Work Text:
Аннерозе фон Грюнвальд редко дает интервью, но сегодня согласилась. Всё-таки солидный столичный еженедельник, а не бульварный листок. Любопытно к тому же посмотреть вблизи на женщину-журналиста.
Она выбирает для встречи зеленое как нефрит платье. Давно прошло время розовых тонов, теперь они ей не по возрасту, хотя в волнах золотистых волос нет ни седины, ни краски, спасибо дорогим процедурам восстановления естественной пигментации.
Журналистка выглядит сущим недоразумением: коротко стрижена, в брюках и унылом свитере. Как ее зовут? Эльза фон Бюро. В самом деле? Куда катится мир, если девушка из аристократического семейства выглядит как парнишка-подмастерье и считает это в порядке вещей.
Гостья делает глоток кофе, восхищается, цитируя стихотворение о «напитке, черном как ночь и сладком как поцелуй», и спрашивает:
— Можно будет вас сфотографировать? Одними словами сложно показать, что выражение «следы былой красоты» к вам неприменимо, ваша красота с вами в настоящем времени. Закономерно, что красавица попала во дворец, но хотелось бы услышать подробнее, как это случилось?
Аннерозе улыбается в ответ, ей нет нужды смотреть на себя в зеркало, она с точностью до миллиметра ощущает и движение губ, и изгиб бровей, и взмах ресниц:
— После отношений с маркизой Бенемюнде кайзеру Фридриху опостылели брюнетки.
— Но все же? Я слышала, был неофициальный отбор, поиск светловолосых девушек из приличных семей. Вас кто-то рекомендовал?
— Ну что вы! Кто мог меня порекомендовать? Мы жили очень бедно и замкнуто. Разорившиеся дворяне в предместье все равно, что ракушка, выброшенная на сушу.
— Не рыба на песке, нет?
— Мы держались. Хотя после смерти мамы, отец сильно сдал, дом оказался целиком на мне, и хозяйство, и младший брат. Нет, ничьих рекомендаций не было. Иногда случается в жизни выигрыш в лотерею по автобусному билетику.
Аннерозе заботливо поправляет кофейную чашку на серебряном подносе. Автобусным билетиком для нее стал Эммерих. Боги, как стыдно, но его фамилия стерлась из памяти!
Он приехал на побывку к родным, у него было мало времени, а у нее — и того меньше, крохи, оторванные от хозяйственных забот. Скрытность и поспешность встреч не позволили им продвинуться дальше поцелуев и объятий, которые, впрочем, ощущались как экстаз.
Однажды она вернулась с поцарапанной щекой, ободранной о ворот его кителя, отец заметил, и она сказала, что какой-то наглец пристал к ней на рынке. Чтобы унять взрыв возмущения, пришлось спешно доставать припрятанную бутылку шнапса, иначе пошел бы искать обидчика, покусившегося на фамильную честь. Потом вернулся из школы Райни, и к успокоительным средствам пришлось прибегнуть еще раз, но уже в виде пирога с черникой.
Вскоре Эммерих отправился на передовую, она получила от него только одно печальное письмо. Без подробностей, но уверенно, он предрекал, что вряд ли вернется живым, сожалел, что ничем не помог и уже не поможет, обещал что-нибудь придумать.
Эммерих додумался подать прошение о вспомоществовании семье фон Мюзелей и приложить фотографию Аннерозе. Он, бедняга, так верил в кайзера.
— Что вы почувствовали, когда узнали, что будете новой фавориткой кайзера Фридриха?
— Конечно, мне было очень тяжело оставить отца и брата. Особенно брата. Без преувеличений можно сказать, что я заменила ему маму. Ничего не поделаешь, воспитывать его дальше предстояло не мне.
— Как вы думаете, вы повлияли на те черты характера, которые позволили ему стать тем, кем он стал: кайзером Новой Империи?
— Спасибо, но мой брат не поддавался ничьим влияниям. А вы не задумывались, что впечатления детства неизгладимы? Меня эта мысль очень поддерживает. Меня и Райнхарда связывают общие воспоминания, до сих пор, несмотря на то, что его больше нет с нами.
Журналистка пережидает скорбную паузу и спрашивает, каким Райнхард был в детстве. Аннерозе рассказывает о милом мальчике, порой забавно упрямом, но неизменно примерного поведения.
История о том, как маленький Райни случайно разбил вазочку и честно признался, наводит на журналистку тоску. Всё это она читала в книжках для младших школьников.
— А кайзер Фридрих, каким он был?
— О, замечательным! Он был много старше меня, вы же знаете, но большая разница в возрасте не всегда во вред. Он был благородной души человек, очень внимательный, заботливый. У меня же ничего не было, я — Золушка фон Мюзель. До сих пор помню, какой палантин он мне подарил для первого нашего выхода в театр. Платиновая норка, роскошный мех. К сожалению, палантин пропал в том ужасном пожаре, когда напали терраисты. Другого такого у меня не будет.
— Графиня, у вас достаточно средств, чтобы восполнить потерю.
— Не в том дело, светлые меха надолго вышли из моды. В трауре по Зигфриду Кирхайсу я носила палантин из темной норки. Того оттенка, что называют «металл в полуночи», но мне кажется похожим на густые чернила.
Она уверена, что чернила погубили Зигфрида. Чернила, которыми был написан приказ о запрете присутствовать на торжественной церемонии вооруженным. По-разному можно трактовать намерения начальника штаба, но для нее в них металл и полночь.
— Говорят, что Кирхайс был влюблен в вас.
— Да? Возможно. Мальчики часто смотрят с обожанием на старших сестер своих друзей.
Часто ли сестры друзей говорят таким мальчикам: «Позаботься о моем брате. Будь рядом с ним и позаботься»? Будь рядом, потому что меня с черничным пирогом нет и не подействует больше тот пирог.
Глаза у Аннерозе ясные как голубое небо за окном. Можно вглядываться до головокружения и ничего не разглядеть.
— После смерти Кирхайса у вас случилась размолвка с братом? Вы после долго не виделись.
— Ну что вы, какие размолвки! Жизнь, просто жизнь. Я сделала шаг в сторону, чтобы облегчить Райнхарду переживание утраты. Чтобы ему не пришлось растрачивать душевные силы еще и на мои чувства.
— Я слышала, что вам звонил Оберштайн, бывший тогда начальником штаба. Разговор с ним как-то подействовал на ваше решение?
— Оберштайн был замечательный человек, очень рыцарственный, очень отзывчивый. Он первым выразил мне свои соболезнования.
Оберштайн сказал: «Вы должны его встряхнуть». Она прощебетала что-то округлое придворным голоском, но он не отстал, не поверил, что глупое щебетание — это она и есть. Умный был человек. Очень потому страшный.
«Райнхард фон Лоэнграмм обязан совладать с переживаниями и шагать дальше к своей цели, — сказал Оберштайн. — Сочувствие в лучшем случае ничем ему не поможет, в худшем — собъет. Когда человек сходит со своего пути, он позволяет дурным образцам поведения оседлать себя. Хотите ли вы, чтобы ваш брат кончил так же, как его отец?
И уставился на нее взглядом, полным холодного служебного всеведения.
Аннерозе представила, как придвигает брату бутылку шнапса, и ее передернуло. Следом пришла мысль, что Райни зашел по своей дороге очень далеко, поздно останавливаться и сворачивать. Брат должен жить и действовать, иначе припомнят и ему, и ей, и прахом пойдут все годы ее долготерпения. Жизнь при дворе обучает постоянно помнить, как легко ломаются судьбы при малейшей измене фортуны. Проскользнула еще мысль, что к человеку с холодными глазами надо прислушаться. Потому, что сейчас он на ее стороне, потому, что спорить с ним себе дороже.
«Да. Я хорошо знаю брата, я подберу нужные слова».
— Райнхард был очень романтичным, — говорит Аннерозе журналистке. – Пламенным как его герб. Воспламеняющимся! Великий человек, изменивший ход истории, и самый главный человек в моей жизни.
— Вы так и не вышли замуж?
— Мне думается, боги наделили меня тем, что зовется материнским инстинктом, в перевес всему прочему. Ох, я так радовалась, когда у Кесслера сладилось с Марикой!
— А шеф военной полиции Кесслер тоже прекрасный добрый человек?
— Замечательной восхитительной души человек! С очень приятными мягкими манерами.
— И тонкой душевной организацией, представляю, — бормочет интервьюерша и сдается, переключается на кофе с пирожными.
Далее они обсуждают, чем можно загустить начинку, если она вопреки рецепту получилась жидковата.
*
Перед тем, как лечь спать, Аннерозе раздумывает, принять ли снотворное, и долго стоит у окна спальни. Сад тонет в сумерках, а ей видятся яркие осенние листья, пламя, красно- рыжие кудри.
На боку Аннерозе не спит уже много лет, она укладывается на спину, не позволяя гравитации прибавить новые морщины. Мысль, что вот так же она будет лежать в гробу, зудит назойливым комаром у виска.
А эта сегодняшняя репортерша совсем не дурнушка. Могла бы выглядеть красоткой, если бы немного постаралась и занялась своей внешностью. Что за времена настали, если девушка пренебрегает своим главным козырем?
Аннерозе спрашивает себя, как сложилась бы жизнь, родись она в другое время, ровесницей этой Эльзы фон Бюро? Нашлось бы у нее, на что опереться, кроме природной красоты? Она опять вспоминает тот пожар и то, как схватила серебряную статуэтку и метнула в человека, ворвавшегося в комнату. Удачно попала, лучше мужского кастета.
Да, она сумела бы прожить другую жизнь, но боги не предложат, нечего мечтать.
Ей вспоминается холодный дождливый июль, когда Оберштайн обратился к ней еще раз. Он сказал, что кайзер Райнхард умирает и скоро умрет. Она знала. Весь ближний круг знал. Необычно холодное лето скорбело, заливаясь дождями. «Со смертью монарха трон неизбежно теряет в устойчивости, — сказал Оберштайн, — и важно принять упреждающие меры». Без долгих вступительных слов он назвал ей имена тех, кому надо выболтать обман под видом скрытой правды. Имена людей, знакомых ей по прежней дворцовой жизни, утративших былой статус, но сохранивших жизнь и свободу. В такой позиции до поиска утешения в сектантском терраизме рукой подать.
Оберштайн опять был на ее стороне, ее тоже страшила мысль, что со смертью Райни всё пойдет прахом, и она сказала: «Да. Я постараюсь, чтобы слух дошел до терраистов. Если я скажу, что болезнь для отвода глаз, а на самом деле кайзер Райнхард готовит сокрушительный удар по Старой Терре, прозвучит убедительно».
«Хорошо. Людям, которых я назвал, ничто не грозит. Если вы не откажетесь мне помочь»
У нее перехватило дыхание, но она улыбнулась с очаровательной укоризной: «Ах, какие глупости! Меня тревожит только то, что вы можете подставить под удар моего брата!»
«Исключено. Все предусмотрено».
Она выполнила его просьбу, неприятно близкую к приказу, и немного приврала в ответ. По наитию, словно подбирая тон шелка для вышивки, Аннерозе сказала, что один человек просит о встрече с герром Оберштайном. Знакомый ее знакомых, большая шишка у терраистов, понял, куда дует ветер, и хочет обменять ценную информацию на собственную безопасность.
«Интересно», — ответил Оберштайн, и Аннерозе превратилась в связного с выдуманным несуществующим информатором.
Прошло столько лет, и теперь она еще меньше, чем тогда, понимает собственные мотивы. Хотела как-нибудь извернуться и получить дополнительные гарантии для родных Марики фон Фейербах? Насладиться жалкой крупицей власти над человеком с ледяным взглядом? Помучить его, пусть отвлекается на обманку, пусть разгадывает пустышку?
Интрига оборвалась очень скоро, не то, что Оберштайн, она сама ничего не успела понять.
Райнхарду стало хуже, и на уговоренную встречу с Оберштайном она опоздала, а потом вовсе забыла.
В ту ночь на дворец напали терраисты, нацелившись на гостиную несостоявшейся встречи. Обманка для них, означавшая, что «все предусмотрено»? Почему в таком случае Оберштайн задержался в той комнате, не ушел сразу? Ждал, не желая передоверить кому-нибудь. Была в нем, значит, некоторая упрямая рыцарственность. Или жадность до информации. Или что-то ей неизвестное и потому непонятное.
Может быть, всё это фантазии, попытка вписать смысл в совпадения и случайности, но она сделала, что могла. С этой мыслью Аннерозе засыпает, так и не приняв снотворное.