Work Text:
Эпические истории часто начинаются и заканчиваются убийством.
Как миф о Геракле, которому пришлось иметь дело с ядовитыми змеями в нежном возрасте восьми месяцев. Типичный сюжет для героического эпоса: единственный способ доказать свою силу — победить кого-то сильнее тебя. Тесей и Минотавр. Давид и Голиаф. Кайден Аленко и все везде и сразу. Драка со слабым считается позором, а драка с равным не принесет чести. Ахилл должен победить целую армию, иначе это и не победа вовсе. Поэтому малыш Геракл сражается со змеями, Давид побеждает Голиафа с камнем в руках, а Кайден Аленко убивает ветерана-турианца силой разума. А потом прячется где-то четыре года до службы в армии. Мне нравится думать, что он работал в закусочной. Канадский стейк и все такое.
*
Если я назову Кайдена Аленко настоящим греческим героем в разговоре с фанатом серии, тот будет слишком долго смеяться, чтобы продолжать дискуссию. Кайден и его арка в целом считаются очень скучными, статичными и унылыми, как прошлогодний хлеб. Он не слишком меняется, если судить поверхностно: чуть больше ксенофобии в первой игре, но в целом — никаких сюрпризов. Он не проходит путь героя, как Гаррус, и, кажется, даже не растет как персонаж, в отличие от Эшли с ее огромным личностный ростом к концу третьей части. Так что я могу понять, почему Эшли статистически чаще переживает Вермайр.
Но я бы поспорила (потому что всегда это делаю), что его история не уступает арке Эшли, даже если гораздо реже проговаривается вслух на экране и не сосредоточена на личностном росте. Его же словами, он взрослый человек, он справится; плюс важно учитывать интенсивный психологический скрининг, который он проходит на военной службе — мужик в терапии, он будет в порядке. Кайден не страдает болезнями роста и социализации. Вместо этого его арка сосредоточена на двух вещах: дихотомия силы и власти и хрупкость контроля.
Окей, и гейшит. Потому что ты не можешь быть греческим героем без гейшита. Вы видели список любовников Геракла? Вот-вот.
*
И я бы с радостью обсудила силу, власть и контроль не упоминая нашего приятеля Гегеля, но не могу. Военные истории имеют привычку скатываться в гегельянство неприятно быстро, и я люблю Явика, но была очень озадачена, когда он начал объяснять теорию расы господ прямо мне в (еврейское) лицо. Но даже если от него это звучит намеренно жестоко, многие военные структуры в игре гегельянские по сути своей, потому что так «Масс Эффект» видит иерархические сообщества. Турианская иерархия, и, как следствие, турианское обучение оперируют по принципу диалектики господина и раба. В смысле, слава богу, никто не использует такую терминологию, но общество, где один определяет себя через власть, а второй через субординацию, лично для меня крякает, как утка. Возьмем Гарруса, например. Готовность ослушаться приказа, который он считает неэтичным, однозначно делает его «плохим турианцем» (это же качество Шепард-парагон может позже поддержать в разговоре с Иди). С другой стороны, мы видим Венари Паллина, который практически выдает «государство как актуализацию этической идеи» вместо приветствия. Мы встречаем больше «плохих турианцев», чем хороших, но в целом турианское сообщество скорее капитан Вирнус, чем Гаррус Вакариан. В гегельянском режиме Гаррус и Кайден типичные постмодернистские герои: «Там, где есть власть, есть и сопротивление» (1). И если Гаррус должен справляться с психологическим кризисом взросления в секте, конфликт Кайдена завязан на последствиях протеста, и как следствие — ответственности за свою силу. Слишком много биотики для его же блага. Время сбежать в страну канадских гусей и заняться прожаркой стейка.
И хотя моя воображаемая канадская закусочная едва ли похожа на пещеру Трофония, так работают греческие мифы: Геракл в приступе безумия убивает свою семью, Кайден в ярости убивает Вирнуса, а затем они оба ищут одиночества, чтобы справиться с чувством вины и обрести контроль. Говорю вам, Кайден Аленко — греческий герой. И как во всяком эпосе, нас ждет гейшит. Но об этом позже.
*
Итак, путь героя Кайдена — история о потере контроля. Как всякий пассионарий, преодолев вину и раскаяние, он срывается в гиперкомпенсацию через экстремальный самоконтроль. Игра проговаривает это прямым текстом: «Ты мучительно сомневаешься в правильности своих поступков и никогда не позволяешь себе утратить контроль», говорит Шепард из всех людей, потому что арка Кайдена далеко не скрытый подтекст — просто не кричащий заголовок.
Вирнус для семнадцатилетнего Кайдена — государство со всем его наблюдением и личностным насилием, и он реагирует как всякий постмодернистский герой: «Освободившись, ты вынужден спрашивать, кто ты» (2). Иронично, что выйдя из гегельянского общества, к которому он не был приучен с детства — в отличие от Гарруса, чей конфликт тоже завязан на последствиях жизни в дихотомии хозяина и раба — он подвергает себя тому же жесткому контролю, с которым имел дело на «Гагарине», но внутреннему вместо внешнего. Гаррусу, с другой стороны, «теперь просто наплевать». И хотя они полярны в том, как проявляют это, для них обоих «противоположность мужеству — это не трусость, это конформизм» (3).
И я знаю, что Геракл не может быть постмодернистским героем... Но послушайте Холдена Колфилда: ты не можешь быть слишком юным для сопротивления властным структурам. И есть ли больший бунт, чем сражения с богами и монстрами? Или турианцами. Турианцы тоже подойдут.
«Я куплю новую плеть» (4), говорит великий современный философ Кэри Флетчер, и именно это делает Кайден, подвергая себя той же форме постоянного надзора, с которой столкнулся на «Гагарине». Таким мы впервые встречаем его глазами протагониста: спокойным, собранным, застегнутым на все пуговицы и готовым взорваться (снова). Его встреча с Шепард-после-воскрешения полна неочевидной иронии, особенно если он был романтическим интересом в предыдущей игре, потому что... окей, мужик оплакивал свою возлюбленную два года. Он пил, пытался ходить на свидания и к психотерапевту. А потом его безумная бывшая появилась на Горизонте самым невозмутимым образом, известным человечеству, и начала убеждать вступить в террористическую ячейку, которую умудрилась сколотить ровно за две недели с тех пор, как ожила. Мы понимаем ситуацию с точки зрения Шепард, но Аленко предсказуемо в шоке. Представьте — пытаться обнять одноклассницу, которую подростком дергал за косички, только чтобы получить по лицу ее счетами за терапию. Думаю, Шепард была немного ошарашена этим разговором.
В своем письме после Кайден рассказывает о своей вине выжившего: «Я провел два года, собирая себя по кускам после того, как ты пропала вместе с Нормандией. Мне понадобилось много времени, чтобы справиться с чувством вины за то, что я выжил, и начать двигаться дальше». Предположу, что чувство вины тоже связано с конфликтом самоконтроля: «после травматических событий, когда пострадавшие оценивают свои собственные действия, чувство вины и неполноценности преследует практически каждого»; «чувство вины может рассматриваться как стремление вынести из катастрофы ценный урок в попытках вернуть себе ощущение контроля и власти над собой» (5). После тяжелейшей психологической травмы его самообладание разваливается на куски. И Кайден прекрасно знает, каково это — утратить контроль. В прошлый раз это тоже случилось из-за любви. Но закончилось убийством.
*
И, да, мы говорим с ним в начале третьей игры, но, я бы сказала, в этих сценах недостаточно проявлений его личности для обсуждения, особенно учитывая, что он делит половину своих аргументов с Эшли. Настоящий разговор начинается со встречи в госпитале, и это очень подходящее место для того, кто провел большую часть жизни пытаясь держать себя в железном захвате. Я помню в себя на больничной койке после серьезной аварии. Единственное, что тебе остается — это размышлять.
Госпиталь — лиминальное пространство, такие места трансформативны по своей сути: «Лиминальные объекты ни здесь, ни там; они существуют в промежутках между правилами, установленными законами, обычаями, устоями и церемониалом» (6). Это — тоже пещера Трофония, где Кайден должен столкнуться со своими демонами, «пытаясь понять... и сделать [отношения] реальностью». Эти разговоры важны для развития персонажа не только из-за романтической линии и ее прогрессии, но и потому что в этой точке Кайден начинает — или перестает — доверять. Доверие — чертовски важная вещь для контролфрика, а для абсолютиста и вовсе искушение, и если поведенческая психология и мормонская церковь могут согласиться в чем-то, так это взаимосвязь между силой воли и соблазном. Ну вы понимаете. Искушения Христовы. Жажда утратить контроль. Все эти слегка садомазохистские вещи.
Не поймите неправильно, я не пытаюсь сказать, что Кайден и Шепард проводили БДСМ-сессии за кадром. Я говорю об этом только потому, что БДСМ — это структура отношений, позволяющая добровольный обмен властью, и, боже мой, Кайдену нужно что-то такое. Так что. Если ваш Шепард — парагон, вы знаете, что случается дальше. Кайден убивает человека. Потому что Шепард приказывает ему сделать это.
Падение героя.
*
Эпические истории часто начинаются и заканчиваются убийством. Кайден Аленко убивает дважды — если не считать службы в боевых войсках в целом, — и он убивает, утратив контроль. И, конечно, он делит сцену на Цитадели с Эшли, но там, где для нее доверие символизирует готовность быть уязвимой, для Кайдена это абсолютно критический момент. На «Гагарине» он вышел из себя и взорвался; на Цитадели он добровольно выбирает передать власть человеку, которому может доверять.
И это развитие, на мой взгляд.
*
И, окей, я предупреждала, что буду говорить про гейшит.
Весь текст был в основном написан с точки зрения Шепард-парагона, выбравшей отношения с Кайденом, даже если ко второй игре уже сквозь зубы. Но есть и альтернативный путь, потому что к третьей игре Кайден осознает, что играет за две команды. «Может, то, чего я никогда не находил — и чего я хочу — это что-то большее с человеком, который мне уже дорог. Вот, чего я хочу. Чего хочешь ты?».
И вне диегезиса я могу поговорить о репрезентации. Могу поговорить о знаках времен, потому что в 2007 громкий скандал вокруг этих игр бушевал из-за Лиары из всех персонажей, и социальный климат с тех пор изменился до неузнаваемости. Но, если рассуждать внутри канона... Скрывать что-то такое — самоограничение, которое требует определенного уровня контроля над собой, включая поведение, привычки и даже взгляд. Не удивительно, что квир-медиа (например, «Портрет женщины в огне» или «Одинокий мужчина») так часто завязаны на взгляде как акте: под надзором, равно государственным и направленным на себя, взгляд, который парализует (Большой Брат следит за тобой) может стать актом неповиновения. Вспоминается цитата из «1984»:
«Пока они смотрели друг другу в глаза, Уинстон понял — да, он понял — О’Брайен думает о том же, о чем и он сам. Их мысли передались друг другу. Ошибки быть не могло. “Я с тобой, — казалось, говорил взгляд О’Брайена. — Мне понятны твои переживания. Я знаю все о твоем презрении, ненависти, отвращении. Не волнуйся, я на твоей стороне”. А потом этот проблеск погас, и лицо О’Брайена стало таким же непроницаемым, как у всех остальных».
Иногда достаточно взгляда, чтобы утратить контроль.
Так что, диегетически, это естественная прогрессия для того, кто всю жизнь держал себя в тисках — признать свои чувства к другому мужчине, только отпустив себя.
И, окей, из мужиков, с которыми спал Геракл, можно собрать футбольную команду.
Типичные греки.