Work Text:
Пустая пачка клубничного молока с уродливым хрипом вжимается в себя от машинальной попытки высосать через трубочку сладкие остатки, и Тойя раздражённо морщится. Тенко бросает виноватый взгляд на его лицо перед тем, как прицельным броском отправить мятый картон в мусорное ведро на другом конце комнаты. Они застряли над этим идиотским домашним заданием ещё час назад, поэтому напряжение густым облаком виснет в обклеенных плакатами и прочим бумажным мусором стенах. Почти буквально: из уголков рта Тойи периодически вырываются тонкие струйки дыма, заставляющие Тенко пугливо вжимать голову в плечи и торопливо скрести на очередном безнадёжно исчерканном тетрадном листе чернильно-чёрные линии иероглифов.
— Почему мы не можем просто взять готовое решение из моего архива заданий, напомни-ка.
С языка Тодороки вопрос срывается колкими искрами, голубые щелчки щекочут белые зубы и чужие нервы. Тенко успокаивающе улыбается своим лягушачьим ртом, рисует на полях испорченного черновика забавную карикатуру Старателя и моргает с обречённым сочувствием чрезмерно хорошего мальчика.
— Потому что у сенсея личные счёты с тобой, и он точно проверит все прежние работы на предмет списывания?
Тойя закатывает глаза с выразительным "тц" – шарик его пирсинга стучит металлическим эхо. Они обмениваются вариациями этих фраз уже, кажется, раз в пятый, и нервов действительно не хватает. Зачем вообще героям эти суперсложные проекты по искусству ? Энджи Тодороки никогда не заботился о своем имидже, и хотя, в отличие от старика, у Тойи есть вкус , уделять столько внимания моде допричудных субкультур? В этом веке? Сенсей точно пытался на что-то намекнуть, выдавая тему именно ему. То, что безотказный Тенко как всегда согласился помочь, единственный хороший момент во всей чёртовой ситуации. Брезгливость и признательность сплетаются в груди Тойи тугим узлом, когда он видит эти старательные пальцы, выводящие найденные в интернете тезисы на бумажных листах почерком, превосходящим определение «каллиграфический». Вот Тенко приподнимает брови, озадаченный чем-то, вот слегка закусывает бледную, перманентно потресканную губу, завораживающе блестящую от плотного слоя увлажняющего бальзама. Отставленный по выработанной огромными упрямством и усердием привычке мизинец чешет тонкую белую шею в месте, где отросшие черные волосы щекочуще прошлись по коже. Тенко в целом весь такой серьезный, ответственный, до скрипа хороший , как и полагается воспитаннику самого непогрешимого Всемогущего, что неясно, как вообще решил якшаться с проблемным семпаем вроде Тойи Тодороки.
И только сам Тойя знает. О, как же хорошо он знает, насколько падки такие примерные мальчики на всё самое отвратительное. Вроде него, ага.
Он тянется к своей небрежно брошенной сумке, достаёт из самого маленького кармана пачку сигарет. Трясёт, без этого помня, что осталась там всего одна. Тойя не проверяет – привлекает внимание. Успешно, само собой: большие чёрные глаза прицелом снайперской винтовки фокусируются на запрещённом объекте, и под рябью осуждающего ужаса только он может видеть рассыпающееся разноцветным песком предвкушение очередного шоу только для них двоих.
— Ты не можешь курить прямо в комнате! Дядя же заметит!
Дядя – чëртов Всемогущий – может сейчас быть в любой точке страны, сражаться с преступностью, и даже если к его возвращению в комнате останется никотиновая вонь, у Тенко ни за что не будет проблем. Этого мальчишку балуют, словно он всё ещё пятилетний ребенок на грани панической атаки, едва не убивший всю свою семью внезапно расцвётшей причудой. Но страх иррационален, и его в черноволосой прилизанной голове так же много, как раньше было ненависти – Тойя слышал это своими ушами, когда слова железной стружкой ссыпались с искусанных в кровь, наконец налившихся цветом, губ, когда крепкие пальцы цеплялись за его футболку так сильно, что были готовы порвать или распылить её в любой момент. У Тойи со временем всё внутри – выгорело. А Тенко не повезло. Недосказанность и сомнения уродливыми обломками прежней жизни торчат в колизее из рëбер до сих пор, и бродить по этой пустынной картине незавершенного апокалипсиса – всё, что ему остаётся.
— А мне не насрать, ты думаешь?
Ядовитая ухмылка раскалывает лицо Тойи, на мгновение проявляя незаметные, белые шрамы, расходящиеся от уголков губ. Глаза Тенко чёрные-чëрные, ресницы – паучьи лапки. Цепко прослеживают эти линии постоянно залечиваемых ожогов, и перманентная неловкая улыбка плавно вянет. У Тойи на пальцах шершавость бумаги и бело-голубые искры, первая затяжка глубокая и демонстративная. Весь этот дым – сладкий виноград, выжженная пустошь – издевательским тёплым облаком обволакивает лицо Тенко после выверенного выдоха. Тот мгновенно заходится кашлем. Пытается прикрыть нос ладонью, морщится уродливым котёнком под хрипящий смех виновника. Тойя затягивается ещё раз, чтобы в следующую секунду выкинуть руку вверх – вывести из зоны доступа цепких пальцев возмущённого до крайности Тенко. Это даже забавно, насколько предсказуемы его действия. Насколько им обоим не надоедает игра, раз за разом повторяющая саму себя.
Второй рукой Тойя ловит чужую талию, обвивает змеиным кольцом, роняет тело на себя – грудь в грудь, глаза в глаза, без доли сопротивления, и за глянцевым смущением – ожидание отражает голубую насмешку. У Тенко под мешковатой домашней футболкой – прохладная кожа, у Тойи под пальцами – крепкие мышцы чужого живота. Короткие ногти слабо, игриво впиваются в них, наверняка оставляют быстро наливающиеся красным вмятины. Щёки у Тенко тоже – краснеют. От контраста температур, от беззастенчивости чужих жестов, от удовольствия , которое не секрет ни для кого из них. Запертый за зубами сигаретный дым жжётся, горчит, мешается с клубящимся в глотке смехом, который рано спускать с поводка – и Тойя не отказывает себе в удовольствии поддаться случайному, игривому желанию.
Тойя целует грубо, подавляюще, одно на двоих дыхание, осквернённое никотином, и пальцы на холодном боку обжигают хваткой собственника, и чёрные глаза блестят слезами, жадностью, нетерпением, когда штанга в чужом языке цепляет его нёбо, виноград оседает на слизистой, и кашель мешается со смехом, лишая голоса их обоих. Мгновение длится до неприличия долго – приличия свалили нахрен из этой комнаты с полчаса назад.
У Тенко губы зацелованные, истерзанные, сухие трещинки под слизанным слоем бальзама наливаются кровью – чтобы вновь оказаться чистыми через несколько секунд. У Тойи глаза, наверняка, бешенные, тёмные, грозовые, не нужно смотреть в зеркало, чтобы знать – чувства отражаются в черноте чужих широких зрачков, рикошетом бьют в собственное сердце, и лёгкие не справляются, а внутренний огонь почти выходит из-под контроля. Тойя знает, что Тенко зависим от него. От их маленьких игр, от совсем не здоровой страсти, искрами сверкающей между ними, замаскированной самой скучной на свете дружбой.
Тойя знает, что без этих узловатых пальцев, без этой противно-неловкой улыбки, без этих самых восхитительных на свете глаз, мокрых, глубоких, безжалостных, бесконечно голодных – его жизнь потеряет краски.
Их поцелуи всегда горчат отчаянным безумием безнадёжного одиночества. Они всегда разливаются на языке сладостью взаимного желания никогда не отпускать.
Всё это дерьмо – чушь, начатая им из желания доказать что-то там отцу, в очередной раз безуспешно. Продолжаемая потому, что иначе – просто нельзя.
И не понять, кто из них в этих странных, отдающих ржавчиной, отношениях – на самом деле ведомый.