван” к “вану”, чудовище к чудовищу.
вот и юнха о чём-то таком говорил. может быть, это и правда последствия того, что когда-то “ван” метил сущности намного более сильные, нежели человек, и теперь человеку просто не под силу вынести его тяжесть. чонун сжимает в пальцах кружку с остывающим кофе. всё, что рассказывали в школе - метки притягивают своих, предпочитают близкие по характеру линии, определяют судьбу в целом, а иногда и в деталях - подходит и для “вана”, но только “ван” с течением времени убивает того, кого отметил. только “ван” требуется уравновешивать, чтобы не сойти с ума, не родственным или вообще хоть каким знаком, а только “ваном” же. своеобразная ирония - убийцы остаются с убийцами, чудовища охраняют чудовищ, насилие порождает насилие, пока кто-то один не умирает и тем самым не уничтожает другого, связанного с ним. “ван” связывает раз и навсегда, соулмейты в его контексте не повод для спекуляций, а жестокая действительность. и если они с юнхой вляпались в эту действительность - что юнха тянулся к нему, как умел (и чонун тут ничем не лучше) теперь видно как божий день - то чонуну нужно знать больше.
- а где метка у юнхи? - спрашивает он.
снова мелкий, дребезжащий смех.
- мальчик постоянно говорит, - голова старухи клонится к плечу, седая коса мажет по полу. - “ван” говорит, мальчик говорит, “ван” жрёт, мальчик говорит...
ничего вменяемого от неё чонун больше добиться не может, сколько ни пытается.
*
чонун думает об этих словах, и о многих других, весь день, тем более что юнха не приходит ночевать и ничто не отвлекает (кроме назойливой мысли “что этот гандон делает и где его искать, если он не вернётся”). всего сутки порознь, а ему уже необходимо, чтобы юнха был поблизости - а когда связь работает на полную, то как это ощущается? как это будет ощущаться у них? носители “вана” умирают быстро при любом раскладе - без соулмейта так или иначе съезжают с катушек, с соулмейтом вспыхивают, как сверхновая, и точно так же потом, рассеяв по миру кровавый след, исчезают. замкнутый круг, абсолютно безвыходная ситуация, шах и мат четырьмя простыми чёрными линиями. уже засыпая, чонун сдирает пластырь с груди, чувствует биение пульса под “ваном” и ему хочется - ему нужно - узнать, каково будет почувствовать юнху через такую же метку.
на следующее утро чонун просыпается снова поздно, делает кофе для себя, чай для старухи, наливает молоко в кошачью миску. юнха всегда был слабее его, но в свете новых знаний становится понятно, что вся его слабость лишь по вине чонуна, лишь потому, что его “ван” проявился позже. будь они нормальными соулмейтами - давно бы уже пришли если не к идеальному, то вполне к приемлемому взаимодействию, начали бы, как пишут в учебниках, раскрывать лучшие стороны друг друга. пока что чонун раскрыл в юнхе только то, что юнха при необходимости способен убить. как и он сам, если быть честным. некоторые звёзды в космосе, он читал, так же пожирают со временем друг друга, становясь единым целым, как “ван” пожирает “ван”, приводя в итоге к своеобразному слиянию с отрицательным знаком. странно, но нынешнего чонуна эта мысль почти не пугает, хотя его прежнего привела бы в состояние ужаса.
телефон заблокирован - наверное, тоже юнха сделал, чтобы никто не мог отследить, и чонун долго раздумывает, включать ли, написать ли вонхёку и стоит ли спросить, как там родители. в итоге ничего не делает. рано или поздно его начнёт искать полиция, слухи распространятся далеко за пределы школы, достигнут тех, кто носит “ван” по праву, и неизвестно ещё, что лучше - попасть к ним, быть запертым в каком-нибудь специализированном учреждении или скрываться, в каждом видя потенциального врага. прежняя жизнь начинает казаться сном. проявись метка позже - смириться с этим было бы тяжелее, чонун не уверен, что смог бы так, не легко, конечно, но всё-таки, оборвать связи с семьёй. это место и присутствие юнхи и правда приводят его в некое состояние равновесия, окрашенное предчувствием финального штриха, после чего пути назад не будет уже точно.
вечером он отклеивает с лица все пластыри - губа практически зажила, над бровью останется шрам, остальное ерунда, синяки сойдут через пару недель без следа - и с ладоней тоже, хотя там ситуация хуже и приходится снова промывать, мазать йодом (у предусмотрительного юнхи и в этом доме, естественно, есть аптечка) и клеить новые. юнха, заметив это, только хмыкает.
- сколько вопросов мне сегодня можно? - чонун старается держать независимый вид, когда вслед за ним выходит на задний двор.
- бля, завались, - юнха протягивает ему холодную бутылку пива. - хули выпендриваешься?
и правда, хули. чонун делает небольшой глоток, косится на сигареты, но курить не хочется. хочется спросить, сколько на юнхе ещё синяков прибавилось за сегодня, но хрен знает, наверное, это прозвучит слишком уж сопливо.
- а всё-таки, почему тебя не забрали, ну, эти, - пока чонун подбирает слово, юнха успевает выдуть полбутылки. - от которых твоя бабка сбежала.
- они бы забрали, - юнха, судя по всему, за эти дни тоже много чего передумал, раз больше не увиливает от темы. - но я бракованный, не представляю опасности.
- бракованный? - чонун сердито хмурится. как человек может быть бракованным, тем более меченый? - для своих даже “ван” должен же иметь определённую ценность? для меня... - он сбивается, вдруг понимая, что именно собирался сказать. - если б я знал раньше, то всё было бы по-другому.
короткий смешок внезапно злит его так, что пальцы с неконтролируемой силой сжимают пивную бутылку и чонун почти слышит, как потрескивает стекло от внутреннего сопротивления.
- было бы по-другому, - упрямо повторяет он. - и даже сейчас всё уже по-другому. ты ведь тоже это чувствуешь.
- даже сейчас ни им, ни полиции от меня никакой опасности, - юнха допивает своё пиво и теперь крутит в пальцах зажигалку. - никогда “ван” не проявлялся в других семьях, меня просто списали.
- это как... - не понимает чонун. - почему?
- потому что моя дебильная вторая половина просто не должна была существовать.
а она существует, заканчивает про себя чонун. я - существую.
- но если мы-
- нет никакого “мы”! - рявкает юнха. - ты тупой? если я... если знак разбудить окончательно, то ты станешь сильнее, изменишься, но жить всё равно будешь недолго. я не смогу всегда быть рядом, потому что при любом раскладе для меня это билет в один конец.
чонун аккуратно отставляет свою бутылку в сторону.
- а для тебя это будет ещё хуже, - договаривает юнха, не сводя с него взгляда. - ты и так дебил, а неуравновешенный вообще с катушек съедешь, и кто тебя будет спасать...
- а кто тебя будет спасать!? - не выдерживает чонун. - так и так только умереть остаётся, а я, может, не хочу умирать, и чтобы ты умирал не хочу. я, может, что-нибудь придумаю.
- да ничего тут не придумать, - зажигалка выщёлкивает яркий оранжевый огонёк, и глаза юнхи снова кажутся чёрными и безумными. - я надеялся, что у тебя будет не “ван”, с этим было бы легче смириться. или что отец меня добьёт, или что ты куда-нибудь уедешь и хотя бы у одного из нас жизнь будет лучше, но...
- но я же здесь, - перебивает его чонун. - и ты здесь. нет никакого “лучше”, кроме этого.
чонун потом думает, что это и было то самое - момент истины, черта, окончательно разделившая “до” и “после”. юнха касается его “вана” и у чонуна в груди будто проворачивается нож: метка, до этого цеплявшаяся за него своими метафорическими корнями, стремившаяся вгрызться в его нутро, словно встаёт в нужное положение и успокаивается. да, на краткое мгновение он едва не орёт от боли, не каждый день в нём ножи ворочают, но потом всё исчезает. там, где пальцы юнхи прижимаются к двум верхним чертам знака, остаётся только ровное тепло. одновременно с успокоившейся меткой успокаивается и реальность, и сам чонун, потому что - и это так непривычно - чувствует, что может абсолютно всё.
- ты такой долбаный придурок, - тихо говорит юнха. - вот что значит уравновешивать. почему, блять, из всех людей эта ёбаная срань выбрала тебя?
у чонуна, в общем-то, к ёбаной срани тот же вопрос.
на несколько долгих секунд в воздухе повисает ощутимое напряжение - то, что произошло, понимает чонун, в миллион раз круче признания в любви, а ему, между прочим, ни разу ещё и обычно-то не признавались. срань сранью, но юнха когда-то выбрал его сам, и чонун за всеми своими подъёбками прятал то же самое. но сказать “я тебя тоже” в их случае можно только одним способом.
тишину разбивает громкое кошачье мяяаау. кот, у которого, как чонун успел выяснить, нет нормального имени и его так и зовут “кот”, требует свою порцию ужина. юнха с улыбкой чешет полосатую мордочку между ушей, а чонун, как дурак, залипает на этой картине. “между вами вот-вот ебанёт”, звучит в голове вонхёков голос.
- юнха, - чонун отмечает, как тот вздрагивает от собственного имени, произнесённого вот так. - где твоя метка?
вместо ответа юнха сначала идёт кормить кота, потом гремит чайником и кастрюлями - готовит поесть своей бабке, потом хлопает дверью туалета, потом возвращается и сходу окунает голову в бочку, чонун даже чуть-чуть отходит в сторону, чтобы брызги не попали. юнха стоит, уперевшись ладонями в её края, и пока с его отросших с зимы волос капает вода, чонун успевает заметить шрам у него на ухе и очередную ссадину, багровым мазком уходящую за воротник.
- она не на очевидном месте, я бы увидел, на физре-то раздевалка общая, - рассуждает вслух чонун. - на ступне? на жопе?
- на яйцах? - продолжает юнха и ржёт, не поднимая головы. - ещё варианты?
чонун было тоже смеётся, но веселья не чувствует. да и юнхе не похоже, что весело.
- нет, - мотает чонун головой. - это всё увидели бы те, кто тебя забраковал. она чем-то отличается?
небо темнеет до фиолетового, почти чёрного оттенка - до наступления ночи остаются считанные минуты.
- нет, не то. у “вана” нет вариаций, - мысли скачут, потому что дурацкое “я тебя тоже” просится наружу, потому что юнха смотрит на него, как на чумного, потому что в груди словно солнце вот-вот захлебнётся в ядерном взрыве. - значит, дело в другом. всё-таки в месте, да? и во мне? где твоя метка?
- да иди ты нахуй, - еле слышно говорит юнха, встряхивая головой. - иди. на хуй!
он возвращается в дом, хлопая дверью, отчего жалобно скрипят все поверхности внутри.
у чонуна руки дрожат от невозможности что-то сделать прямо сейчас, немедленно, поэтому он следует показанному примеру - окунает голову в воду, задерживает дыхание на сколько может, медленно выпускает воздух из лёгких и с шумом вскидывается, чувствуя, как холодные струйки стекают с волос на шею, спину, плечи. у юнхи нет метки на видимых местах тела, нет под волосами или на причинных местах - уж наверняка бы знающие люди нашли, у них точно есть надёжные методы понять, где метка и соответствует ли она каким-то там их нормам. “ван” уравновешивает только “ван”, поэтому юнха никуда не уходит, поэтому навещает отца и присматривает за бабкой - родственная связь ведь тоже связь, а у этих троих больше никого нет. только его влияние на них невелико, а их влияние на него и того меньше - полубезумная старуха и спившийся отец не дадут ему ни лишних лет жизни, ни того спокойствия и той силы, что мог бы дать ему соулмейт. что может дать ему чонун.
с того дня, когда чонун увидел, как незнакомого пацана пиздят недалеко от его дома, ему было интересно, что это за лошок такой, что позволил себя так позорно отпинать. с того дня, как юнха пришёл в их школу и с кислой миной встал у доски, чтобы представиться, чонуну было интересно, как далеко можно зайти в своём неуёмном желании проверить чужие границы. с того дня, как он узнал про “ван” больше, чем мог бы узнать рядовой житель за всю свою жизнь, чонун хотел спросить - каково это: жить с этой меткой, медленно умирать каждый день и не иметь возможности ничего изменить, потому что человек, который мог бы тебе помочь, делать этого никогда не будет. ведь юнха совершенно точно думает именно так.
юнха забракован не потому, что происходит из предавшей семьи, а потому, что среди закрытой группы меченых убийц, существующей где-то на полулегальном положении, нет никого, способного ему помочь. потому, что его соулмейта среди них не было, а больше, по всем законам человеческим, эволюционным и знаковым, и быть нигде не могло. потому, что даже если бы невозможное случилось - а оно, мать его, случилось - местоположение его “вана” почему-то исключает, как думает сам юнха, благоприятный исход. но где бы ни была метка - всегда есть способ её коснуться, замкнуть друг друга на себя. да будь она реально на заднице или хоть на члене - чонун способен (раньше он бы дольше раздумывал над этим) представить развитие событий, когда трогает её, и это не вызывает у него какого-то отвращения, хотя ещё месяц назад слово “пидор” слегка подбешивало. мужики, как говорили некоторые из его хёнов, отлично могут провести время вместе, ведь чтобы засунуть член в дырку особых умений не требуется, а какая там дырка - вопрос второстепенный. любовью, конечно, и какими-то чувствами тут и не пахнет, но ведь и речь тогда шла не об отношениях. сама концепция соулмейта исключает негативное восприятие однополой связи, об этом им тоже говорили на уроках, но одно дело слушать и думать, что тебя это не касается, и другое - получить сразу супер-комбо из ёбаной срани, помноженной на ёбаную срань.
но у юнхи метка даже не там, и у чонуна заканчиваются варианты, и он всё ещё стоит, мокрый и злой, и ненавидит и юнху, и себя, и неведомого предка, и генетический выверт, спустя поколения превративший его в чудовище, и этот мир, не желающий нести за чудовищ ответственность.
“мальчик говорит”, бормотала недавно старуха, вспоминает он. мальчик - юнха - говорит.
то, чего чонун никогда не сделает.
ёбаная же ты срань, блять.
юнха лежит на матрасе, который заменяет ему кровать, отвернувшись к стене. последние две ночи здесь спал чонун, а себе юнха стелил сложенное вдвое старое одеяло, благо их в этом доме хватает. чонун ложится рядом, собираясь с духом, потом рывком разворачивает юнху к себе. на мгновение от злости и отчаяния, мелькнувших в его глазах, чонуну становится не по себе.
- покажи язык, - просит он, прижимая слабо брыкающееся тело своим весом.
- отвали, - огрызается юнха.
- покажи. язык. - твёрдо повторяет чонун.
возня мало напоминает их обычные драки - у чонуна болят все синяки, у юнхи просто нет сил нормально сопротивляться. откуда он вообще обычно их берёт, с таким-то грузом, фоном думает чонун. он с трудом зажимает руки юнхи над головой, до боли в пальцах вцепившись в его запястья, и свободной рукой прихватывает за подбородок, давит большим пальцем на губу.
- сука, - шипит юнха. от него физически чувствуется кошмарная, всепоглощающая усталость. - только не надо тут твоих шуточек.
чёрный росчерк мелькает буквально на мгновение, но этого достаточно. чонун думает - они же столько раз собачились, сталкивались вплотную, столько раз дрались, столько разговаривали в последнее время, а он ничего не замечал.
- заткнись, - говорит он. - я, блять, никогда ещё не был так серьёзен.
и целует. язык свободно проскальзывает в приоткрытые губы, юнха чуть ли не всхлипывает в поцелуй и чонун в этот момент понимает, что такие же, как у него на груди, линии откликаются сейчас на его действия, что мгновение резкой боли становится ровным жаром солнца, что никто и ничто не способно отнять у него то, что его по праву. ни один из них никогда не думал, что испытает подобное. чонун чувствует мелкую дрожь, не совсем понимая, кого из них двоих трясёт больше, чувствует, как нечто внутри него занимает, наконец, своё законное место, к каким бы чудовищным последствиям это не приведёт в будущем - и знает, что юнха чувствует то же самое.
и целует его снова.
*
в том, что он снова просыпается один и когда уже давно светло, чонуну видится нездоровая тенденция. он бездумно шарит рукой по свободному месту рядом с собой и в голове его впервые за всю жизнь полная, абсолютная пустота. это состояние быстро заканчивается, но эффект - отсутствие паники, страха, неуверенности - держится до самого возвращения юнхи. в том, что он никуда не денется, чонун даже не сомневается. он впервые за последние дни нормально ест, находит заныканную юнхой между подоконником и обналичником пачку сигарет с засунутой в неё зажигалкой (предусмотрительность недоступного мне уровня, думает чонун) и курит прямо на кухне, поглаживая кота между ушей. от промелькнувшей в памяти картины того, как это же делал юнха, он едва удерживает себя от тупой лыбы во всё лицо - это всё ещё слишком сопливо, все такие вот чувства.
юнха и правда возвращается слишком быстро, явно свалил с уроков, если вообще там появлялся. чонун как раз пытается засунуть сигареты обратно, когда юнха заходит и резко тормозит, увидев его.
- чего ты стремаешься? - спрашивает чонун. - я же сказал, что серьёзен.
юнха, отмерев, отводит взгляд. изображает уверенность, которой и в помине нет, теперь-то чонун это отчётливо замечает. он вообще замечает многое теперь, особенно в себе самом, словно вчерашнее открыло неведомый шлюз внутри его сознания. скорее всего, с юнхой однажды будет также - из-за того, что он слишком долго носил метку и не мог ничего сделать, должно пройти больше времени для его полноценного включения. юнха отбирает у него вконец перекрученную пачку и достаёт себе сигарету.
- зачем ты вообще полез.. так, - тихо бубнит он, - теоретически можно было и пальцами.
звучит как-то пошловато.
- ты бы блеванул, - задумчиво говорит чонун. - наверное.
- наверное, - соглашается юнха.
его “ван” ближе горлу, на не самой подвижной части языка, сложно увидеть, если не показывают намеренно или если не знаешь, куда смотреть. чонун вообще-то не был уверен, что и своим-то языком достанет как надо, но теперь понятно, что он всё сделал правильно.
- ты думал, что я никогда так не сделаю.
на самом деле ему хочется спросить - как давно ты понял, что мы связаны? как давно с тобой твоя метка? как ты мог всё это время быть поблизости и ничем не показать, что тебе настолько хуёво? как, ебать всю эту ёбаную срань, я должен был догадаться обо всём?!
- ты не похож на того, кто полез бы целоваться к парню, - нехотя отвечает юнха. - тем более, ко мне.
- тем более? - раньше чонун бы уже выбесился.
- ой да отвали, - бесится за двоих юнха. - твоё отношение к меченым и этой связи всем известно. к тому же..
чонун придвигается к нему ближе.
- к тому же? - на этот раз он не собирается позволять съезжать с темы.
- даже трахаться можно просто так, - юнха снова не смотрит на него. - а целуют, только когда.. когда что-то чувствуют.
и это чонун, значит, переживал из-за лишних соплей, ну надо же. а если сказать слово “любовь”, то юнха, наверное в обморок ёбнется.
- значит, я что-то чувствую, - просто говорит чонун. - а ты боишься это признать.
юнха возмущённо вскидывается на него, готовый послать куда подальше, но прикусывает язык. молчит, вглядываясь в лицо, потом вспоминает про сигарету в пальцах, закуривает, стараясь выдыхать дым в сторону от чонуна.
- без меня ты бы и жить дальше боялся, - чонун скорее догадывается, о чём речь, настолько тихо звучат слова. - придурок.
- от придурка слышу, - огрызается он.
берёт запястье юнхи и тянет к себе, выворачивает ладонью внутрь и делает затяжку, чтобы - специально - выпустить дым прямо ему в лицо.
- охуел? - хрипло спрашивает юнха.
- ага, - кивает чонун.
после чего опускает другую руку ему на затылок. юнха опережает его на долю секунды, наклоняя голову, чтобы было удобнее.
вонхёку чонун всё-таки отвечает. уже поздно ночью, обсудив все возможные последствия, он соглашается с юнхой - уходить всё равно пришлось бы, рано или поздно. как неучтённый носитель “вана” чонун слишком опасен для всех, слишком многим будет мешать, тем более теперь, когда их связь начала творить из них обоих лучшие версии того, что даёт метка, и у юнхи тоже начинают проявляться характерные черты.
- и лучше бы нам иметь преимущество в этом бегстве, - говорит юнха, когда они сидят на кухне за столом, друг напротив друга. - пока система ещё не поняла, что мы сделали.
мы дали чудовищу внутри шанс, думает чонун, но если бы меня спросили - я бы сделал это снова и снова, пока юнха со мной.
- ты бросишь их? - он кивает на старуху. рядом с ней кот намывает лапы, стреляя жёлтым взглядом то на свою древнюю хозяйку, то на них двоих. - она точно умрёт тогда.
- я не брошу тебя, - поправляет его юнха. - даже если все в мире умрут.
- да ты долбаный романтик.
- а ты конченый дебил.
“мальчик говорит”, тихонько хихикает старуха и кот, зашипев, мигом срывается с насиженного места, “мальчик говорит, ван говорит, время говорит, и уходит, уходит, уходит”
- пошли покурим, - вздыхает юнха, снова первым отводя взгляд. - не могу больше это слушать.
чонун выходит спустя несколько секунд, как только удаётся взять под контроль участившийся пульс. ему нужно, чтобы юнха был рядом, чтобы смотрел так, как смотрит, говорил то, что говорит, чувствовал всё, что происходит с чонуном. он убьёт за него, чонун знает - ничего больше не важно, кроме этого человека. месяц назад чонун был примерным членом общества, неделю назад паниковал при мысли о целенаправленном насилии, за последние несколько дней осознал и передумал столько, сколько и за десять жизней не охватить, и однажды его перестанет тревожить, что скажут другие, что его назовут чудовищем, что не останется безопасного места. но пока ещё время есть, пока ещё время никуда не ушло, и он прислоняется плечом к плечу юнхи, отбирает его сигарету, смеясь на сердитое “да бля, я тебе прикуриватель, что ли?!” и включает телефон. в едва ли не сотне сообщений слышится неподдельная тревога и его как-то даже мучает совесть, что он заставил вонхёка так волноваться. “у меня всё ок”, пишет чонун, “но лучше нам не видеться”.
телефон немедленно разражается писком новых входящих.
“чонун!”
“мы думали ты умер!”
“гандон херов я сука плакал из-за тебя сорок восемь часов подряд”
“не нужны мне никакие сиськи вернись ТТ”
- он всегда такой? - недоверчиво спрашивает юнха, ошалев от подобного уровня общения.
- всегда, - вздыхает чонун. - было бы классно однажды посидеть всем вместе.
понятно, что такого уже никогда не случится.
“к вам полиция вчера приходила”
“тебя посадят? ты вообще где?”
“к тебе можно?”
“ты же вернёшься?”
- ебануться, - юнха изображает равнодушие, но получается не очень. - прямо верная жена, такого бросишь и сам себя возненавидишь.
чонун выключает телефон, одним броском отправляет прямо в бочку - этот больше не пригодится, всё равно придётся как-то приобретать новый. потом разворачивается к юнхе, обнимая свободной рукой.
- ещё раз про жену скажешь - и будет с тобой то же самое.
придурок, бубнит юнха с секундной заминкой. чонун искренне не понимает, как раньше не замечал этих нежных интонаций в каждом оскорблении.
до утра остаётся не так уж много, они успевают выкурить ещё по одной, когда над низкими крышами домов розовеет тонкая полоска рассвета. юнха вдруг трогает пальцами чонунову метку, оттянув вниз горловину его футболки, проводит по линиям и во внезапном порыве наклоняется и повторяет то же самое языком. мокро, жарко, невыносимо.
- ёбаная срань, - шепчет чонун, стискивая его волосы в пальцах.
- ага, - так же шёпотом соглашается юнха.
рассвет на мгновение растекается красными всполохами, прежде чем окончательно раствориться в прозрачной бесконечности неба.