Work Text:
Андрей уже несколько недель ночевал в блаженной тишине своей комнаты, а не ворочался в казарме под оглушительный храп сослуживцев, но почему-то все чаще ловил себя на том, что никак не может уснуть и подолгу вглядывается в темные пятна рисунков, беспорядочно развешанных по стенам. В густом сумраке было почти невозможно различить даже приблизительные очертания персонажей (о цветных картинках не стоило и говорить), но в дело вступала услужливая память, и вот уже отовсюду на съежившегося под одеялом художника с укоризной взирали его собственные творения.
У части из них (даже у тех, для кого он подобное и не задумывал) были лица Миши Горшенева.
И загвоздка была в том, что эти многоликие нарисованные Горшки смотрели на Андрея без привычной теплоты, настороженно и словно бы ожидая промаха или какой-то потаенной подлости.
Должно быть, потому, что примерно так и вел себя сам неповторимый оригинал.
Андрей раздраженно перевернулся на другой бок, упрямо сомкнул веки и запыхтел в подушку, но сон не шел, а в голову лезли всякие бредовые мысли.
Что-то, наверное, произошло здесь, в Питере, пока он прозябал в армейской канцелярии — только ему ничего не сказали, и теперь нужно гадать, почему лучший друг отгородился незримой стеной, а взаимопонимание, царившее между ними с первой же разделенной на двоих дурацкой шутки, стремительно испарилось, словно спирт из пузырька, на котором позабыли завернуть крышку.
Первые несколько дней были еще ничего, радость встречи скрадывала подробности и некоторую возникшую неловкость, а вот дальше стало хуже — все разговоры только по делу, репетиции, на которых следовало теперь разучивать только вокальные партии, и концерты, где Андрей неприкаянно болтался по сцене с микрофоном вместо баса и до сих пор то вступал невпопад на припевах, то путался в собственных ногах или проводах, слишком много приняв накануне для храбрости. Не то чтобы пение на публику было для него серьезным вызовом (в армии он уж точно привык горланить под гитару песни собственного сочинения перед внушительной толпой), но тогда рядом не было талантливого и харизматичного Горшка, чей голос каким-то волшебством способен преобразить даже самый паршивый ободранный зал в настоящее святилище панк-рока. И Андрей просто хотел соответствовать, держаться со зрителями если не так же умело и естественно, то хотя бы непринужденно, но в итоге будто бы делал все только хуже. В такие минуты ему чудилось, что Миха поглядывает на него с непривычным раздражением, как на тех оборзевших плясунов, лезущих потолкаться с ними прямо на сцену в разгар песни.
И это, черт возьми, было обидно — потому что Андрей считал дни до дембеля и предвкушал их воссоединение даже сильнее, чем собственный день рождения в детстве, даже на побывку летел к «Королю и Шуту» как на крыльях, а теперь по-дурацки чувствовал себя посторонним в собственной группе. И ладно бы это была настоящая ссора с настоящими претензиями, с таким хоть понятно, что делать — но ведь нет же, какая-то невнятная, неуловимая хрень, о которой толком и не поговоришь, потому что сложно облечь все в слова и не выглядеть при этом оскорбленной в лучших чувствах юной впечатлительной гимназисткой.
Но и оставлять все как есть тоже вроде бы не выход — все равно что махнуть рукой на занозу, с которой будет только больше проблем, когда ранка загноится. Он как-то раз видал такое в деревне у бабушки — один пацан загнал себе в палец микрощепку, когда ночью забрался за грушами в соседский сад, застремался лезть под ноготь иглой и ходил со все сильнее распухающей конечностью неделю, пока схватившиеся за голову родители не повезли его в город к хирургу.
Андрей передернулся, представляя собственную руку обезображенной и потемневшей от какой-нибудь гангрены, перевернулся на спину, выдохнул сквозь сжатые зубы и устало вперил взгляд в серый потолок. Нет, надо все же как-то поговорить с Михой, и совершенно ясно, что тот не сделает первый шаг сам. За эти дни можно было бы найти немало возможностей: хоть прошвырнуться вечером по проспекту в компании полторашки пива, хоть задержаться вдвоем после репы, хоть вместе бухнуть после выступления — но все ограничивалось стандартным трепом про аранжировки и «привет-пока».
Князь решительно закрыл глаза, обещая себе, что завтра наконец предпримет хоть что-нибудь, кроме недоуменных взглядов в сторону товарища и нечаянных полуночных бдений детсадовского обиженки.
***
Хмурым утром он проснулся едва ли не раньше спешащих на работу родителей и не стал тратить время попусту, решив вместо бесплодных попыток дописать хоть один из черновиков отправиться на поиски Михи. Тот нынче периодически жил перекати-полем, ночевал где придется и бродил с непонятными компаниями, но Андрей планировал пробежаться по главным тусовочным точкам, повинуясь наитию — если уж повезет застать где-то эту восходящую панк-звезду, значит, сама судьба на его стороне и разговору быть.
Он и правда почти сразу же выловил вялого Горшка на Ваське — тот сидел на пустых пластиковых ящиках из-под пива у черного входа в «TaMtAm» и угрюмо курил, нахохлившись и подергивая плечами так, словно после неизвестно где проведенной ночи у него болела спина. Андрей рассудил, что настроение у друга уже точно не станет хуже и впервые после возвращения утащил его гулять по городу — без какой-либо внятной цели, просто куда глаза глядят. Поначалу Миха упирался, пеняя то на отвратительную погоду, то на усталость, но к тому времени, как они забрели в какой-то парк (Андрей совсем не следил за маршрутом и сейчас, учитывая скрывшееся за облаками солнце, даже не сказал бы точно, где восток, а где запад), окончательно смирился со своей участью и недовольно пыхтел рядом, мерно вышагивая своими длинными ногами в тяжелых ботинках на манер молотков из жутенького пинк-флойдовского мультика.
Что-то у них двоих не ладилось, не совпадало… Как будто в безупречно идущих часах под циферблатом стерлись прежде прочно сомкнутые шестеренки или в идеально отлаженный механизм затесалась почти невидимая песчинка и теперь мерзко скрипела, мешая плавному размеренному ходу стрелок — а ведь из-за такого пустяка может перестать работать даже целый антикварный хронометр с тысячей деталей. Князь почти безотчетно сделал себе мысленную пометку вернуться потом к этому любопытному образу и едва заметно ссутулился: каждый Михин взгляд искоса, будто бы ожидающий подвоха, словно физически царапал кожу и действовал на нервы.
Даже все эти полтора часа блужданий они вроде бы и поддерживали вполне себе живой диалог (Андрей делился армейскими байками, Миха вещал про панковские приколы со сквотов), но все это чувствовалось фальшивой мишурой, дежурным обывательским трепом. Так громкие тетки в очередях обсуждают очередную мыльную оперу или алкаши за гаражами спорят, как правильно ремонтировать уже десять лет ржавеющие там «жигули» — чтобы спустя минуту напрочь забыть обо всем, чем вынужденно убивали время.
Он не хотел, чтобы теперь между ними все было вот так — не после того волшебного прежнего взаимопонимания, не после сравнимого с эйфорией совместного творчества, когда нельзя было определить наверняка, в чьей именно голове впервые родилась та или иная идея; без вдохновенных разговоров далеко за полночь или даже уютного молчания бок о бок.
Может, едва дембельнувшись, в одиночку горланить песни у родной парадной и было весело, но тошно даже представить, что теперь такой досуг наособицу станет обычным делом — а ведь до знакомства с Михой и на ум бы не пришло так рассуждать. Но тогда он еще не знал, какой бывает настоящая дружба и что такое родство душ.
Нужно было только как-то подобрать слова, не давая глупой обиде просочиться в важный разговор. И Андрей все оттягивал и оттягивал эту минуту, пока они не оказались на берегу мутноватого озера. По воде бежала подгоняемая ветром рябь, и на пологий травянистый берег то и дело накатывали крошечные волны, отбивая странный переменчивый ритм. Князь пнул в их сторону попавшийся под ноги булыжник и неосознанно приподнял плечи как на сцене во время пения — слишком напряженным показался момент.
Он спросил, так и не обернувшись и отчаянно надеясь, что друг с полуслова догадается, о чем он толкует, как это бывало прежде:
— Мих… у нас какая-то проблема?
— Че за проблема? — тут же переспросил Горшок неестественным бодрым голосом, и Андрею стало ясно, что он все понял, но ничего не собирается обсуждать. Он скосил глаза на Миху: тот беспокойно переступал с ноги на ногу и закусывал губу, воровато бегая глазами по не слишком-то разнообразному пейзажу. Ну точь-в-точь как в училище, когда в редкое их присутствие на парах приходилось отвечать на какие-то унылые вопросы по предмету.
Вот значит как.
— Да ты морозишься чего-то, — решил Андрей не тянуть кота за хвост и развернулся к Горшку всем корпусом, засовывая руки в карманы. — Вот я и не пойму — у тебя заморочки какие образовались, я не так что-то сделал…
Губы Михи растянулись в неестественно широкой улыбке, и он с напускной веселостью толкнул Андрея в плечо:
— Ты давай не это… Какие заморочки, зашибись же у нас все, даже в «Там-таме» аж на два ящика пива играли недавно! Песен уже на приличный альбом спокойно хватает, я как раз недавно с мужиком одним базарил… Не грузись! И ваще — смотри, блин, пакет вон лебедем плывет, е-мое!
Да причем здесь это и к черту твоих пакетов-лебедей, я тебе в кои-то веки не про группу и не про музыку, хотел огрызнуться Андрей, но сдержался — раз всегда стоящий за прямоту Миха сейчас так неуклюже пытался увиливать, значит, и правда что-то неладно в их сказочном шутовском королевстве.
Разговор самым очевидным образом не клеился, но Андрею уже осточертели бессонные ночи в попытках угадать, чем он провинился и почему больше не в жилу, а после подобных выкрутасов он тем более хотел добиться хоть какой-то ясности. А теперь еще и Миха наверняка начнет шифроваться еще сильнее и избегать разбора полетов — такая, казалось бы, ерунда, а нервы взвинтила будь здоров.
Нет, нужно добраться до сути именно сейчас, пока еще есть шанс… И тут его взгляд упал на виднеющийся неподалеку причал лодочной станции, где покачивались на воде типичные для подобных парков разнообразные суденышки — от явно неисправного ржавеющего катерка до катамаранов с неудобными пластиковыми сидениями.
А ведь это отличный вариант. По крайней мере с середины водоема Горшок так просто не сбежит.
— Пошли вон и мы поплаваем, — кивнул Князь в сторону вереницы голубых обшарпанных лодок.
— Ай, да ну, в воду еще лезть, и грести надо… — принялся в который уже раз за день ломаться Горшок, своей несговорчивостью вызывая резкое раздражение и желание послать всю затею к черту.
— В какую еще воду, внутрь залез и откисай себе, а на весла я и сам сяду, — закатил глаза Андрей. — Да пошли, что ты сиськи мнешь, как баба перед свиданкой!
И тут же измененным голосом пафосно воскликнул, нарочно кривляясь и протягивая руки к неуверенно топчущемуся на месте Михе:
— Сеньорита Мишелла де Горшелла, этот гондольер обещает о вас позаботиться, вы даже не замочите подол своего прекрасного платья!
— Иди нахуй, гондоньер, вот ты кто, — смешливо чихнул Горшок и все же тоже поплелся к причалу, следуя за Андреем взъерошенной тенью. Знатная дама из него получалась хуже некуда, он тянул разве только на сбежавшую из бедлама блаженную дылду.
Заспанный седой мужик сначала не хотел выдавать ни одно из имеющихся на станции плавсредств, ссылаясь на плохую погоду, но в конце концов они сошлись на том, что при первых признаках дождя или грозы тут же повернут к берегу. Андрей оставил залог (Миха выразительно хлопнул себя по пустым карманам и скорчил ехидную рожу), и они полезли в ближайший челнок из тех, что выглядели чуть поновее.
В небольшой лодке было всего три скамеечки — на носу, на корме и тонкая перекладина посередине. Андрей устроился впереди, лицом к Горшку, опасливо ухватившемуся за бортик с весьма скептическим выражением лица. Взял в руки закрепленные по бокам весла, развел их в стороны, приноравливаясь и заодно вспоминая Череменецкое озеро рядом с Голубково и отцовскую науку с первой совместной рыбалки — строгое «работай туловищем!» и почти строевой счет «раз-два». Повел веслами по воде и тут же с непривычки поднял веер брызг.
— Андрюха, бля! — возмутился Горшок, закрываясь рукавом. — Так нам и тонуть не придется, по любому с ног до головы промокнем!
— Да не ссы, нормально все будет, — беззлобно фыркнул Князь, пробуя еще раз. Спина назад — руки прямо, наклон — согнуть локти, повторить… ну вот, дело пошло на лад, весла заскользили по рябящей глади, а лодка плавно отчалила от станции, унося их к центру водоема.
За бортом тихо плескалась зеленоватая вода, сквозь которую временами проглядывали какие-то комковатые растрепанные водоросли, похожие издалека на пучки волос. Так, должно быть, однажды люди и придумали русалок, выжидающих на дне очередную беспечную жертву.
Серое неласковое небо словно давило на плечи, и время тянулось как прилипшая к подошве свежая жвачка. Под прищуренным взглядом Михи Андрей чувствовал себя почти так же неуютно, как ночью среди его нарисованных двойников, и это уже подбешивало.
Заведя лодку на середину озера, он снова закрепил весла на бортах и потянулся, протяжно выдыхая и запрокидывая голову к сгущающимся тучам. Второй раунд неудавшегося разговора будил в нем примерно такое же чувство тревожной неизбежности, поэтому вместо того, чтобы сразу хватать быка за рога, Князь почему-то пробормотал:
— Передохнем немножко.
Встрепанный Горшок тем временем все никак не мог толком устроиться в их мелком суденышке и воспринял остановку как сигнал к действию. В последний раз с коленями врастопырку поерзав у кормы, он вдруг нагнулся и полез через среднюю скамейку вперед как нелепый паук-сенокосец, держась за борта и ощутимо шатая лодку.
— Ну и кто там в воду шлепнуться боялся? Есть эти самые, морские волки, а ты с такой грацией будешь морским жирафом, — не удержался от подколки наблюдающий за этим переселением Андрей.
— Ой, да не бухти под руку, юный натуралист, е-мое! — беззлобно огрызнулся тот.
С глухим «хух» Миза приземлился наконец на дно лодки рядом с Андреем и принялся вертеться как в гнезде, оперевшись спиной на Князево сидение и пытаясь поудобнее устроить длинные ноги на лавочке напротив. Кошка у них дома тоже любила вот так свернуться калачиком в любом оставленном без присмотра ящике, но она не была такой каланчой, поэтому все делала не в пример изящней.
Весь изломанный и угловатый, будто нарисованный зигзагами, Миха в этот момент вдруг напомнил Андрею змейку Рубика, с которой играла во дворе детсадовская еще малышня, пытаясь сложить из сегментов «мячик» или «лягушку», но неизменно получая вот такую же скрюченную крокозябру.
— И что это за попытки потопить наш гордый фрегат? — хмыкнул Андрей, сдвигаясь чуть в сторону, чтобы дать товарищу больше пространства для маневра.
— Я, знаешь, подумал тут, вспомнил… — тем временем начал Горшок, пропуская мимо ушей его слова и будто продолжая невесть когда начатую беседу в полной уверенности, что все присутствующие помнят ее до мелочей — ну, хоть какой-то привет из доармейского прошлого. — Как-то на хате у Витька ночевали с пацанами, и Колян — да ты не знаешь его, короче — притащил сборник рассказов По…
Князь поборол желание скривиться — казалось, что даже на языке снова появился мерзкий кисловатый привкус какой-то размытой, бесцельной досады. Кто же виноват, что он вынужден был трубить полтора года в Вологде (и еще повезло, что не два) в казармах и довольствоваться редкими письмами в духе «сделай то, переделай это», которые по содержанию не сильно-то отличались от заданий замполита, а у Михи тем временем била ключом жизнь в Питере, и он бродил по злачным местам, обрастал свитой поклонников, заводил новых друзей и открывал новые интересы.
— …и вот там рассказ был один про мужика, он там нисхуя поперся в море, в общем, сам не знал зачем, и его там то туда заносило, то сюда, в шторм, в темноту какую-то непонятную, понимаешь, потом на корабль к старикам стремным, которые делали вид, что мужика нет… Ладно, это не важно на самом деле, но я знаешь че подумал?..
— Да хуйню какую-то очередную про анархический строй, как всегда — типа, а при Кропоткине такого б не было, — подстебнул его Андрей, облокотившись о ближайший борт и чуть вытягивая вперед левую ногу, чтобы случайно не заехать коленом по лицу сидящему на досках днища другу.
— Иди ты, это там причем! — со смешком отмахнулся Горшок, как-то хитро поглядывая на собеседника снизу вверх. — Нет, я подумал — он же попал хрен знает куда потому, что сам не знал, куда ему надо и зачем плывет! Типа, если у себя в голове не держишь цель, то тебя вселенная сама куда хочешь занесет, хоть к морскому дьяволу в пасть, хоть в другой мир вообще! Путешествие такое, как у Толкина про дорогу было, которая неизвестно куда заведет, понимаешь, да? И вот мы сейчас плывем тоже неизвестно куда, не смотрим даже — и прикинь, вот прямо щас как провалились бы в какой-то портал, а? Ну я вот и сел так, чтобы интереснее было.
Что-то вздрогнуло в груди Андрея, встрепенулось и будто бы подняло голову в несмелом узнавании, принюхиваясь, как долгие годы безнадежно ждавший хозяина пес: как давно, оказывается, не было у них вот этих спонтанных, порой абсурдных историй, положивших начало бесчисленным совместным выдумкам, из которых рождались потом новые страницы их общего мира-сказки, где могло происходить любое волшебство и безумие.
— Так это же я тебя везу, не сработает твой план, — поддразнивая, усмехнулся он, между делом разглядывая лицо друга с непривычного ракурса и мимолетно, по художнической привычке подмечая детали. — Я-то, выходит, знаю, куда мы плывем, и вселенной твоей мешаю.
— Да не, ты ж спиной вперед гребешь, — подозрительно довольно фыркнул Миха, притираясь ближе к бедру Андрея. — А щас вообще весла бросил. Нет, нас несет навстречу приключениям!
Андрей, охваченный какой-то по-детски всеобъемлющей радостью, тут же подхватил нить сюжета:
— Сейчас же как раз вон гроза собирается… Так вот, мы тут зависли в этом пруду, и вдруг раз — в воду рядом ебнула молния, закрутился водоворот, ткань реальности треснула, и лодку нашу в разлом утащило!
— Во, отлично! — горячо одобрил Миха, но тут же засомневался. — Погоди, а молнии вообще в воду бьют? Слышь, и нас же это, током по идее шарахнет насмерть, вода-проводник и вот это все…
— Да какая разница, бьют или не бьют! — отмахнулся Князь, поймавший вдохновение за хвост. — Нам бы точно ничего не было, лодка-то деревянная, ну и подошвы у нас резиновые!
Миха со странной нежностью взглянул на свои черные гады, выгодно оттеняемые обшарпанной скамейкой, и с энтузиазмом дополнил:
— Ладно, тогда пофиг! Выкидывает нас хрен пойми куда, со всех сторон вода, туман, темнота — непонятно, где мы вообще, как будто посреди океана, и ориентиров никаких…
— Мы немного там паникуем — ну, в пределах разумного — а потом вспоминаем, что можно по звездам путь определять. Поднимаем глаза… — тут Андрей нарочно чуть понизил голос и сделал драматическую паузу. — …А там совсем другие, незнакомые созвездья, каких на Земле быть не может!
Темные глаза Михи горели азартом как те самые неведомые далекие звезды, и от этого света словно бы кровь бежала по жилам быстрее, разнося по всему телу приятное, искрящее восторгом тепло.
— А пока мы смотрим на небо, слышим поблизости какой-то странный плеск, будто рядом кто-то живой… невидимый пока, но точно огромный и нифига не добрый… — Горшок тоже говорил теперь негромко и вкрадчиво, и так его глубокий голос способен был нагнать жути даже посреди белого дня.
Андрей наклонился над ним, заслоняя небо, и зашептал совсем тихо:
— И вот мы замерли, прислушиваемся, еле дышим… чувствуем, как лодка качнулась — это что-то громадное где-то в глубине под нами пошевелилось, и волна дошла до нас даже сквозь толщу воды…
Миха смотрел на него, широко распахнув глаза и даже слегка приоткрыв рот, полностью поглощенный повествованием. Андрей, сосредоточенный на чужом лице, мимолетно отметил, как в его собственный голос прокралась какая-то странная хрипотца, но продолжал вести сюжет к только что придумавшейся развязке.
— Ты перегибаешься через борт и вглядываешься сквозь туман в темную, чернильную пучину, в которой даже звезды не отражаются… И вдруг…
Миха гулко сглотнул, не моргая и не шевелясь. Он, кажется, сейчас не заметил бы даже настоящего удара молнии в сантиметре от себя — и это Андрей безраздельно владел его вниманием.
— Ты чувствуешь, как что-то скользкое и липкое, мертвецки-холодное едва ощутимо касается твоей шеи, тянется выше… и пытается забраться в мозг! — резко вскричал Князь, хватая завороженного друга за ухо мокрой рукой, которой предусмотрительно повозил в воде за бортом еще на прошлой реплике.
Горшок дернулся от неожиданности и заорал как резаный, и Андрей между делом порадовался, что тот вот так удачно скрючился на дне и не перевернул лодку, рефлекторно пытаясь отпрыгнуть в сторону. Затея была рисковой, но шалостью и произведенным эффектом он был полностью доволен.
Тем более пришедший в себя Миха уже осознал, что и как произошло в каждой из их реальностей, и вовсю уже ржал, попутно оттирая ухо от сырости и пытаясь возмущаться с лыбой до ушей:
— Сука, Андрюха! А если б я так за борт ебнулся, а? Вот тебя бы тогда тоже кое-что холодное за уши твои чебурашечьи оттаскало, е-мое!
— Ага, а инопланетному кракену так не говорил бы небось, — с видом оскорбленного достоинства отозвался Андрей, демонстративно отряхивая руки. Но на большее его уже не хватило, сдержать расползающуюся по лицу широкую улыбку было невозможно.
— Кракен бы тебя первого и сожрал бы, — мстительно ухмыльнулся Миха, корча зверскую рожу, но тут же добавил, бодая лбом бедро Андрея и запрокидывая голову. — Но история крутецкая получилась!
— Да, с бесцельным путешествием по разным мирам столько всего накрутить можно, — кивнул Андрей, расслабленно выдыхая.
Все-таки зря загонялся, ничего у них не пропало и не поломалось, у Михи может вообще по другому поводу настроение было не очень все это время — мало ли, опять с отцом где пересекся и поссорился, на сходке какой кто загрузил… Он, наверное, потому и не хотел говорить ни о чем, что это просто бытовые неважные пустяки, а Андрей напридумывал себе невесть что — сам же тоже не отчитывается каждый раз, как с кассиршей поругался или ногу в метро оттоптали…
Теперь Князь уже сам не хотел судачить ни о чем таком, боясь спугнуть хрупкое вернувшееся равновесие. Но Миха, вдоволь отсмеявшись и помолчав немного, вдруг тяжело вздохнул, притерся ближе, бесцеремонно раздвинул плечом его ноги, скрутился в очередную неизвестную геометрии многоугольную фигуру и так уселся с весьма сомнительным комфортом, а затем сполз ниже, устраивая на одном Андреевом колене затылок, а на втором локоть. Глянул вверх с какой-то одновременно и хулиганской, и извиняющейся ухмылкой.
Князевым кончикам ушей будто стало чуточку теплей, как бывает, когда на кожу вдруг падают шальные лучи солнца, пробравшиеся даже в тень — вот только день-то был пасмурный.
— Ты, Андрюх, забей на самом деле — ну, что я отморозился как мудак, — пробормотал Миха, отворачиваясь к воде и жмурясь на рябь и редкие островки ряски. — Ты когда в армии был, е-мое, делал там че-то, репетировал, нормалек вообще… Это просто, понимаешь, мои заебы такие — ну батя-сапог, то-се, Шурика ж нашего еще в дурку комиссовали… Я ж думал все, вдруг и тебе там что… вдруг ты от муштры этой армейской наберешься чего, или суки эти из тебя выбьют… как это… волю к творчеству, к панку… Приедешь такой бритый солдатик с погонами, вообще не узнать, знаешь же, как бывает, понимаешь, да?… Меня вон как-то к бабке родаки отправляли надолго, потом забирать приехали — и вообще как чужие будто, незнакомые, и это ж еще гражданка, никто год в башку не лез с хуйней военной и по плацу не гонял…
Если уж начистоту, то Андрей и сам до того пиздецового сюрприза с праздничной повесткой втайне побаивался подобного исхода, да и потом пытался жульничать с лазаретом, изображая больного. И вполне осознавал, что ему еще очень повезло осесть в канцелярии как у бога (ну, скорее, замполита) за пазухой и всего лишь корпеть над перерисовкой бесчисленных гербов (а заодно фоток жен и девушек сослуживцев), но все же было немного обидно, что Миха всерьез мог посчитать его способным отказаться от едва ли не единственной вещи, которую Князь ценил больше жизни.
— Ну ты че, Миха, да я б скорее сдох или сбежал, чем на вдохновение забил. Это ж каких-то полтора года несчастных потерпеть, а музыка наша — она же, считай, вне времени, как настоящее искусство, как это можно бросить, — пробормотал он, бездумно скребя пальцами по шершавому от облезающей краски сидению.
— Да знаю! — Миха запальчиво дернулся, но тут же улегся обратно, снова отворачиваясь. — Я же видел тебя в увольнительных, и у Дани на свадьбе, и щас ты вернулся нормальным вообще… но получается, я в тебе сомневался просто так, без повода совсем, это ж полная хуйня и вообще не по-дружески!
Андрей растерянно моргнул, осознавая сказанное — то есть, Горшок держался отстраненно все это время не потому, что был недоволен или обижен, а потому что ему было… стыдно за недоверие?..
Вот уж действительно честная и совестливая натура, иногда даже слишком.
— Да ладно, Миха, проехали, — выдохнул он, едва не смеясь от облегчения. — Со всеми же бывает, я вон тоже, получается, про тебя плохо подумал — типа, может, ты зазнался или компанию другую нашел, а я тут приперся такой застрявший в прошлом и нахер теперь не нужен со своими приколами.
— Да ты че, какая компания другая, да ты знаешь, как мы тебя ждали! — взвился с оскорбленным видом Горшок, наконец оборачиваясь к нему. — Да теперь мы наконец нормально за составление альбома возьмемся, и на сцене наконец тебя нормально узнавать станут!.. Бля, другая ему компания, я с его стихами-обложками тут носился как с транспарантами, что все заебали уже меня дразнить, нихрена себе «не нужен»!
— Ну вот и хорошо, а то теперь поздно уже, не отделаешься от меня, — слова друга бальзамом ложились на растревоженную душу, и Андрей, пытаясь не лучиться счастьем так явно, легонько брызнул на Миху водой и шутливо щелкнул его по носу.
Горшок смешливо фыркнул, улегся в прежнюю позу и наконец окончательно расслабился, прикрывая глаза, как нелепый большой младенец, свернувшийся клубком в странной люльке. Кажется, даже задремал ненадолго под тихий плеск, используя Андреево колено в качестве подушки.
Время для них словно бы остановилось. Оставшаяся без управления лодка по большей части дрейфовала в уютной тишине, только разворачивалась понемногу сама по себе — хорошо еще, что водоем был сравнительно небольшим, и разглядеть причал было легче легкого даже от другого берега.
Наслаждающийся этим хрупким моментом Андрей вдруг представил, что они как в недавней фантазии уже не в каком-то там парковом пруду, а посреди огромного лесного озера. Лежат головой к голове на днище лодки побольше и глядят, как высоко-высоко проплывают облака всех оттенков серого, похожие на неведомых крылатых созданий. А к бортам тем временем подбирается таинственный туман, укрывая реальность сизой пеленой — и нет больше ни запада, ни востока, ни верха, ни низа, ни дня, ни ночи, ни часов, ни секунд. Весь мир за этой призрачной стеной застыл памятником самому себе, и лишь они двое продолжают изредка перебрасываться фразами и напевают пришедшие в голову мотивы, сплетая очередную историю, которая кажется куда более важной, чем все, что дожидается их снаружи этого творческого кокона.
Князь просидел бы так хоть до вечера, но прокатный час подошел к концу, и ему пришлось снова браться за весло и разворачивать их хлипкое суденышко обратно к берегу. По справедливости стоило бы в этот раз припрячь Горшка (тем более тот хвастался когда-то членством в школьной секции по гребле), но у Андрея было слишком благодушное настроение, да и армейские тренировки все же на что-то сгодились, и поработать лишний раз руками ему было совсем не трудно.
Назад к цивилизации они брели в зловещем предгрозовом сумраке, ежась от холодного ветра, но даже этим обстоятельствам не под силу было испортить наконец воспрявшее настроение. Когда проходили мимо ютящегося на перекрестке ларька с выпечкой, Князь, вспомнив наконец о базовых нуждах организма, купил им на завтрак по пирожку с повидлом — и одну вафельную трубочку с кремом, специально для сладкоежки-Мишки. Тот принял угощение без лишних отговорок и нареканий, однако первым делом резво сунул вафлю Андрею в лицо, едва не испачкав тому кончик носа:
— Ты тоже кусни!
— Да ну, Мих, это ж все тебе, — по-джентльменски попытался отвертеться Князь, отклоняясь назад, но трубочка следовала за ним, как карикатурная самонаводящаяся торпеда из американских мультфильмов. — Да и я щас укушу, а окажется, что там как обычно в середине крема нет — и что тебе, одно это тесто потом жевать?
— Кусай давай, мне еще другая сторона останется! — настаивал Горшок, и Андрей сдался этому радушному напору и кое-как отхватил себе кусок. Слишком сладкий белковый крем оказался ему не особенно по вкусу, но главное ведь не это, а по-братски разделенная с другом трапеза.
Миха, довольный оттого, что настоял на своем, тут же откусил от трубочки со своей стороны и глянул в нее на просвет, как в подзорную трубу — как и следовало ожидать, в середине никакой начинки не наблюдалось.
— Ну и сволочи, вот им жалко, что ли? — вздохнул он, шмыгнул носом и печально захрустел сухой вафлей, но свежий пирожок с вишней все же вернул ему веру в человечество.
Андрей наблюдал, как Миха бухтит, как размахивает руками и взахлеб рассказывает, какой крутой проигрыш придумал вставить перед припевом в новой песне, и чувствовал, как все возвращается на круги своя, а душу окутывает подзабывшееся уже и оттого почти непривычное, непонятное чувство покоя. Ни он, ни лучший друг не изменились до неузнаваемости, все еще хотели творить и двигаться вперед, повинуясь рокерской судьбе и призванию — и собирались делать это сообща, рука об руку.
Кажется, у них все хорошо — было, есть и будет.
***
Домой Андрей вернулся уже во второй половине дня — они погуляли еще около часа, пока не начался ливень, а после Миха поехал на Ржевку повидаться с матерью, а он сам потащился в Купчино с двумя пересадками, по дороге вымокнув до нитки.
Но, несмотря на бессонную ночь и бушующую за окном стихию, Андрей был бодр и заряжен позитивом — и было бы просто кощунством не использовать это состояние на всю катушку. Переодеваясь в сухое, Князь включил наугад одну из ждущих своего часа демок, покачал головой в такт, с улыбкой вспоминая придуманную ими в парке страшилку и то волшебное умиротворение, что последовало за ней, и вдруг в голове словно без его участия стали возникать образы и рифмы — верный знак, что дело сдвинулось с мертвой точки.
Мыча себе под нос, он бросился к столу, позабыв даже натянуть до конца повисшую на шее футболку, и принялся записывать сложившиеся строчки про рыболова, заснувшего на озере и попавшего в безвременье, воспроизводя тот застывший за туманом мир, который придумал, пока Миха дремал у него на коленях:
…А потом увидел он
Белый пар со всех сторон.
— Что мне делать, как мне быть?
Как узнать куда мне плыть?
Посмотрел вперёд-назад
И поплыл он наугад…
Через неделю Андрей принес ребятам болванку с законченным «Рыбаком», а через месяц они довели песню до ума и впервые сыграли ее в «Полигоне». К этому моменту он окончательно привык стоять плечом к плечу на сцене рядом с Михой и не боялся все испортить, уже зная, что их голоса сливались в одно так же идеально, как прежде музыка и текст, фантазии и мысли.
Теперь Князю было до странного спокойно даже посреди беснующейся толпы, и уже не имели значения ни плохо настроенная аппаратура, ни пьяные наглые фанаты, ни даже периодические облавы на концертах — изменчивые обстоятельства никак не могли повлиять на суть «Короля и Шута» и их дружбу.
Пока они вместе и понимают друг друга, им все по силам. Он надеялся, что так будет и впредь.
Миха обернулся к нему с широкой улыбкой, когда пришла пора подхватывать песню после вступления. А Андрей, конечно, не смог не улыбнуться в ответ.