Work Text:
Царь Ашшурбанипал тиранствовал помаленьку: то тут, то там. Время от времени. Может, раза три или четыре в неделю. Но он владел крайне хорошей библиотекой и постоянно старался сделать ее еще лучше, так что не был вовсе пропащим. По меньшей мере, он стремился к саморазвитию. И он обеспечил рабочие места множеству ассирийских и вавилонских ученых. Да, следовало признать: вавилоняне были прикованы к рабочему месту — в буквальном смысле, но главное тут сама идея[1].
***
В общем и целом, работать здесь было весьма приятно — если ты не пленник и у тебя есть время в самом деле прочитать всё, что пишут другие. Азирафель слонялся по библиотеке, раскладывая таблички по категориям: стихи; астрология; стихи об астрологии; астрология в стихах; списки предзнаменований (благих); списки предзнаменований (дурных); списки предзнаменований на табличках в виде овечьей печени; руководства для гадателей; законы (в стихотворной форме и нет), и прочее разное. Затем, взявшись за несколько копий древних сводов законов на шумерском языке, которые уже крошились от старости, он засел в укромном уголке с запасом свежей глины да тростниковых палочек и занялся изготовлением новых копий, читаемых. Тени успели удлинниться, когда он заметил, что видеть стало труднее — вовсе не из-за захода солнца. Некто бесцеремонно встал, загородив ему свет, и стоял так уже какое-то время. Азирафель запрокинул голову и поначалу увидел только высокий силуэт в еще более высокой шапке. Тусклый свет дня обтекал его по краям, словно нимб малой мощности.
— Привет, Азирафель. — Судя по тону, Кроули было весело. — Тебе как, нравится сидеть тут в пыли?
— Я вообще-то пишу, — ответил он.
— А по мне выглядит так, что читаешь, — заметил Кроули. — Раз стилус у тебя валяется на полу, а ты хихикаешь над непристойными детальками, чем бы они тут ни были.
— Здесь нет никаких непристойных деталек, — с достоинством произнес Азирафель. — Это “Свод законов Эшнунны”. И я не хихикал.
Кроули протянул руку (все пальцы на ней были унизаны кольцами).
— Вставай, поднимайся. — Он поставил Азирафеля на ноги и печально покачал головой. — По твоему виду можно решить, будто на дворе по-прежнему Старовавилонский период.
— О, вовсе нет. Я просто не одеваюсь так… так… — Азирафель неопределенно махнул рукой в сторону Кроули. Длинная алая с золотом туника была укутана сверху бахромчатой ярко-синей с алым шалью, покрытой искусной вышивкой, а шляпа, сидевшая на его намасленных и завитых длинных волосах, напоминала модель зиккурата. Всё это, надо полагать, было очень модным — из того сорта вещей, которые носят молодые люди с хорошим происхождением, бездонным кошельком и недостатком мозгов. Азирафель моргнул, когда целиком осознал увиденное.
— Ничего так борода.
— Роскошная, — сказал Кроули, поглаживая темные кудри и обнажая в улыбке белые и острые зубы. — Вот оно, слово, которое тебе непременно следует выдумать для своих списков слов. Ты хоть немного обращал внимание, что носят люди вокруг? Поглядывай изредка на дворцовые барельефы. Мужчины здесь обожают демонстрировать свою мужскую красоту и мужественность. Отпусти себе бороду и завивай ее, ангел. Так ты похож на одного из дворцовых евнухов.
— Я и есть один из дворцовых евнухов. Я могу ходить практически куда захочу.
— Так это и я могу — просто стану невидимым. И отчего ты никогда не сменишь прическу или растительность на лице?
— Пфф. Слишком хлопотно, дорогой мой. Но ты-то выглядишь весьма современно, точно могу сказать.
— Где уж тебе, — пробормотал Кроули. Он сверху донизу оглядел простую, перепачканную глиной тунику Азирафеля и разочарованно вздохнул. — Пойдём, о Мудрый Книжник. Я взыскую мудрости, а также вина.
— Но я переписываю таблички! У меня глина высохнет!
— О, ради благодатной Нидабы, — пробормотал Кроули и сделал оккультный жест. — Отныне глина твоя останется замечательно-мягкой даже в пожаре и землетрясении. Археологи будущего очень удивятся.
— Я не совсем это… — начал было Азирафель, но в итоге только вздохнул. — Пожалуйста, не обращайся в моем присутствии к ложным богам.
— Просто вписываюсь в атмосферу, ангел. Классные сандалии, кстати! Приятно видеть, что ты хоть как-то поспеваешь за модой.
— О, тебе нравится? Один младший евнух решил, что они будут в самый раз: подчеркнут красоту моих лодыжек и всё в таком духе, так что я прикупил пару, когда на прошлой неделе мы вместе ходили на рынок. Должен сказать, юноша оказался прав: они гораздо удобнее, чем кажутся, и к тому же…
— Кто такой этот младший евнух? — перебил его Кроули. — С чего это ты позволяешь кому-то ещ… то есть, каким-то смертным к тебе клеиться? Не бери в голову, я теперь здесь. Эмм. Давай просто напьемся до беспамятства, хорошо? Мне нужна юридическая консультация.
— А? — спросил Азирафель, пытаясь поспеть за ходом мыслей Кроули. Он чувствовал, что добился бы в этом большего, если бы нынешний уровень технологий допускал пользоваться хотя бы энергией пара.
Кроули поволок его, протестующего, сквозь библиотеку — по-прежнему с рассыпающимися старыми табличками и свеженькими копиями в руках. Это малость напоминало похищение; или, быть может, ассирийский подход к сбору ученых вместе (т.е. похищение).
— Прекрати стонать, — сказал Кроули, останавливаясь рядом с одним из закованных в цепи несчастных ученых. — Эй ты, вавилонянин. Возьмешь это, идёт?
— У меня имя есть, благодарю покорно, — огрызнулся вавилонский книжник, на мгновение прервавшись в бесконечном труде по спасению своей жизни путем записывания всего того, чему его когда-то учили.
— Я кусаюсь, — сообщил (а может, предупредил) Кроули. — И что за имя?
— Табубу-тукульти, сын Шарум-Адада.
— Жалею, что спросил. Лови.
Он швырнул азирафелевы таблички примерно в направлении ученого и без дальнейших церемоний вытащил Азирафеля из библиотеки. Солнечный свет снаружи слепил глаза, отражаясь от побеленных стен, так что Азирафель вынужден был сощуриться — по его мнению, совершенно недостойным образом. Он еще сильней прищурил глаза, глядя на юного смертного с обнаженной грудью, одетого в цветастую юбку и обладающего поистине несуразными ресницами, который пристроился позади Кроули. На вид он был не старше восемнадцати лет и явно приходился человеческим эквивалентом дорогой скаковой лошади.
— А это…? — спросил Азирафель.
— Симпатичный, не правда ли? — Кроули принял из тонких рук юноши свой модный посох и повертел им в воздухе. — Мужчине моего положения нужны свитские. Такие, чтобы были приятны на вид. Сразу предупреждаю: от этого вот одни проблемы.
Азирафель оглядел юношу с головы до ног. “Приятный на вид” — еще слабо сказано; должно быть, он обошелся Кроули в целое состояние.
— Ты эламит, не так ли? Как тебя зовут, милый мой?
— Индатту-Напириша, господин.
— Кто теперь озаботится набивать рот такой чужеземной мутью, раз уж их земли завоевали? — ухмыльнулся Кроули. — Датти, вовсе не нужно называть его господином: он слуга-евнух, такой же, как ты.
— Да, хозяин, — почтительно отозвался Индатту-Напириша и добавил, обращаясь к Азирафелю: — Я никогда не проявил бы неуважения к тому, кто служит во дворце, господин.
— Хороший мальчик. — Азирафель похлопал его по руке. — Какое испытание для тебя — служить этому возмутительному созданию. Ну хорошо, старый змей. Кажется, ты обещал немного вина?
Они неторопливо зашагали вперед; Индатту-Напириша следовал по пятам. Азирафель нисколько не удивился, когда его повели в ту часть города, где располагались большие, процветающие дома. Пока они шли, Кроули поманил Индатту-Напиришу поближе.
— Беги вперед да подготовь охлажденного вина, — велел он. — Не привлекай внимания.
— Сейчас всё будет, хозяин.
— Наслаждаешься видом? — лукаво осведомился Кроули, поглядев, как Азирафель следит взглядом за убегающим юношей.
— Надеюсь, что ты оставишь в покое бедного мальчика. Нехорошо обходиться с людьми, будто с сувенирами; мне будет невыносимо думать о том, как ты его мучаешь. Он еще совсем дитя.
— Ревнуем, значит? А что, если я скажу, что он утолял мою демоническую жажду с утра и до ночи?
— Я бы предположил, что ты подразумеваешь: “постоянно подливал вина тебе в чашу”, — весело проговорил Азирафель. — В конце концов, чего еще ты можешь жаждать?
Кроули бросил на него странный взгляд и уставился прямиком на солнце так, что даже ощутимо покраснел от загара, а затем так долго шел по-настоящему молча, что Азирафель задумался: не задел ли он ненароком больное место.
— Я не имел в виду, будто считаю тебя пьяницей… — начал он одновременно с тем, как Кроули произнес:
— А что до твоего дружка, любителя сандалий…
— Гхм, — сказал Азирафель.
— Эм, — сказал Кроули. — Эй, я не пьяница!
— Ты хотел узнать, где я взял сандалии? Знаешь, теперь я точно думаю, что Мутаггиль-Эа был прав. Он сказал, что в них мои лодыжки выглядят одновременно тонкими, как тамариски, и в то же время крепкими, как самый мужественный из кедров, а мои ступни…
— Пока довольно о твоем друге-футфетишисте. — Кроули поднял руку. — Если он как-нибудь предложит тебе взобраться на дерево, советую отказаться, ангел. — Он пожал плечами. — Хотя дело твоё. А теперь я собираюсь сменить тему. Надеюсь, ты проголодался, потому что я соблазняю тебя поужинать у меня.
— Вино, ужин и вдобавок юридические консультации, — перечислил Азирафель. — У тебя, должно быть, действительно неприятности.
— Давай сначала я тебя напою, — буркнул Кроули. Он выглядел настолько подавленным, что даже пара служительниц Иштар, подошедших попытать счастья с таким изысканно одетым экземпляром, заразились его настроением и ушли в тоске, поклявшись впредь обречь себя на вечное заточение и безбрачие в качестве надиту Шамаша.
Азирафель похлопал его по плечу и утешительно подхватил под руку.
Дом Кроули соответствовал всем ожиданиям Азирафеля. Он и правда располагался в лучшей части города; высокие глухие стены ограждали и дом, и двор. Стены были в хорошем состоянии: недавно оштукатурены и побелены, а ворота — свежевыкрашены. Яркий полосатый навес на крыше создавал тень, чтобы люди могли удобно устроиться и насладиться ветерком.
— Ясно, никакой защиты от демонов на дверях, — сказал Азирафель, надеясь шуткой поднять Кроули настроение.
— Угу, — отозвался Кроули. — Глупо бы было, не думаешь? Привет, я дома… ох, бля, я застрял в ловушке для демонов у себя же на пороге! Я бы такого не пережил. — На лице у него проступила едва заметная улыбка. — На самом деле, я не проверил сначала, когда купил этот дом. Никогда я так не позорился, ангел. Стольким людям пришлось менять память.
— Ой-ой, — сказал Азирафель. — И как же ты выпутался?
— А, м-м. — Кроули выглядел несколько пристыженным. — Расскажу как-нибудь в другой раз. — Он постучал посохом в дверь. — Открывай! Хозяин дома!
Дверь немедленно открыл рослый киммериец, которого, как подумал Азирафель, несомненно наняли скорее за габариты, а не за интеллект. Как и свойственно было большинству того, чем владел Кроули, этот человек был приятен для глаз и производил впечатление. Широкий пояс на талии подчеркивал его массивное телосложение, и казалось, что, несмотря на свои размеры, двигаться он способен довольно быстро. Укороченная длина юбки на его бедрах и слишком уж вздутые мышцы казались Азирафелю немного слишком, но зрелище, безусловно, было примечательное.
— Добро пожаловать, господин, — низким голосом произнес мужчина; Кроули тем временем пронесся мимо него, увлекая за собой Азирафеля.
Индатту-Напириша поспешно вышел из дома во двор, держа на подносе кувшин, на котором выступали капельки влаги, и две высокие чашки из металла.
— Господин, — проговорил он, протягивая одну чашку Кроули, а другую — Азирафелю. — Да благословят небеса ваше возвращение.
— Угу. — Кроули по самый нос уткнулся в чашку. — Да-да. Устрой моего гостя, Илум-эмуки-икуна, поудобней и принеси нам ужин.
— Обычно я говорю, что я иудей, и просто оставляю имя на иврите, — сказал Азирафель, когда они уселись, а Индатту-Напириша отбежал, чтобы достать большую чашу и ёмкость с чистой водой.
— Почему бы для разнообразия не приложить чуточку больше усилий? — проворчал Кроули. — Ты такой предсказуемый. Каждое столетие одно и то же. “Где он там?”, я спрашиваю себя. И отвечаю: “А где у нас самое большое скопище книг, к которому прилагается книжный червь-пухлячок, никогда не скрывающий свое имя?”
— Пухлячок?
Индатту-Напириша вернулся с кувшинчиком свежей воды и чистыми полотенцами, тем самым прервав дальнейшее обсуждение этой темы, и снял с господ сандалии, чтобы вымыть им ноги. Азирафель поднял взгляд и обнаружил, что Кроули не сводит желтых глаз с его лодыжек.
— Слушаю?
— Э-эмм. Э. Просто любопытно, что там твой приятель, любитель деревьев, на самом деле говорит о твоих ногах.
— Он говорил мне, что они изящные, будто цветы в траве великих степей, и мягкие, словно густой мох в лесах, хранимых Хумбабой.
— Он что… У тебя ни стыда, ни совести нет, ты в курсе?
Азирафель улыбнулся.
— Вздор. Всего лишь малость экстравагантные садоводческие метафоры среди друзей.
— Хорошо. Я рекомендовал бы не гулять с ним по заброшенным садам без присмотра. Или, может, тебе… Датти, что думаешь?
— Уверен, что не могу высказываться о господине Илум-эмуки-икуне, хозяин, — весело ответил Индатту-Напириша. — Мне принести вам ужин?
— И побыстрее, пока мне не пришлось выслушивать еще какие-нибудь скандальные разговоры на тему растений.
Кроули повел их в тенистую часть обширного двора, где вокруг стола в огромных терракотовых горшках располагались низкорослые деревца, образуя небольшую, но чрезвычайно дорогостоящую рощу в самом центре города. Азирафель покачал головой при мысли о том, сколько усилий нужно, чтобы как следует поливать всё это[2], и улыбнулся, когда Индатту-Напириша любезно помог ему устроиться на одном из диванчиков у стола — а следом отошел достаточно далеко, чтобы ненароком ничего не слышать, но достаточно близко, чтобы его можно было дозваться.
***
Азирафель потягивал превосходное вино Кроули и пробовал на зуб превосходные закуски Кроули. Кроули наблюдал за тем, как тот ест, с каким-то снисходительным весельем, откинувшись на изголовье дивана. Его юбки были приподняты, обнажая бледные, стройные икры, а лодыжки он аккуратно скрестил таким образом, что это непременно должно было что-то да значить, вот только Азирафель ни за что на свете не взялся бы сообразить — что именно.
— Всё очень вкусно! Твоя кухарка отлично постаралась.
— Моя кухарка знает, что я люблю. У нее достаточно практики.
Кроули наклонился, погрузил палец в небольшую миску с пышным заварным кремом, сверху посыпанным жженым медовым сахаром, и облизал его с мечтательным видом.
— Попробуй-ка. Ручаюсь: такого, чтобы всё как надо, ты лет сто не ел. Я научил ее, как оно делается.
— И давно ты в Ниневии? — спросил Азирафель, поступая в точности как предложено. Просто объедение. У Кроули и впрямь трудилась отличная повариха. Азирафель решил проследить, чтобы этот рецепт в будущем ни за что опять не пропал[3].
***
— М-м, уже какое-то время. Пару десятков лет, что ли? Полагаю, ты зачитался увлекательной глиняной табличкой и не заметил.
— Твой дом выглядит очень славным.
— Стильным, ангел. Мой дом стильный. Взять эти растения в горшках. В наши дни не только царь украшает свои сады растениями со всей империи, знаешь ли, но и люди вроде тех, за кого я себя выдаю.
— А-а.
— Ну знаешь сам. Многообещающий молодой повеса, типа того. Из хорошей семьи. Все уверены, что я родом из хорошей семьи.
— Был родом.
— Давай без перехода на личности. Хочешь экскурсию по дому? Личные покои отделаны редкими породами дерева, кровать укрыта дорогими покрывалами алого и пурпурного цветов, в то время как женская половина...
— Постой-постой. — Азирафель выпрямился. — С какой стати тебе понадобилась женская половина?
— Дом шел с ней в комплекте, — ответил Кроули так, словно это предполагалось само собой. — Ну, знаешь: стены, крыша, женская половина… И в любом случае: такой человек, каким я кажусь, непременно держит у себя дома женщин для… всякого.
Азирафель бросил на него исполненный ужаса взгляд, а следом снова наполнил до краев чашу, чтобы придать себе сил.
— Скажи мне, что не занимался ничем таким.
— Ну разумеется! Насколько люди помнят, моя драгоценная жена, к сожалению, покинула сию смертную-и-так-далее, а я слишком убит горем, чтобы снова жениться или пристать к какой-нибудь из ее рабынь. Которые заняты необходимыми делами по дому вроде ткачества, приготовления пищи и всего прочего.
— А теперь у тебя проблемы с законом? С человеческим законом?
Кроули погладил пальцами бороду и пожал плечами: словно стать преступником — это было какое-то достижение.
— Что ж, ответственность в любом случае на мне. Как у тебя с законодательством о получении краденого? — Он выглядел несколько сконфуженным.
Азирафель нахмурился. Как… любопытно.
— Чем это ты занимался?
— Ничем таким! Но, предположим, теоретически раб некоего человека приютил раба-беглеца, и гипотетический владелец сбежавшего заявился с воплями, мол, око за око, или, скорее, один красивый раб за другого, и в задницу твою компенсацию, ты, чертовски привлекательный молодой человек из хорошей семьи…?
— Раб автоматически виновен в укрывательстве краденого, и я бы сказал, что у хозяина тоже будут неприятности из-за того, что он вовремя не известил власти или владельца имущества… э, то есть беглеца.
— Ага, — вздохнул Кроули. — То же самое говорили законники, к которым я обращался раньше.
— Просто расскажи, ладно?
— Некий юный дурак, лишенный даже толики здравого смысла, — сказал Кроули, кисло поглядывая на Индатту-Напиришу, — тайно привел в мой дом еще одну юную дуру без толики здравого смысла. Ergo, прости мне переход на латынь: получение краденого и укрывательство беглеца. Я ни разу ничего не заметил, потому что не хожу на женскую половину. Но владелец выследил ее и теперь подаёт на меня в суд за кражу своей наложницы. Которую я поселил у себя на женской половине. И ему не просто деньги нужны.
— Что тогда ему нужно?
— Он бы очень хотел, чтобы ему возвратили девчонку, а я заплатил солидный штраф и вдобавок отдал одного из моих рабов в качестве компенсации: чтобы я усвоил урок и впредь держался подальше от собственности других людей. Этот ублюдок нажаловался уже стольким людям, что я сбился со счета — ни за что не выйдет собрать всех вместе и заставить забыть. Я должен побить его в суде, Азирафель! От твоего чтения должна быть какая-то польза: скажи, как выбраться отсюда во всем белом?
— Вы рассказываете ему, господин? — почтительно спросил со своего расстояния Индатту-Напириша.
— Не твое дело, возмутитель спокойствия!
— Истец хочет получить в качестве компенсации меня, господин, — обратился Индатту-Напириша к Азирафелю. Он подошел поближе. — Хозяин говорит, вы любого способны выручить из проблем с законом.
— Вот теперь как, — проговорил Азирафель, воображая, сколько писчих материалов мог бы купить на плату за юридические консультации. — Ты не хочешь переходить в дом того другого человека, Индатту-Напириша?
— Зови его просто Датти, а то он начнет от каждого ждать траты времени на лишние звуки.
— Истец утверждает, что намерен овладеть мной в отместку за то, как хозяин надругался над его наложницей, господин, — сказал Индатту-Напириша. — А следом он заставит всех мужчин дома, свободных и рабов, сделать то же самое. Я лучше остался бы здесь, где прислуживать приходится только днём.
— Хотел бы отметить, что, как достойный представитель элиты общества, я всецело пользуюсь своей собственностью и заставляю Датти удовлетворять мои плотские страсти ночами напролёт, — сообщил Кроули, осушая бокал, и тут же протянул его за добавкой.
— Как скажете, господин. — Индатту-Напириша подлил ему еще вина. — Мужской силой господин подобен величественному степному жеребцу, — с совершенно невозмутимым лицом обратился он к Азирафелю.
— Сивому мерину он подобен, я бы сказал, — посмеиваясь, сказал Азирафель. — Отчего ты спрятал эту девушку в доме, мальчик? Она твоя зазноба? Родня?
— Нет, господин, — сказал Индатту-Напириша. — Ни то, ни другое. — Он опустил взгляд себе на ноги (те, как вынужден был признать Азирафель, выглядели гораздо стройнее и изящней, чем его собственные). — Я услышал, как она разговаривает на рынке с другой женщиной своего хозяина, и понял, что она эламитка, как я. Я заговорил с ней на нашем родном языке, из тоски по дому, и она стала молить меня помочь ей сбежать.
— Вот видишь, — вмешался Кроули. — Я же говорил, что всё это рассеяние по лицу земли и смешение языков не доведет до добра! И так оно и вышло! Для меня точно!
— Я не определяю политику, — ответил Азирафель. — Мне нужно увидеться с этой юной особой, — решительно заявил он.
— Не стесняйся, — разрешил Кроули. — Я не собираюсь входить на женскую половину — мертвая жена, разбитое сердце, и тэдэ, и тэпэ, — но вы оба евнухи. Просто будьте готовы поклясться в суде, что я и пальцем ее не тронул. Давай, Датти, покажи моему почетному гостю, где припрятал свою контрабанду.
Индатту-Напириша поклонился.
— Сюда, господин.
Он провел Азирафеля в дом: через прохладную прихожую, расписанную деревьями и ручьями, и еще одну комнату с изображениями антилоп, преследуемых леопардами. Всё выглядело очень современным. Из короткого коридора дверь вела в более уединенный, крошечный внутренний дворик. Азирафель увидел ступени, ведущие на крышу. Еще одна дверь была плотно закрыта. Индатту-Напириша постучал в нее.
— Набу-замар? Набу-замар, это Датти.
— Тебе стоит пользоваться своим настоящим именем, — заметил Азирафель.
— Так назвал меня господин, — деликатно отозвался юноша. — О! — Дверь приоткрылась, и оттуда выглянул пожилой евнух. — Набу-замар, этот человек — господин Илум-эмуки-икун, гость хозяина. Мы бы хотели войти.
Набу-замар с подозрением оглядел их обоих.
— Ты же не извращенец, который пытается добраться до добропорядочных женщин, а? — спросил он у Азирафеля.
— Что? Нет! Само собой, нет.
— Я серьезно отношусь к своим обязанностям, — сказал Набу-замар. — Девочки на меня рассчитывают.
— Все знают, как похвально твое усердие, — сказал Индатту-Напириша. Когда Набу-замар открыл дверь и отвернулся, он прошептал Азирафелю: — Он подозревает всех. Почти не бывает дней, когда ему не трудно ходить. Пожалуйста, не говорите ничего о том, что он впал в старческое слабоумие, господин.
— Ну что ты, конечно. Набу-замар, давно ты служишь своему хозяину?
— С тех пор, как был мальчиком, господин.
— Вот видите? Он забыл, что трудился еще на отца хозяина! Или даже на деда.
— Я не глухой, Датти, — хмуро сказал Набу-замар и отдернул занавесь. — Девочки, у нас гости. Датти, как обычно, пришел побаловать себя, и он привел друга хозяина.
Азирафель помахал женщинам, расположившимся в приятном, но несколько простоватом помещении. Все они поднялись на ноги и почтительно присели перед ним, поглядывая на него снизу вверх и зримо расслабляясь, когда замечали, что по виду он евнух.
Женская прислуга Кроули не вполне соответствовала тому впечатлению богатого молодого повесы, которое он пытался произвести: двум женщинам было по меньшей мере за пятьдесят, еще одна была чуть моложе, но довольно невзрачной, и только двух можно было назвать юными и хорошенькими. Когда Азирафель вошёл, все они пряли шерсть. Младшая всё еще держала веретено, как будто оно могло ее защитить. Азирафаэль вопросительно посмотрел на Индатту-Напиришу, и тот кивнул.
— Это Наххунте-Уту, — сказал он и жестом поманил ее к себе.
Она тихонько подошла к ним и снова поклонилась. Ей было около восемнадцати, примерно столько же, сколько Индатту-Напирише, подумал Азирафель, и она была такой же хорошенькой, как и он. Вдобавок, она была беременна, что делало ситуацию гораздо хуже с юридической точки зрения. О боже.
— Я здесь, чтобы дать совет насчет судебных трудностей этого домохозяйства, — сказал он, и все оживились. — Сначала давайте рассмотрим самое простое решение. Милая моя, тебе никак нельзя вернуться домой? Возможно, извинения и выплата штрафа…
— О, нет, мой повелитель, пожалуйста, нет, — проговорила девушка. — Я не могу вернуться туда. Пожалуйста, мой повелитель, разрешите остаться здесь.
— …ладно. Что ж, я просто высказал мысль. Почему ты убежала?
Она порозовела и опустила глаза, ничего не сказав. Азирафель вздохнул. Возможно, следовало зайти с другой стороны.
— Возможно, у нас получится утверждать, что ты прокралась сюда втайне, и никто не понял, что ты не принадлежишь дому… — Его голос замер, пока он оглядывал рабынь преимущественно, так сказать, среднего возраста.
— Или, возможно, ты с легкостью ускользнула от угасающих глаз престарелого гаремного евнуха…
— У меня всё хорошо с глазами! — яростно воскликнул Набу-замар, косясь приблизительно в направлении его речи.
Азирафаэль нахмурился. Кроули потребовалось некоторое время, чтобы понять, что девушка вообще была здесь. Наверняка кто-нибудь из других рабов что-нибудь да сказал бы…
— Как вообще этим двум глупым молодым людям удалось провести ее на женскую половину без твоего ведома? — обратился он к Набу-замару. — Ты ведь, конечно, мог сосчитать этих дам и понять, что их на одну больше, чем нужно? В конце концов, не похоже, что здесь так уж много мест, где можно спрятаться. А вы, дамы? Разве вы ничего не поняли?
Повисло общее упрямое молчание.
— О Боже милосердный, так вы все в сговоре. — Азирафель всплеснул руками. — По чести сказать, это всё больше смахивает на банальнейший случай кражи, когда все домашние в поте лица добывают хозяину то, что ему понадобилось.
— Хозяин тут ни при чем, — сказала старейшая из рабынь. — Мы с Набу-замаром пытались взять вину на себя, потому что знали, что он ничего нам не сделает, только устроит сцену, но Датти слишком уж честный, себе во вред.
— Я всё рассказал, — признался Индатту-Напириша. — Мне пришлось. Один из товарищей Наххунте-Уту по рабству увидел нас вместе на рынке и донес. Ее хозяину потребовалось некоторое время, чтобы выследить меня, но он преуспел. — Индатту-Напириша примолк. — Хозяин устроил ту еще сцену.
Кое-кто из женщин захихикал.
— Закон предельно ясен, — сказал Азирафель. — Истец имеет право на своего ребенка. — Он осторожно улыбнулся девушке. — Ты знаешь, что ждешь дитя?
Та кивнула с обеспокоенным лицом.
— Господин… повелитель мой! о, пожалуйста, помогите!
Она сделала попытку распластаться перед ним на полу, но другие женщины остановили ее, уставившись на Азирафеля так, словно он ее ударил.
— Господин Темти-Иншушинак запросил погашения ссуды, которую дал моему отцу, и сказал, что примет меня в качестве платы. Он сказал, что сделка хорошая, ведь родителям не придется давать за меня свадебный выкуп! Но… но был юноша, дорогой моему сердцу. Его звали Пала-Лахурати, он уже посватался ко мне, и мы… мы с ним… — Она сделала глубокий вздох. — Хозяин узнает, что ребенок не от него, и убьет меня за прелюбодеяние.
— О. Понимаю, — сказал Азирафель. — Я поговорю с хозяином… Хозяином этого дома, не твоим, — поспешил он уточнить для побледневшей Наххунте-Уту. — Посмотрим, что можно сделать.
— Уж сделайте что-нибудь! Нам, рабам, надо держаться вместе, — снова подала голос самая старая женщина.
— А, но я не раб во дворце, милая дама. Я свободный.
— Ну разве не счастливчик. Тебе всё равно надо держаться нас. Нам нужна помощь, господин.
Азирафель печально кивнул и направился назад: распить еще немного превосходного вина Кроули.
***
— Принимает ли достопочтенный Темти-Иншушинак посетителей? — спросил следующим утром Азирафель. Привратник, стоявший перед ним, был таким же высоким и мускулистым, как и у Кроули, но выглядел явно более недружелюбно, хотя, возможно, дело было просто в более длинной юбке.
— А кто его спрашивает? — сказал в ответ здоровяк.
— Я работаю во дворце, любезный, — улыбнулся Азирафель. — Мое имя Илум-эмуки-икун.
— Во дворце… — Привратник пристально вгляделся в него. — Хм, и правда похожи на придворного… господин мой. Прошу вас, отойдите с солнца, а я спрошу, дома ли хозяин.
Он указал на скамью у стены сразу за дверью и поспешил уйти. Азирафель сидел, потирая большие пальцы один о другой, и посматривал на рабов, снующих туда-сюда. Казалось, в этом доме их гораздо больше, чем в доме Кроули, и все они старались не поднимать глаз, спеша по своим делам. Спустя некоторое время привратник вернулся в сопровождении хорошо одетого, изможденного на вид мужчины, который слегка поклонился.
— Прошу, сюда, господин. Хозяин вас примет.
Азирафеля провели в богато обставленную комнату, где он увидел мужчину лет сорока; тот сидел на очаровательном диване с мягкой обивкой и сверлил его взглядом.
— Дворец, твою мать! — рявкнул мужчина и жестом подозвал раба. — Это он?
— Да, хозяин, — отвечал раб, не поднимая головы.
— Хорошо. Можешь идти. Ты! — Темти-Иншушинак (по крайней мере, так предположил Азирафель) указал на него. — Я слежу за домом этого негодяя Икарарре-серру на случай, если он вздумает сбежать. Тебя вчера заметили, когда ты входил в дом вместе с ним, а вывалился ты оттуда, напившись пьяным, уже почти затемно.
— Я не “вываливался”, — фыркнул Азирафель. — И я действительно работаю во дворце. Я один из царских библиотекарей. Икарарре-серру нанял меня, чтобы я дал ему юридическую консультацию.
— А, так ты, выходит, его законник? Что ж, передай ему, чтобы отдавал своего катамита и мою наложницу, и пусть знает, что я намерен разорить этого ублюдка.
— На самом деле, он послал меня сюда, чтобы предложить вам три мины серебра в знак сострадания к вашей беде — не признавая присутствия в своем доме никого, кто не относился бы к его собственному хозяйству, — и просит вас отозвать дело, — сказал Азирафель. Пришлось долго спорить с Кроули насчет употребления глагола “просить” в одном с ним предложении. Вопиющая сумма денег выглядела достаточно покаянно; у Азирафеля теплилась надежда, что дело будет улажено.
Темти-Иншушинак откинулся на спинку сидения и холодно посмотрел на него.
— Три мины серебра. Это большие деньги, не так ли, Итти-бел?
— Да, хозяин, — ответил изможденный мужчина. — Гораздо больше, чем ваша ссуда отцу эламской девушки, в счёт которой он отдал дочь в рабство.
— И как ты думаешь, Итти-бел, стоит ли мне брать эту компенсацию?
— Нет, хозяин. Вы человек уважаемый, а этот тип думает, что может купить свободу похитителю вашей наложницы без судебного разбирательства. Это оскорбление вашего доброго имени, хозяин.
— Какие умные эти вавилоняне, а? — сказал Темти-Иншушинак. — Мой управляющий не думает, что от меня можно откупиться, и он прав. Скажи своему клиенту, чтобы засунул свои три мины себе в задницу: мы идём в суд. Итти-бел, принимая во внимание статус этого... человека, проводи его до ворот.
— Господин, — Итти-бел указал на дверь.
Азирафель ретировался и угрюмо проследовал обратно к воротам.
— Помог, ничего не скажешь, — буркнул он наконец.
Итти-бел просто поглядел на него без всякого выражения.
— Мой долг помогать моему хозяину, а не тебе, — сказал он. — Я не стану соглашаться с адвокатом врага, чтобы меня потом выпороли за дерзость.
Азирафаэль издал не слишком вежливый звук и вышел на улицу, прежде чем его успели вытолкать. Предположительно, этому человеку еще жить в одном доме со своим вспыльчивым господином, но в самом-то деле. Кроули сделал ну очень щедрое предложение. Что ж, видимо, придется начать с сырой таблички.
***
— И какой у нас План Бет? — осведомился Кроули. — Или мы уже продвинулись дальше по тому, что, хотелось бы думать, в этих местах сходит за алеф-бет?
— Я пролистал кое-какие своды законов в библиотеке, — жизнерадостно отозвался Азирафель. — Уверен, что смогу одолеть этого типа в суде.
Он разложил на земле между ними несколько табличек, аккуратно исписанных мелкими клинописными пометками. Плечи Кроули поникли.
— Мне обязательно всё это читать?
— Во имя Небес, нет, конечно, — едко ответил Азирафель. — Полагаю, тут-то моя помощь и требовалась. Ты вообще когда-нибудь читал что-то, Кроули?
— Кое-какие из гимнов, описывающих очарование Иштар, стоили чтения. — Кроули пошевелил весьма стильным бровями. — Ты когда-нибудь бывал на ее званых вечерах?
— Нет. И я не хотел бы, чтоб ты водился с… с…
— Коллегами?
— Кхм.
А с кем бы ему хотелось, чтобы Кроули водился, и правда? Азирафель не был вполне уверен. Откровенно говоря, не то чтобы он не мог составить компанию этому глупому созданию; так было бы гораздо лучше для них обоих, чем ошиваться в обществе ложных богов. Между тем, Кроули наугад поднял табличку, прищурившись, посмотрел на нее так, как будто у него разболелась голова, а затем высунулся из тени навеса и крикнул во двор:
— Датти? Эй, Датти! Мне нужно вина, если предстоит целый день занятий литературой!
— Иду, хозяин! — донесся издали голос Индатту-Напириши.
Подкрепившись соответствующим образом, Азирафель перешел к своим юридическим рекомендациям.
— Законы о беглых рабах не то чтобы склоняются в твою пользу, это правда, — сказал он. — Большинство найденных документов предполагают, что всякий, способный доказать, будто ты укрываешь беглеца… в общем, тебя можно предать смерти, если ты его не вернешь.
Кроули бессильно откинулся на подушки.
— Я плачу тебе за то, чтобы избежать такой участи, ангел! Мне нравится эта смертная оболочка, нравится этот дом, нравится этот город. Я вовсе не хочу подавать запрос на новое тело, спасибо! Кто знает, когда я вообще его получу? — Он вздохнул и накрыл голову рукой — эта поза, если Азирафель мог судить по настенным росписям, символизировала отчаяние. Выглядело весьма театрально; теперь он понимал, отчего так забавлялись рабыни Кроули.
— На самом деле ты ничего мне не платишь, — сказал он, отводя взгляд от Кроули, живописно развалившегося на подушках. Старый змей был ужасным существом и вдобавок врагом, но он никогда не простил бы себе, если бы с ним действительно что-то случилось. — Для состоятельных людей вроде тебя смертные приговоры обычно заменяются штрафом. Кто-нибудь видел, как бедная девочка приходила сюда?
— Насколько я знаю, их с Датти просто заметили на рынке, пока она с ним сговаривалась, а потом выследили его, — сказал Кроули. — Значит, я должен просто проявить наглость? Это у меня здорово получается!
— Если только один из соглядатаев Темти-Иншушинака не вломится сюда и не обнаружит девушку, или ему каким-то образом не удастся получить ордер на обыск, — сказал Азирафель. — Или твои соседи что-нибудь разболтают. Кто-то из них наверняка что-то видел.
— А что, ордеры на обыск уже изобрели? — встревожился Кроули. Он по-змеиному обернулся, когда Индатту-Напириша взбежал по ступенькам: — Датти, прячь всё!
— Слушаюсь, хозяин.
— Есть хеттский закон, который мог бы нам пригодиться — он подразумевает штраф в размере двадцати пяти сиклей за каждый год, что ты укрывал девушку.
— Выгодно! — восхищенно воскликнул Кроули, потом помрачнел. — Хетты, говоришь? Кому они нужны уже который век? Найди что-нибудь получше, ангел.
Азирафель взял другую табличку. Ему не хотелось думать о возможностях, которые скрывались за ней, но кто предупрежден, тот вооружен.
— Основываясь на том, что он мне сказал, Темти-Иншушинак собирается добавить обвинение в изнасиловании, — сказал он. — Само по себе то, что ты укрываешь беглянку, с его точки зрения уже достаточно скверно, но она его наложница, и он думает, что ребенок от него. На самом деле ему следовало бы потребовать в качестве компенсации любую из твоих рабынь-наложниц, но он нацелился на Индатту-Напиришу, как на твоего любовника. И, конечно, потому, что именно он увел девушку.
— Я правда не против, если вы будете звать меня Датти, господин, — пробормотал Индатту-Напириша.
Кроули кисло посмотрел на него.
— Ты такой баламут.
— Извините, хозяин.
— Да-да-да. Есть там еще что-нибудь на этих твоих кирпичах?
— Когда ребенок появится на свет преждевременно, Темти-Иншушинак скорее всего убьет Наххунте-Уту за прелюбодеяние, — вздохнул Азирафель. — Ее беременность, видимо, единственное, что мешает ему сделать это, как только она снова окажется в его руках. Похоже, он очень заботится о своей репутации.
— Я бы гораздо лучше всё понял, будь она и правда твоей зазнобой, — проворчал Кроули Индатту-Напирише. — Вся эта помощь людям просто из-за того, что им надо помочь — это как-то слишком…
— По-человечески? — предположил Азирафель и улыбнулся в ответ на брошенный в его сторону взгляд.
— Спасибо, господин, — сказал Индатту-Напириша. — Еще вина?
— Кыш, — шуганул его Кроули и подождал, пока они снова не остались одни на крыше. — Я начинаю думать, что проще всего бы было вернуть девчонку. Но я этого не сделаю, и уж точно не отдам Датти.
— Конечно, нет! — просиял Азирафель. — Я знал, что в тебе есть нечто доброе…
Кроули отмахнулся от этого изящным движением руки, унизанной кольцами.
— Может, я и демон, — сказал он, — но я не кусок дерьма.
***
Библиотека была желанной передышкой от юридических проблем Кроули. Азирафель решил, что утром вернется к юридическим проблемам с ясным умом, и принялся копировать несколько поврежденных табличек, помеченных как понятные только самой богине письма. Говоря откровенно, он не понимал, из-за чего весь сыр-бор; так он думал, тщательно прописывая полный текст с поврежденных участков. Все было совершенно разборчиво; Нидабе не следовало так хвастать своей способностью понимать плохой почерк. Конечно, он обычно не общался с ложными богами, но было так приятно встретить кого-то, столь же преданного письменному слову, как и он сам, даже если это был кто-то из породы Кроули.
— Ты, значит, бросил читать законы? — спросил Табубу-тукульти, потягиваясь — насколько это возможно, будучи прикованным цепью к полу. В последнее время он выглядел мрачнее обычного и писал медленней. Стопка табличек рядом с ним и впрямь выглядела довольно скудной.
— От них у меня глаза собирались в кучку, — признался Азирафель. — Мне нужен был перерыв.
— Как и всем нам, — пробормотал Табубу-тукульти и, взяв тростниковый стилус, приподнял ткань с чистых сырых табличек. Оттуда он выбрал одну, ничем не отличимую от других. Каждое его движение было медленным и обдуманным. — Надо бы заточить. — Он покачал перед собой стилусом. — Не одолжишь перочинный нож?
— Я сам заточу для тебя, — сказал Азирафель. Царь выразился предельно ясно. У пленных ученых, ежели те впадут в отчаяние, не должно быть ни малейшей возможности покончить с собой, пока при них еще оставалось что-то, интересное для царя.
Получив стилус со вновь заостренным кончиком, Табубу-тукульти снова молча склонился над своей работой. Азирафель разложил собственные таблички сушиться и взял в руки небрежно скопированный свод законов империи, где говорилось обо всех тех ужасных вещах, которые мужчинам разрешалось делать со своими женами, если была доказана супружеская измена. Наложницам, как он подозревал, приходилось не лучше.
Он удалился в свои уютные крохотные покои в дворцовом комплексе, чтобы предаться послеобеденным размышлениям, и был удивлен, когда к нему явился посыльный и сообщил, что в одном из внешних двориков его ждет посетитель. Человек, стоявший в тени портика, выглядел сметливым и малость высокомерным — по крайней мере, в тот момент, когда оглядывал наружность Азирафеля.
— Ты законник Икарарре-серру? — спросил он. — Я работаю на Темти-Иншушинака. Я подумал, что мы могли бы решить это дело, не обращаясь к судьям.
— Хотя мой клиент никогда не видел девушку, в которой и состоит проблема, — холодно произнес Азирафель, — он предложил вашему клиенту подарок, как один гражданин Ассирии другому, чтобы облегчить тяжесть на его сердце и показать, как высоко его по-прежнему ценят в Ниневии. И он был грубо отвергнут.
— Ах, да. Три мины серебра. Очень щедро. Поистине признак невиновного человека. Перестань, приятель. Сколько дел ты на самом деле вел в суде? Я никогда раньше тебя не видел. Посоветуй своему клиенту отдать и девицу, и постельного мальчика, и мы сойдемся на справедливом штрафе. В противном случае его задница тоже окажется под угрозой. Мой клиент забыл сообщить, что девушка ему не наложница, а на самом деле жена. Поскольку, по имеющимся сведениям, у твоего клиента нет жены, которую он мог бы выдать, то если дело дойдет до суда, я буду настаивать, чтобы принцип талиона был применен в отношении него самого. — Улыбка законника походила на акулий оскал. — Я вас в фарш превращу. Будьте благоразумны. Заставь своего клиента понять, что лучше всего отвечает его интересам. Да ниспошлют вам боги хороший день; их у вас осталось немного.
Он зашагал прочь; Азирафель с поджатыми губами и сердитым видом остался позади. В ярости он сделался невидимым, расправил крылья и полетел так быстро, как только мог, к дому Кроули, где стал снова видимым и забарабанил в дверь.
— Открывай! Я должен поговорить с твоим хозяином.
Киммериец отворил дверь с тяжелой дубинкой в руках.
— Послушайте-ка… — начал он, но тут же в испуге выронил дубинку. — Прошу прощения, господин! Хозяин сказал, что для вас открыто в любое время! Только его здесь нет. Он взял Датти и вышел пройтись.
Азирафель колебался: стоит ли ему искать Кроули или попытаться получить новую информацию, которая могла бы помочь?
— Я подожду его, — сказал он наконец, переступая порог. — Мне нужно поговорить с Наххунте-Уту.
— Женщины трудятся в закрытом дворике, господин, — сказал киммериец. — Мы никого не ждали…
— О, перестань, пожалуйста. За мной будет присматривать евнух, правда? И я сам евнух!
Привратник поклонился, но беспокоиться явно не перестал. Очевидно, существовала разница между тем, чтобы быть допущенным в дом и тем, чтобы получить доступ даже к самым престарелым рабыням. Азирафель зашагал вперед, пока его не успели остановить.
Он обнаружил женщин за работой и пересмешками во внутреннем дворике; одна чистила финики от косточек, другая измельчала зелень в кашицу, третья лепила из теста маленькие хлебцы и выдавливала на них крохотные узоры, а две другие делали шарики из мясного фарша, которые затем начиняли фруктами. Азирафель подумал о словах адвоката, который обещал превратить его в фарш, и решительно сделал глубокий вдох. Жизни этих мирных дам были под угрозой.
— Дамы, — сказал он, и все они удивленно воззрились на него.
Наххунте-Уту прикрыла было лицо краем головного убора, но молодая женщина, с которой они вместе делали мясные шарики, протянула руку и шепотом попросила ее перестать: “ты ведь больше не на свободе”.
— Где ваш охранник? — Азирафель огляделся по сторонам, но везде были только женщины.
— Он задремал, — сказала самая старая. — Не вините его, господин: день сегодня жаркий, и никто из нас уже не так молод, как прежде.
Азирафель кивнул, думая о пожилом Набу-замаре и глядя на женщин, преимущественно начинавших стареть. Кроули долго оберегал их, а он… будь он проклят, если он сделает меньше.
— Милая моя, — обратился он к Наххунте-Уту, — мне нужно знать все о том, как ты стала рабыней своего хозяина. Он когда-нибудь составлял на тебя брачный контракт?
— Всё произошло потому, что мой отец должен был ему денег — я это уже говорила, — сказала она. — Я никогда не слышала ни о каком контракте! Единственный брачный контракт, который мог быть, был бы заключен с Пала-Лахурати и его семьей.
Азирафель оживился.
— Где именно живет твоя семья, милая?
Через несколько минут он уже бежал обратно к входной двери. Он столкнулся с Кроули, возвращавшимся с прогулки. Демон, казалось, был странно рад, что в него врезался ангел, и придерживал его, пока Азирафель снова не обрел равновесие.
— Что за спешка! Выпьем немного!
— Не могу! Кроули… эээ, Икарарре-серру, у меня есть зацепка!
Он высвободился из объятий Кроули и выскользнул за дверь, устремляясь вниз по улице, в то время как Кроули кричал ему вслед:
— Тогда увидимся позже?
***
Вскоре Азирафель уже оказался в небольшом, но солидном доме Тем-китина, гончара. Его мастерская полнилась изящной и красивой посудой, а двое его подмастерьев смешивали и наносили глазурь, которая, выходя из печи, начинала переливаться яркими красками.
— Вы знаете что-то о моей дочери? — нетерпеливо спросил Тем-китин. — Бел-нататум, иди скорее!
К ним присоединилась его жена, и они оба уставились на Азирафеля с такой тоской, что он почувствовал себя совершенно неспособным сказать им правду.
— Вы ничего о ней не слыхали? — уточнил он.
— Ничего, господин, — сказала Бел-нататум. — Я виню себя каждый день!
— Нам нужны были деньги, чтобы заплатить врачу, — сказал Тем-китин. — Моей жене было нехорошо с тех самых пор, как нас выселили из родного города. Я намеревался быстро рассчитаться, но тут заболел и один из подмастерьев… — Он тяжело вздохнул. — Сейчас ему лучше, и мы снова делаем керамику высокого качества, но когда пришла пора платить ссуду… — Он опустил голову. — Я предлагал в рабство себя, на обычные три года, но он настаивал на Наххунте-Уту.
— Но вы ведь уже устроили ее брак, не так ли?
— Мы только начали, — сказала Бел-нататум. — Всё шло хорошо, и семья Пала-Лахурати прислала кое-какие подарки, но писцы так и не составили контракт. Обе наши семьи ждали следующего благоприятного дня. — На глаза ей навернулись слёзы. — Мы с ними знали друг друга еще на родине. Казалось, вот-вот наша жизнь вернется на круги своя.
— Ох… — Азирафель почувствовал, как рушатся его надежды. — Что ж, по крайней мере, я могу заверить вас, что с вашей дочерью все в порядке. Как вы думаете, ее молодой человек все еще захочет жениться на ней, если ее освободят?
— О, они были без ума друг от друга, — сказал Тем-китин. — Не представляю, как кто-то из нас, родственников, мог бы их разлучить.
Азирафаэль неопределенно улыбнулся и отправился изучать законы о браке.
***
— Снова вернулся к законам, м? — осведомился Табубу-тукульти, с усилием фокусируя рассредоточенный взгляд. Он уже час или больше ничего не писал.
— Да, у меня возникла любопытная проблема, — сказал Азирафель. — Такая, в результате которой один мог друг может быть убит за укрывательство беглого раба, прелюбодеяние, изнасилование, кражу и кто знает, какие еще показные обвинения, которые может вывалить его враг.
Табубу-тукульти тупо уставился на него.
— Он укрывает беглеца?
— Э-э-э... Да. Но все остальное — неправда.
— Рано или поздно все мы окажемся во прахе Нижнего мира, — мрачным тоном произнес Табубу-тукульти. — Возможно, сейчас настало время твоего друга.
— Определенно нет, не настало. Отчего ты такой угрюмый?
— У меня заканчиваются темы для записей. Даже если растягивать, мне осталось самое большее одна-две таблички. И всё, я — просто бесполезный мусор из завоеванного города.
— Ой. Извини. — Азирафель протянул ему свои записи. — Вот, лучше отвлекись и прочитай это. Ты будешь мне очень полезен!
Табубу-тукульти взял табличку и прочитал ее, нахмурился и перечитал еще.
— Исходя из всего этого, твоему другу конец.
— О господи. Так я и думал.
Табубу-тукульти в третий раз пробежал глазами табличку.
— Что это за история со ссудой и предыдущими брачными соглашениями? Ты не совсем ясно здесь выражаешься.
— Отцы так и не подписали брачный контракт, хотя жених отправил своей нареченной несколько подарков. Затем, когда наступил срок выплат по ссуде, девушку изъяли в качестве залога.
— Но ее отец добровольно предлагал себя в рабы кредитору... — задумчиво проговорил Табубу-тукульти. — Знаешь, что. Если оспаривать дело по царскому законодательству, то это дохлый номер. К женщинам оно беспощадно. Тебе нужно аргументировать по вавилонским законам и сбить с толку суд, чтобы отвлечь от всей этой истории про беглых рабов.
— Что? Но ведь бегство рабыни лежит в основе дела! И, прости мне мои слова, ты сам только что описал Вавилон как завоеванный город. Кто согласится судить по его законам?
Табубу-тукульти раздраженно посмотрел на Азирафеля: впервые за много дней на его лице читались настоящие чувства.
— Ты хоть знаешь, что я здесь пишу?! — И он со всей силы швырнул табличкой в Азирафеля; тот поймал ее.
Это оказалась подробная запись судебного процесса: женщина обвинялась в том, что наняла убийц для устранения своего мужа. Рядом шли заметки по теории права, каковая теория применялась к каждому аргументу законников и судей. Табубу-тукульти по памяти приводил сотни примеров вавилонского права в действии.
— Так ты юрист, — пискнул Азирафель.
— Я был судьей. Ваш истец должен был либо взять всю семью в долговое рабство на три года, или же следовало составить контракт, где указывалась бы денежная стоимость девушки, в качестве обозначения, что она официально передана в бессрочное рабство ради покрытия долга. Ничего из этого не имело места. Более того, брак был практически заключен, так как ее семья приняла брачные дары — но против этого есть та проблема, что в законе четко указано: женщина, выходящая замуж без контракта, не является женой. Но, думаю, это достаточно легко будет опровергнуть.
— Вот она, вот! Правовая аргументация! — радостно воскликнул Азирафель.
Табубу-тукульти пожал плечами.
— Не обольщайся. С точки зрения закона, мое экспертное мнение таково, что эта аргументация — чушь собачья. Но... — Он улыбнулся так, как улыбался адвокат Темти-Иншушинака. — Вытащи меня отсюда, и я выиграю тебе дело. Эти деревенщины из Ниневии никогда не видели, как выступают в суде настоящие вавилонские профессионалы.
Азирафель присел на корточки.
— Ты будешь представлять интересы моего друга? Должен предупредить: именно он не так давно тебе нагрубил.
— Я сделаю это ради освобождения. Заберешь меня отсюда — и я на месте уничтожу вашего врага с его сворой законников.
Азирафель критически оглядел его. Когда Табубу-тукульти только прибыл сюда, он был забитым, несчастным созданием[4] и с тех пор не сильно изменился в лучшую сторону, только стал еще более пыльным и неопрятным. Теперь же его спина распрямилась, а глаза смотрели более ясно, чем за много последних месяцев.
— Готово, — сказал Азирафель, и кандалы упали с лодыжек Табубу-тукульти.
***
В день судебного разбирательства Азирафель расхаживал взад-вперед по своим покоям, наблюдая, как один из дворцовых цирюльников, который был должен ему услугу, завивает свежевымытые и смазанные маслом волосы и бороду Табубу-тукульти. На мужчине были лучшие туника и плащ Азирафеля, а также его лучшие сандалии, те самые, в которых его ноги выглядели так привлекательно. Несколько дней отмывания от невольничьей грязи и полноценного питания вдохнули в Табубу-тукульти новую жизнь, и он принялся командовать Азирафелем, как будто тот был судебным клерком.
Это того стоило. Азирафель собрал всех свидетелей, убедился, чтобы Кроули не напивался накануне вечером и выглядел презентабельно, и просто должен был теперь сыграть свою роль. Всё будет хорошо. Он на это надеялся. Он вполуха слушал цирюльника, желая, чтобы они управились быстрее, и одновременно — чтобы время идти к воротам никогда не наступало.
— Жаркая сегодня погодка, — пробормотал цирюльник.
— Ммм, летом такое случается, — сказал Табубу-тукульти.
— Планируете что-нибудь особенное на выходных?
— Подумываю просто наслаждаться жизнью, как заново свободный человек.
— Как это мило!
Азирафель погрузился в записи и читал их до тех пор, пока они не врезались ему в память даже глубже, чем до того. Наконец-то пришло время привести в порядок его собственную прическу. Он сидел на низком табурете, закрыв глаза, пока цирюльник смазывал его волосы маслом, а затем завивал прядь за прядью горячим утюжком.
— Ну вот, всё готово. Сразите всех наповал.
— Так мы и собирались. — Табубу-тукульти обернулся к Азирафаэлю. — Ты ясно дал понять свидетелям и клиенту, что они должны явиться вовремя?
— Да! Мы можем уже идти?
— Идём, — сказал Табубу-тукульти с таким лицом, будто готовился к битве.
Небо начало светлеть, когда они приблизились к зданию суда, расположенному в воротах массивной городской стены. Табубу-тукульти с удовольствием огляделся по сторонам, словно заново оценивая достопримечательности и звуки города, который снова оживал после ночи. Азирафель ткнул его в плечо.
— Вот там! Там Кро… Икарарре-серру! И все его домочадцы, ну надо же – ты хотел, чтобы он привел их всех?
— Не совсем, — сказал Табубу-тукульти, приподняв бровь. — Что все это значит? — спросил он Кроули.
— Ты сказал, что тебе нужен Датти, — ответил Кроули, — и я привел Конана на случай, если парни Темти-Иншушинака попытаются на Датти напасть, а Набу-замар и девочки обеспечивают надлежащее сопровождение моей неожиданной гостье. — Он указал на фигурку, плотно укрытую покрывалом, промеж своих рабынь.
— Непохоже, будто я раньше знал твое имя, — обратился Азирафель к киммерийцу.
— Меня вообще-то Таю-аспа зовут, — пожал тот плечами.
Азирафель оглядел Кроули с головы до ног. Демон явно решил превзойти себя самого, когда дело дошло до наряда для явления в суд. Хорошую краску насыщенного черного цвета было трудно достать и она стоила дорого, а потому длинная нижняя туника глубочайше-черного цвета определенно свидетельствовала о том, насколько Кроули был респектабельно-богат. Ткань была расшита черным бисером, ради которого какая-то мастерица испортила себе зрение, а стильная шаль с бахромой, накинутая на одно плечо, а затем обернутая вокруг узкой талии, была сделана из настоящего привозного шелка. Высокая цилиндрическая шляпа на тщательно завитых и уложенных темных волосах являла собой чудо темно-фиолетового и золотого оттенков. Весь этот образ в целом производил впечатление человека, способного купить самое лучшее правосудие.
— Нравится картинка, а, ангел? — подмигнул Кроули.
— Д… то есть, не чересчур ли броско, не думаешь?
— У тебя просто нет чувства стиля.
Нерешительно приблизилась еще кучка людей, одетых гораздо скромнее.
— Господин? — спросил Тем-кирин. — Мы не опоздали?
— Батюшка! — воскликнула закутанная фигурка. — Матушка!
— О, нет, постой. — Табубу-тукульти схватил ее за руку, когда она попыталась рвануться к своим родителям. — Оставайся с сопровождением! Мне вовсе не нужно, чтобы это даже выглядело так, словно ты вернулась под опеку отца, если вдруг твой хозяин сумеет доказать, что долг еще не погашен.
— Спокойнее, дочка, — сказала Бел-нататум, утирая глаза. — Этот господин обо всем позаботится.
Наххунте-Уту вдруг странно притихла, уставившись на молодого человека, стоявшего чуть позади от ее родителей. Дрожащими руками она приподняла покрывало.
— Пала-Лахурати, — прошептала она.
— Голубка моя, — отвечал тот. — Эти благородные господа говорят, что смогут вернуть нас друг другу…
— Надеюсь, этот твой человек сможет сдержать обещание, — прошипел Кроули. — Я не хочу опять прилагать усилия, чтобы проползти в высшее общество.
— По его словам, он хорош.
— Только хороших мне и не хватало.
— Ты понимаешь, о чём я.
Кроули одарил его странной улыбкой.
— Да, понимаю. Я просто не хочу оказаться на другом краю известного мира и начинать все с нуля. Кто знает, когда мы снова свидимся?
— Я и не знал, что тебя это заботит, — лукаво сказал Азирафель, пытаясь взбодрить его. Но, казалось, это только повергло Кроули в еще большее уныние. — О, смотри! Солнце взошло, и прибыл судья.
Судья, богато одетый мужчина, уселся на возвышении перед воротами и кивнул адвокату Темти-Иншушинака, чтобы тот представился. Азирафель и Кроули придвинулись ближе, когда вперед выступил Табубу-тукульти.
— Кто это? — подозрительно спросил адвокат Темти-Иншушинака. — Я не ожидал увидеть нового законника. — Он пристально посмотрел на Азирафеля.
— Табубу-тукульти, представитель интересов Икарарре-серру. — Табубу-тукульти склонил голову перед судьей, который махнул рукой, разрешая ему начинать. — Невиновность моего клиента легко доказать, о мой повелитель. Рассмотрим сначала правовую основу, на которой покоится это дело. Хотя никто не может сомневаться в мудрости великого царя, царя царей, царя четырех частей света, земного наместника Ашшура, царя Ашшурбанипала[5], факт остается фактом: царский закон целиком наследует законам царя Вавилонского, Хаммурапи. И, таким образом, это дело следует рассматривать…
***
— Как смеешь ты ставить под сомнение законы Ассирии? — взревел адвокат Темти-Иншушинака. — Вавилонский закон? Господин мой судья, этого проходимца следует прогнать от ворот! Немедленно найдите моего подзащитного!
— …следует рассматривать в соответствии с кодексом вышеупомянутого царя Хаммурапи, — невозмутимо продолжал Табубу-тукульти. — Разве этот кодекс не был дарован царю богом, богом великим, Шамашем, который глядит сверху на этот суд и все прочие суды, дабы ограждать справедливость? Разве не должны все люди стремиться вернуться в золотой век былых времен, вместо того чтобы довольствоваться сегодняшним железным веком?
Азирафель вынужден был признать: риторический ход вышел удачный, даже если ссылался на ложных богов.
— Кроме его благочестия, на каком основании я должен выслушивать аргументы, основанные на законах вавилонского царя Хаммурапи? — спросил судья. — Ты действительно утверждаешь, будто Ассирия, величайшая из держав, создала свои законы на основе юридических документов чужой страны?
— Повелитель мой, — сказал Табубу-тукульти с видом крайнего довольства собой, — я всего лишь скромный законник…
— Точно, — задумчиво проговорил судья. — Мне доводилось слышать твое имя раньше.
— Подождите-ка, — вмешался адвокат Темти-Иншушинака. — Это тот самый Табубу-тукульти?
Азирафель запоздало задался вопросом: кого же — или что именно — он привлек на защиту Кроули. Беглая проверка убедила его, что Табубу-тукульти и правда всего лишь человек.
— Будучи искусен только в юридической практике, — проговорил Табубу-тукульти с легкой улыбкой на лице, — я вынужден полагаться на чужую мудрость. Поэтому, о мой господин, я вызываю в качестве свидетеля-профессионала Илум-эмуки-икуна, писца, евнуха и вольноотпущенника, ученого из библиотеки великого царя Ашшурбанипала.
Это был сигнал. Азирафель вышел вперед и одарил счастливой улыбкой всю восхищенную публику. Кроули застонал, как будто знал, что последует дальше.
— Мои повелители, дамы и господа, — сказал Азирафель, доставая глиняные таблички с заметками. — Предлагаю сначала разобраться с такими понятиями, как “жанр” и “литературный стиль”...
***
По мнению Азирафеля, рассмотрение дела завершилось вполне успешно: к тому времени, как свидетели один за одним привели ошеломительное количество доказательств предполагаемого брака Наххунте-Уту и Пала-Лахурати, а также после страстных показаний Тем-китина о его готовности стать долговым рабом, судья уже кидал суровые взгляды на компанию Темти-Иншушинака. Правдивому, как ни странно, свидетельству Кроули, что он ни разу до сего дня не видел эту девушку, почему-то поверили — это наводило Азирафеля на мысль, что тут не обошлось без какого-нибудь адского воздействия. Последний удар был нанесен, когда Табубу-тукульти подозвал писца, который записывал стоимость подарков, отосланных Наххунте-Уту и ее семье от имени Пала-Лахурати. Мужчина торжественно вскрыл глиняный конверт и прочитал дату на обнажившейся табличке: полный месяц до того, как Темти-Иншушинак захватил ее в рабство.
— Я услышал всё, что нужно, — сказал судья; хотя адвокат Темти-Иншушинака всё кричал, что никакого брачного контракта между молодой парой не было и не могло быть, о полном праве его подзащитного на возврат сбежавшей рабыни, праве отца на продажу своей незамужней дочери, а еще о том, что никому, ни за что нельзя позволять нанимать юристов из Вавилона.
— Наххунте-Уту приходится женой Пала-Лахурати, — проговорил судья. — Удерживать ее в качестве возмещения долга ее отца было незаконно, поскольку она либо переехала, либо собиралась переезжать в дом мужа. Это дело не о бегстве рабыни, а о мужчине, возлежавшем с чужой женой. Укрывая ее, Икарарре-серру не совершил преступления против Темти-Иншушинака, и потому ни он, ни его раб Датти не несут ответственности. Раб Датти не может быть выдан для возмездия.
Кроули с криком ударил кулаком по воздуху, и Азирафель зааплодировал мудрости судьи. Судья поднял руку, призывая к тишине, и продолжил:
— Нет доказательств тому, что Наххунте-Уту противилась своей судьбе, а потому по закону может быть признана прелюбодейкой и наказана. Рабыня, однако, не может отказывать своему хозяину — юность Наххунте-Уту сбила ее с толку, и она не осознавала, что ее долг перед Пала-Лахурати выше долга перед отцом.
— Что происходит? — требовательно спросил Темти-Иншушинак. Его адвокат побледнел и покрылся потом.
— Пала-Лахурати, ты можешь простить свою жену, но тогда Темти-Иншушинак не понесет наказания, — сказал судья. — Либо ты можешь отрезать ей нос, Темти-Иншушинак же будет кастрирован.
— Что?! — взвизгнул Темти-Иншушинак.
— Мой повелитель… — начал Табубу-тукульти.
— Эту часть дела мы будем рассматривать по ассирийским законам, — отрезал судья.
— Я хочу только вернуть свою жену, — быстро сказал Пала-Лахурати, и Наххунте-Уту бросилась в его объятия.
— Ты хочешь возбудить дело против Икарарре-серру, спрятавшего ее в своем доме?
— Мой господин, я числю его спасителем.
— Да будет приговор записан, — обратился судья к судебному писцу, а затем встал, потянулся, кивнул им всем и ушел.
Темти-Иншушинак ударил своего съежившегося адвоката по голове. Кроули торжествующе поднял вверх большой палец.
***
— Кажется немного несправедливым, что этот несносный тип не был никак наказан за то, что доставил нам столько тревог, — сказал Азирафель, когда они с Кроули уже направлялись на розыски позднего завтрака и приятного местечка для отдыха среди роскошных подушек Кроули.
— Вот тебе и друг — хороший юрист, — ухмыльнулся Кроули.
— Он сказал: нам еще повезло, что судья ограничился угрозами, — вздохнул Азирафель. — Ассирийский закон позволяет мужчине просто поклясться, что он не знал, что женщина замужем, и он тут же освобождается от обвинений. И, если начистоту, она правда не была замужем ни по ассирийским законам, ни по вавилонским. Табубу-тукульти просто так много болтал, что этого никто не заметил.
— Я куплю ему дом, — решительно заявил Кроули.
— Попался! Такое ужасное великодушие с твоей стороны!
— Он может понадобиться мне в будущем, и полезно будет знать точно, где он живет.
— …ясно.
Кроули ухмыльнулся ему, а следом его колкая улыбка смягчилась.
— Спасибо, Азирафель. Я знал, что был прав, попросив тебя найти выход из этой передряги. Я был близок к тому, чтобы разверзнуть землю прямо под домом этого придурка, но это потребовало бы столько возни с табличками! И, честно говоря, у меня просто ужасная клинопись.
— Мне было только в радость, — сказал Азирафель, чувствуя, как краснеют уши. Как чудно осознавать, что Кроули оценил его усилия.
— Меня вдохновило произошедшее, — объявил Кроули, пока они двигались сквозь растущую толпу, а за ними следовали все домочадцы Кроули. — Я твердо намерен кое-что поменять в своем будущем поведении.
— Ты намерен начать с чистого листа? — спросил Азирафель, как бы невзначай исцеляя прокаженного ребенка. — Намерен оставить зло? — Он просиял от чудодейственного эффекта, который произвел на демона: и это всего за какие-то пару тысяч лет!
Кроули бросил на него жалостливый взгляд из-под своей примечательной шляпы.
— Ну разумеется нет. Я намерен быть осторожнее и не попадаться, только и всего.
— Зачем я вообще стараюсь, — пробормотал Азирафель.
Кроули широко улыбнулся.
— Потому что я тебе нравлюсь.
— Нет, не нравишься.
— Ха!
Азирафель невольно улыбнулся, стоило Кроули засмеяться. Честно, демон его просто в бешенство приводил. Но с ним так хорошо было проводить время.
— Я пошлю Датти вперед, пусть подготовит вино, — сказал Кроули и повернулся к рабам. Замолк на мгновение. — Где Датти?
Все рабы как один пожали плечами. У Азирафеля отлегло от сердца, когда он увидел полное отсутствие страха и почтения к их хозяину. Он огляделся, и на его лице появилась доброжелательная, мягкая улыбка.[6]
***
— Ты это серьезно насчет того, чтобы не попадаться, дорогой мой?
— А?
— Я нашел твоего пропавшего ягненка. — Азирафель указал через перекресток, на котором они стояли. — И, похоже, у него срочный разговор с еще одной эламской рабыней.
Богато одетые плечи Кроули поникли. Он увидел, как Индатту-Напириша в ответ сам указал на них, а затем весело поднял вверх большой палец. Девушка с исполненным надежды лицом присела в полупоклоне.
— Скажи своему другу-законнику, что я куплю ему дом с садом, — устало произнес Кроули, закрывая лицо руками. — И бассейном вдобавок.