Archive of Our Own ^beta

— Я хочу носить траур, — заявила Анаис в первый день побега.

Стратегического отступления в провинцию под чужими именами. Талер наверняка придумал бы какое-нибудь крутое кодовое название. Получше, чем «спасайся, кто может».

Совсем ещё недавно говорили, что Темерия движется к тому, чтобы стать самым могущественным королевством Севера, что Фольтест ведёт их в золотой век. У Роше не было сил размышлять над иронией судьбы.

— Я хочу носить траур, — повторила девочка. — Королеве было нельзя.

Как королева она должна была носить золото, пурпур, серебро и лазурь. Чтобы подкреплять законность коронации. Показывать единство страны. Это не сильно помогло.

— Мы купим тебе что-нибудь чёрное, — и тут же, чтобы не показаться слишком мягким, Вернон добавил: — Чем правдивее легенда, тем лучше.

Поэтому он одел девочку во всё чёрное: от башмачков до простого платья и перчаток. Ей явно полегчало — на сочувственные взгляды она отвечала почти вызывающе «мои родители умерли», принимала соболезнования не только с благодарностью, но и с каким-то удовлетворением, чего Роше, простой мужик, даже не пытался понять.

Среди чёрного убранства выделялся только воротничок, кроваво-красный. У Анаис их было несколько, все одинаковые.

— Золотце, ты выглядишь так, будто ты привидение или спаслась из-под топора палача, — пробормотала трактирщица в каком-то селе, названия которого Вернон от усталости даже не запомнил. — Любой другой цвет подойдёт тебе больше.

Анаис, покачав головой, ответила с невероятной, достойной жреца торжественностью:

— Так и должно быть.

— С малышкой что-то не так, — сказал возчик во время полуденной стоянки.

Роше застыл в изумлении. Во-первых, от того, что с ним кто-то заговорил — хотя люди были гораздо приветливее теперь, когда он больше не носил форму Синих Полосок, — во-вторых, от того, что кто-то заботился о чужом сопляке… ребёнке.

— Я у неё спросил. Она сказала, что всё в порядке.

Не допрашивать же собственную королеву. Раз она не хочет говорить, то пусть не говорит. Этого правила они держались в Синих Полосках, если только ситуация не требовала исключения.

Так вроде и не требовала. В отряде всегда было понятно, когда пора вмешаться: кто-то поджигал пустующие дома, кого-то вытаскивали из тюрьмы после уличных драк, кто-то брал за одну ночь несколько шлюх, иногда некоторые из них уходили избитыми, кто-то начинал больше пить, хуже работать, замыкался в себе. Или начинал жертвовать больше денег храмам, поститься и раздавать половину своего жалованья нищим.

— Дети завсегда так говорят. У меня самого шестеро, — гордо заявил возчик. — Это она, значит, просто не хочет тревожить. Сами же говорили, что вы с ней не то чтоб хорошо знаете один одну. Боится она, что дядечка рассердится. Или думает, что у неё тоже чума. Но это не чума, нет, от той заразы быстрей слегла бы.

По легенде, девочка Анечка была его племянницей, дочерью сестры, которая удачно вышла замуж за богатого купца. Родители девочки умерли во время последней эпидемии. Он, её дядя, видел её впервые в жизни.

— А хотите, я с ней поговорю, если у вас не вяжется пока. Я так понимаю, вам непривычно. Это очень хорошо, что вы о ней позаботились. Особенно в такие времена…

Он не хотел, чтобы кто-нибудь сближался с короле... Анечкой, это было опасно. Девочка могла что-то ляпнуть, а если и нет, то такая близость в итоге открывала дорогу для шантажа. Однако возчику оставалось лишь довезти их до Люблянки, большой деревни на востоке Темерии. Их знакомство продлится три, может, четыре дня. А заботиться о ребёнке, как оказалось, было сложнее, чем командовать отрядом.

Вернон капитулировал.

— Если будете так любезны, — ответил он. Даже не сквозь зубы.

— Конечно, потому и предлагаю, верно? Эй, малая! — крикнул возчик, поднявшись; Вернон постарался сдержаться. — Хочешь посидеть со мной на козлах? С лошадками? Сама править?

Она хотела. Роше не знал, что такого привлекательного находили дети в сидении на этой трясущейся скамейке, в дорожной пыли и запахе лошадей, но девочка с радостью устроилась рядом с мужиком. Он завёл разговор о лошадях, перевозках, завидной судьбе быть возчиком: «Кто сидит к королю задом — кучер! Во как», — и Анаис, Анечка, заметно расслабилась.

Выглядела она и вправду бледновато. И глаза блестели. При этом она смеялась и много болтала весёлым звонким голосом.

— Что-то ты квёлой кажешься, ласточка. Ничего не нужно? Не холодно тебе?

Девочка напряглась. Возчик стал её успокаивать: спросил-де для того, чтобы помочь, нет ничего зазорного в том, чтобы порой прихворнуть, это никому не в тягость, никого не потревожит, на то и взрослые рядом, чтобы приглядывать за детьми.

— Твои родители заболели и померли. Но не всегда же так. От простой лихоманки ты не помрёшь, вылечим тебя непременно, только скажи, что не так. Сказать правду никогда не повредит.

«Ага, конечно», — фыркнул про себя Вернон. Но вскоре, после баек про больных животных и про то, как их лечат, про детей возчика, Анаис, оглянувшись по сторонам, шепнула мужику что-то на ухо. Роше не разобрал слов, но тот кивнул, улыбнулся и снова продолжил говорить о всякой ерунде.

— Так что с ней? — спросил агент на следующей стоянке.

— Простыла чуток. И ноги понатирала. Сами же говорили, что жила в городе, в достатке. А тут война, мор, ветер, дожди. Понятно, что ей туго приходится.

— Я её тепло одеваю. Наследство осталось… — Вернон не понимал, почему оправдывается.

— Да видно, что вы стараетесь. Но всё ж перемены есть перемены, малышке придётся привыкать. Я тут знаю одного человечка под Люблянкой, отличную одежду шьёт, и меха у него первосортные, — он понизил голос до заговорщического шепота, — потому как идут прямиком от эльфов.

Роше чудом сдержал порыв засыпать мужика вопросами, а потом — отдубасить от души.

— А что, эльфы ещё не все в Долине Понтара? — буркнул он вместо того.

— Нильфгаард их не трогает. С чего бы им укрываться?

И то правда. А на браконьерстве можно неплохо заработать — участок наверняка достался кому-то из полевых командиров.

— Я ей травок заварил. И вот ещё, — возчик положил руку Вернону на плечо. — Не подавайте виду, что знаете. Малышка просила, чтобы я ничего не говорил.

— Почему?

— Не хочет вам хлопоты доставлять. Дети, они такие. Когда сосед забрал братовых детей, те боялись, что он их отдаст, если они не будут хорошими.

— Да я ни за что… — он осекся.

Ничего-то он не знал о сопляках. Может, он сделал что-то, из-за чего кажется, что он плохо ладит с девочкой. Может, все уже считали его чудовищем, которое мучает племянницу.

— Оно понятно. У детей такие выкрутасы не редкость. Надумают себе что-то и держат в голове. Я, когда малым был, думал, что, если наступлю на мосту на ту доску, что светлее, меня тролль сожрёт. В нашей деревне троллей отродясь не водилось. А вы ничего такого не выдумывали?

Много всего, в основном об отце. Если буду месяц хорошо себя вести, папа появится, просто вырастет за дверью. Если я четверть года не буду драться, моей матери больше никогда не придётся брать плохих клиентов.

— Да всякую ерунду, — признался он.

— У малышки это пройдёт, дай-то время. Когда поймёт, что вы её не бросите.

Холера. Вернон вовсе не был уверен, что ему не придётся отдать королеву кому-то другому. Военно-политическая ситуация могла измениться в любой момент.

— Дети всегда и всем говорят, что всё хорошо. Не верьте, поглядывайте. У вас глаз приметливый, вы не пропустите.

Роше поблагодарил возчика за совет. Что ещё ему оставалось делать?

— Поэтому она мне не сказала, что натёрла мозоли? Я бы её понёс, — вздохнул он.

— Не хочет быть слабой. Так она сказала. Хочет стать воительницей, как Саския из Вергена, — мужик рассмеялся. — В моё время девчушки мечтали о муже и ребятишках, ну, может, какая жрицей хотела стать… А сейчас? Убийцы Драконов! Куда только мир катится…

Роше замер. Саския. Верген. Замечательно.

— Я раньше был солдатом. Может, поэтому?

— Может и так. Наверно, думает, что солдаты не помирают от заразы, и лихоманка их не берёт.

— Мало кто из моих сослуживцев умер от болезни, — согласился Вернон.

Мужик засмеялся, прищёлкнул языком.

— Да вы не волнуйтесь, любит она вас. Если б не любила, так бы до головы не брала.

Он дружески похлопал Роше по плечу и ушёл, даже не подозревая, в каком ужасе оставляет бывшего командира Синих Полосок.

В Люблянке они освоились довольно легко. Нашли себе большую хату, оставленную семьёй, бежавшей от войны. Одинокий мужчина с ребенком вызывал умиление — соседки сразу заявили, что будут ему помогать. Он настоял на том, чтобы им платить. Никаких «сочтёмся», никаких долгов.

Деревня стала его заботой. Роше не только платил людям, не только льстил направо и налево (со стиснутыми зубами и до боли напряжённой шеей), но и помогал. Это он проучил мужа, избивавшего свою жену, это он усмирил отца, у которого была уж слишком тяжёлая рука. До сих пор это были семейные дела, но Вернон убедил деревенских, что уладит всё надёжнее, с солдатской сноровкой, к тому же беспристрастно, потому как он не местный.

А ещё в окрестностях Люблянки болтались буйные пьяньчуги, гордо называвшие себя «бандой Лысого». Во время войны никто не рвался прибрать с околицы такое дерьмо. Кроме Роше.

Который, когда вся банда вломилась в корчму, доказал, что «даже большой куче засранцев не выстоять» — тут он пнул в живот уже потерявшего сознание противника — «против темерского солдата».

— Я бы посоветовал, — сердечно добавил он, принимая в тот вечер первую из многих бесплатных чарок, — скинуть их с мостков и подержать так чуток. Ну, напились, свалились, бывает.

Потом были дела в соседних округах, какие-то межевые споры. Роше предпочел бы не вмешиваться, не привлекать к себе внимание, но обещания награды – хотя бы чтобы порадовать Анаис, которую любой, казалось, понимал лучше Вернона, — и возможности развеять непреодолимую скуку, подталкивавшую его к выпивке, было достаточно, чтобы изменить его решение. При этом он не сделал ничего серьёзного, просто поддержал честь деревни в драке на кольях.

Его звёздным часом стал мост над бурной рекой, рухнувший прямо под сборщиком налогов, любителем собирать недоимки натурой («Почему мы этого не замечали во времена Фольтеста, почему мы это допускали?» — спрашивал иногда у Вернона его внутренний голос — тут же получал по морде и замолкал).

Роше не имел к этому никакого отношения, он ещё не сошёл с ума. Люди ему, конечно, не поверили, но пока они держали рот на замке и проявляли благодарность, Вернон мог это пережить.

Королева — Анечка, Анечка, Вернон! — болела. Что бы она ни ела, её тошнило или мутило. В первый же день она подвернула лодыжку на совершенно прямой, по мнению Роше, дороге. Девочка то и дело спотыкалась, ей натирали башмачки, грубая одежда царапалась, а от малейшего сквозняка она могла свалиться с лихорадкой.

Это тебе не ребенок из трущоб, предупреждал Талер, вас ждут изрядные расходы. Талер даже передал ему изрядную сумму. А Роше не хотел тратить деньги на ерунду.

Оказалось, это не ерунда, а потребности. Дети аристократов — бережёные дети. Им часто меняют постельное бельё, подают самую свежую еду, покупают тёплую мягкую одежду. И до Вернона медленно дошло, что, если он не хочет уморить свою королеву, дочь Фольтеста, ему следует перестать думать обо всём этом как о барских прихотях. Похоже, принцессам действительно не уснуть на горошине.

На первой же большой ярмарке он купил острые специи и соль, единственные средства сохранять еду свежей, которые у них остались после выдворения чародеев с Севера. Только коптить, квасить или солить. Квашеные продукты очень полезны — вспомнилась Трисс и её наставления.

Почему он не слушал её внимательней? Её или тех сумасшедших дворянок, обсуждающих модные здоровые диеты. По крайней мере, он имел бы представление о том, чем до последнего времени кормили Анаис.

И почему деньги так быстро тратились? Талер должен был послать больше, но от скорости, с которой утекали средства, Вернон почувствовал неприятный комок в животе. Его мать, вероятно, и за год столько не зарабатывала, сколько Талер – «управляющий имением» – отправлял им за квартал.

Её Величество доверяет только тебе, сказал Талер, я верю только тебе, я знаю, что ты не причинишь ей вреда и сможешь её защитить. «Нашёл кому доверять, мать его, — тоскливо думал Роше, — ни накормить, ни натёртые ноги залечить, ни с поносом справиться».

Я не справляюсь, холера. Спасти королеву — тьфу, легкотня! Всё умею —допрашивать детей, убивать детей, спасать детей, допрашивая и убивая взрослых. Только не присматривать за детьми и не догадываться, что, когда дети говорят «нет, спасибо, не надо», это значит «да, пожалуйста, мне это нужно».

«Темерия не имеет права, — бормотал в полусне Роше, — ожидать от меня чего-то большего, чем убийства. Уметь обращаться… никогда и речи не шло, почему препятствие, что за незаконные изменения в контракте, профсоюзы должны протестовать… профсоюзы — это какое-то краснолюдское изобретение, господин офицер?..»

По полу блуждала полоса лунного света, мычала телящаяся корова, ночь тянулась медленно-медленно.

Почти каждый день деревенские дети собирали на пастбище цветы: плели венки, составляли букеты, сушили впрок. Анаис тоже пыталась, и первая из этих попыток, по её признанию (королевская кровь, как повторял господин папа, должна знать собственные слабости), закончилась катастрофой. Она не смогла сплести венок, что вызвало у деревенской ребятни даже не насмешки, а изумлённое оцепенение: они знали, что горожане и богатеи глуповаты, но чтоб настолько?

Ещё она не разбиралась в местных травах, и это, в свою очередь, вызывало у детей своеобразный энтузиазм, особенно у мальчиков: они тут же решили её учить. Как называются растения и животные, как доить корову, ставить в лесу силки, ощипывать птицу. Всему, что в жизни пригодится.

— Ты не будешь пасти коров! — зарычал Вернон, не на шутку разозлённый. — Ни за что! Хочешь гулять вместе, ладно, пускай, детям нужна компания, хочешь к курам или овцам, так и быть, тебе любопытно, но помогать ты не будешь! Так... так нельзя. Это дискредитирует тебя в глазах граждан, — он попытался объяснить спокойно, разумно. — Дворяне не признáют королеву, которая доит коров.

— Дворяне всё равно меня не признаю́т, — сказала Анаис очень, очень тихо.

— Это сейчас. Мы не можем усугублять ситуацию. Кроме того, недопустимо, чтобы королева…

— Я не королева, я Анечка, дочь купца и племянница солдата, — сердито напомнила девочка. Гневалась. Немного. — Ты сам мне это сказал! Что мы должны сыграть свои роли, что у нас есть легенда!

— А знаешь, какое самое страшное несчастье в работе под прикрытием? — возразил агент самым авторитетным тоном. — Когда веришь в собственную легенду.

— Но это и не легенда вовсе, — отчаянно заспорила Анаис, — сейчас-то я никакая не королева! Мне приходится прятаться и жить с простыми людьми, потому что больше нигде меня не ждут! Это не легенда, это по-настоящему!

Факт. Этот факт его сразил. Роше больше не был человеком короля, он был человеком, который играл в заговоры, играл в старую власть и иерархию. За ним не было ничего, не было силы, которая могла бы оправдать его действия или защитить его, самое большее — Талер и еще несколько человек, тоже игравших в эти игры и присылавших мизерные по меркам дворян деньги.

Если они победят, такая сила появится. Если проиграют — что ж, Вернон уже почувствовал вкус судьбы, которая их ждет. Под Вергеном.

Его безрассудная бравада, непонимание расклада — раз нет заступника, так склони голову, дурак — стоила его парням жизни. Анаис должна избежать этой участи. Роше на мгновение оцепенел.

— Ты всегда королева, — глухо сказал он. — По крайней мере, для меня.

Она посмотрела на него с отчаянной беспомощностью.

— Но я не знаю, что мне делать. Я ничего не знаю ни о политике, ни о войне, ни о сражениях, ни даже о цветах и животных. Я не знаю, что мне делать, — повторила она со стыдом и почти со слезами.

Он не знал, что сделать, неуклюже прижал девочку к себе, возвышаясь над ней, похлопал по спине. Попытался убедить, что всё будет хорошо. Он понятия не имел, каким чудом это произошло, но вскоре почувствовал, что Анаис успокаивается, что она ему поверила, он понял, что — чёрт, чёрт, чёрт побери — каким-то образом он должен выполнить обещание.

Запоминать названия животных и растений Анечке было легко, с верховой ездой она тоже быстро освоилась (разок попробовала без седла — ссадины, мозоли, все бёдра в синяках, поэтому дядюшка Вернон купил ужасно дорогое мягкое седло и строго велел им пользоваться, хотя мальчишки твердили, что у неё всё получалось и что скоро она бы и так научилась, а такие подушки нужны только нюням и неженкам!). С плетением венков дело продвигалось медленнее, но кое-что уже удавалось.

Сложнее всего было доить — обычно кому-то из мальчишек приходилось придерживать корову, чтобы та не лягнула Анусю. Делали они это с большим рвением, иногда компанией, а раз или два даже чуть не подрались за эту привилегию.

— Почему, — спросил Роше, пытаясь держать себя в руках и понимая, что получается не очень, — я должен узнавать от соседей, что ты хочешь деревянную бабочку? У нас же есть деньги.

Королева — маленькая девочка — равнодушно смотрела сквозь него, замкнувшись в себе. Но не плакала. Обычно она так реагировала на любое насилие: резкий тон, окрики, попытки схватить её, даже если это делалось из лучших побуждений.

— Это не проблема, — повторил Вернон, смягчая тон. — Просто... просто говори мне.

— Я не хочу быть неблагодарной, — вдруг выпалила девочка. — Ты мне жизнь спас. Ты обо мне заботишься.

— Это мой долг. Я должен был предотвратить похищение. Тебе не за что быть благодарной. Я всё прос… портил, — в Роше отозвался служака. — В любом случае, это твои деньги. Мы потратим их на всё, что ты захочешь.

У неё загорелись глаза.

— Правда? В таком случае пойдём купим тебе подарок! — она схватила его за руку и потащила к двери. — Чего бы ты хотел?

У Вернона отвисла челюсть.

— Почему мне? — пробормотал он.

— Ты обо мне заботишься. Другие дети приносят своим родителям цветы или ещё что-нибудь… Я тоже так хочу. Пошли купим!

— Ярмарка будет только в следующую среду, — заметил он, опомнившись; у королевы до сих пор оставались городские привычки, как и у него, впрочем.

Ана… Анечка погрустнела, но только на мгновение.

— Вот и хорошо. У тебя будет время подумать. Так чего бы тебе хотелось?

Роше хотелось бы оружие дальнего боя. Нормальное, никаких скрытых в поясе метательных ножичков. Правда, найти что-то приличное на ярмарке будет сложно — война, дефицит, запреты — но за три деревни отсюда мастер делал отличные луки. Эльф. Который и не скрывал своего скоя’таэльского прошлого. А память у клятых Белок хорошая.

Однако, раз не было арбалета, лук бы очень пригодился, хотя бы браконьерствовать (он не собирался грабить верных подданных Фольтеста, только изменников и подонков), поэтому, когда один из соседей собрался ехать на свадьбу двоюродной сестры, как раз в нужную сторону, Роше дал ему денег и попросил того-сего купить и заказать.

Когда лук привезли, Анечка подарила его «дядюшке» с истинно аристократической церемонностью. Даже спрятала, чтобы достать только вечером. Даже обмотала ленточкой. Роше пришлось разыграть комично преувеличенное изумление «ах-я-ничего-и-не-подозревал».

Но когда после его фальшивых возгласов (достойных артиста погорелого театра) в глазах королевы заблестело солнце, Роше мог больше не притворяться — радость его была искренней.

— Цветы. Для тебя, — Анечка протянула руку, посмотрела на него выжидательно. — Я сама собрала.

Роше покачал головой, пытаясь подавить ком в горле.

— Красивый букет, но цветы должны быть для твоего отца. Мы поставим их в вазу и помолимся, чтобы ты помнила…

— Эти — для тебя. Я помню про господина папу, у меня есть ещё, — упёрлась девочка. — Дядя, возьми. Прошу тебя.

— Ты не должна меня просить. И я тебе не настоящий дядя, — напомнил ей Вернон в тысячный раз, — а всего лишь твой подданный.

— Ты заботишься обо мне, как настоящий. А другие дети дарят цветы, я тоже так хочу, — в настойчивом голосе девочки зазвучали жалобные нотки.

Агент капитулировал. В последнее время он с подозрительной легкостью стал воспринимать внимание королевы как нечто нормальное и должное, всё чаще забывал об иерархии. «Будто война, политика и Темерия, — размышлял он, взяв в руки пёстрый букет и позволив себя обнять, — исчезли за горизонтом, словно осталась только деревня, только я и Анечка, и хаты, и отзывчивые, человечные крестьяне, и лес, а речка неподалёку — край этого мира».

Анаис тайно и очень усердно тренировалась с соседскими тётками, воспользовавшись отсутствием дядюшки Вернона — он уехал в соседнюю деревню на несколько дней, сказал, что по делам.

— Дядя, я приготовила тебе обед! — объявила она, едва он успел переступить порог. — То есть, мы приготовили. С тётей. Вместе. И Марылька помогала.

— Совсем немного, — заверила его тётка Кася. — Бóльшую часть Ануся сделала сама. У нашей девицы работа в руках так и горит.

— Похлёбка, и мясо потом, и сладкие лепёшки со сметаной, я сама тесто мешала и сама вырезала, чтобы на лилии были похожи, красиво чтобы, всё, как ты любишь, чтобы тебе вкусно было… Я теперь смогу сама хозяйство вести!

— Ну, почти сама, — соседка понимающе улыбнулась дяде.

Согласно легенде, ели они всегда хорошо. Горожане ведь, спасаются от войны и чумы. В последнее время такие, как они, не были редкостью в глубинке, и мужчина с ребёнком тут не особо выделялись — как объяснил ей дядя.

А дядя сейчас выглядел… странно. Удивлённый? Наверное. Доволен? Тоже может быть. Пожалуй, решила Анаис, поразмыслив, больше похоже, что он напуган.

Хотя Анечка и попыталась проскользнуть на цыпочках, Роше подскочил, как будто рядом пронёсся табун лошадей.

— Ну и куда ты крадёшься ни свет ни заря? — спросил он резко спросонья.

— К колодцу, набрать воды и постирать, я договорилась с остальными…

Вернон потерял дар речи.

— О нет. Если хочешь пойти с детьми, то иди. Но воду не носить. Ты не будешь надрываться.

— Я думала, мне можно учиться…

— Учиться, играть, проводить время со сверстниками, иногда помогать по дому. Но никакой тяжёлой работы. Для тяжёлой работы есть я.

— Ну почему? — в её речи уже отчётливо слышался деревенский выговор. — Я девочка. Другие девочки носят воду, это очень весело…

— Весело, когда ты не обязана это делать, — заметил Роше. — Когда тебе это ничего не стоит. Но не тогда, когда ты должна. Так получилось, что для меня это обязанность, а не развлечение, — он попытался разжать стиснутые зубы, — поэтому не усложняй мне задачу. И не презирай труд соседей.

— Я вовсе не…

— А кто только что назвал его забавой? Я понимаю, что ты не это имела в виду, а просто хотела пойти к другим детям, — остаток сна уходил у него из-под век, возвращалось самообладание.

У Анечки задрожали губы.

— Заботиться обо мне — твоя обязанность?

Не то чтобы Роше не почувствовал ловушки, но рефлекторно сказал правду — как начальству.

— Конечно.

— Так ты меня совсем не любишь? Ни капельки?

— Ты для меня очень важна, — искренне ответил он.

— Как обязанность, — глухо сказала девочка.

Она была ребёнком под его опекой и была его королевой, и в их отношениях должна была сохраняться дистанция. Так лучше. Однажды она будет отдавать ему приказы, а привязанность портит суждения, он навидался этого с Фольтестом и его амурными делами.

— Вовсе нет. То есть, да, но не совсем. Ты моя королева и моя обязанность. Но этот долг я взял на себя из любви к твоему отцу. И к тебе.

Девочка не выглядела убеждённой. Он попробовал по-другому, мысленно проклиная своё косноязычие.

— А родителей ты бы тоже упрекала, что они любят тебя только потому, что обязаны заботиться? Можно иметь обязательства перед тем, кого любишь. Долг и любовь — всё сразу.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Значит, ты меня любишь?

— Конечно.

— Точно любишь?

На этот раз под мнимой хитростью вопроса он прочёл целое море чувств, от одиночества до отчаяния. Вернее, не столько прочёл, сколько вспомнил. Себя. Когда он, кретин малолетний, ждал человеческого тепла от мамкиных хахалей.

В задницу обязательства и профессионализм. Он не такой сукин сын, как те упыри.

— Точно люблю. Но это не значит, что тебе можно носить воду, стирать и доить коров!

Анаис восторженно описывала, как Фелек, сын фермеров, живших в трёх домах отсюда, пасёт скот, доит коров, играет на дудке, плавает, бросает камни и плюёт в цель.

Конечно, королева не принимала участия в этих простонародных забавах, а лишь присутствовала, наблюдала за ними или пробовала в качестве развлечения. Роше согласился на такой смысловой компромисс. Правда, он сомневался, что это удовлетворит уязвленное самолюбие дворян, но дворяне, как и вся политика, для него отодвинулись далеко за край горизонта. Он помнил, что они существуют, но не более того. По крайней мере, пока что политика не заглядывала в Люблянку.

А вот восторги Анечки по поводу Фелека, напротив, очень его раздражали. Что-то в мальчишке — его задор, упрямство, не омрачённое раздумьями жизнелюбие или простое деревенское упоение от своей силы — напоминало Вернону главных его вражин в детстве, самых ненавистных паршивцев в квартале.

Фелек был простым крестьянином, сыном таких же простых крестьян. Он говорил «ихний», «евонный», «ложит» и «плотит» (хотя рядом с Анечкой его речь, как и у остальной их компании, потихоньку стала выправляться), массово смягчал согласные, именовал растения и животных какими-то народными названиями, которые не встречались Роше в энциклопедии — по этой причине Вернон садился в лужу всякий раз, когда пытался, опознав цветок или птицу с гравюры, доказать девочке, что, чёрт побери, он тоже не лыком шит.

Или, как философски говорили в деревне, не пальцем деланный.

Фелек был тем дном, с которого Роше поднялся. Это потребовало от него немало сил, времени и денег — о последнем, впрочем, позаботился Фольтест. Фелек же был дном, и в силу своей ограниченности — очень довольным, даже гордым собой дном, и гордость его была насмешкой над всеми, кто когда-либо пытался выбраться на поверхность.

По крайней мере, так это выглядело в глазах Вернона. Каждый раз, услышав от Анаис восторженное: «Дядя, ты не умеешь доить коров? А Фелек умеет!» — он приходил в ярость. Или, как сказал бы человек попроще, лопался от злости.

— Я такое умею, золотко, что твоему Фелеку даже не снилось, — как-то не выдержал он очередных славословий Анечки. «А если бы и приснилось, сопляк обоссался бы от страха», — добавил про себя Роше.

— Я знаю, знаю, — закивала девочка. — Тётя Гальшка говорит, что ты отлично умеешь резать скот, что ты очень пригодился, когда свиней кололи. Не думала, говорит, что городской человек может это сделать, как потомственный мясник: вжик-вжик, и готово, быстренько, чистенько, можно подвешивать, чтобы кровь вытекла. Животина не мучается, потому и мясо выходит мягкое, нежное. Вот так тётя тебя хвалила!

«Вся легенда псу под хвост», — с тревогой подумал Роше, вслух напомнив:

— Так я же был солдатом.

— Тётя Гальшка говорит, что как для солдата ты слишком порядочный.

К своему удивлению, Вернон внезапно почувствовал себя виноватым. Он мысленно отвесил совести хороший пинок, но на всякий случай сменил тему.

— А плююсь я лучше Фелека.

— Может и так, — легко согласилась девочка. — А зато он доит коров и понимает в животных, растениях, птицах, травах, работе…

— Я тоже понимаю в своей работе.

— Конечно. Ты лучше всех на свете, — горячо заверила его Анечка, сообразив, в чём дело. — Я не собираюсь убегать от тебя, ни с Фелеком, ни с кем-то ещё. Или выходить за него замуж, мы оба знаем, что он для меня не лучшая партия…

— Вы говорили об этом?!

У Роше в глазах потемнело, и он на мгновение задумался: может ли у него (учитывая его образ жизни — много двигается, хорошо питается, но всё же стресс) ещё до сорокалетия случиться сердечный приступ.

Анаис. Дочь Фольтеста. Обсуждала. Матримониальные планы. С крестьянским сыном. Неотёсанным, рыжим, худым как щепка крестьянским сыном. Наследником задрипанного клочка земли в сраной глухомани.

— Ага. Немного. Что он крестьянин, а я горожанка. Что когда чума пройдёт, мы уедем отсюда. Фелек это знает. Я это знаю. Мы уже не маленькие. Больше не верим в сказки.