Work Text:
Август – воплощение слова «сдержанность». Перчатки, почтительная дистанция и сложённые за спиной руки. Неживая улыбка одними губами, наглухо застёгнутый костюм, солнцезащитные очки даже в облачную погоду. Хольт любит сорить деньгами – на них его сдержанность почему-то не распространяется, – но во всём остальном он идеальная каменная статуя, искусно выточенная, дьявольски красивая, притягивающая восхищённые взгляды, но абсолютно, совершенно безжизненная.
И это невыносимо.
Потому что он выбирает Диму. Он каждый день непонятно почему выбирает Диму, который весь состоит из эмоций, дружеских похлопываний по плечу, крепких рукопожатий, тёплых объятий и мягких поцелуев. Август называет его солнечным мальчиком, заваливает подарками, возит по дорогущим ресторанам и перечисляет какие-то неприличные суммы на карточку, однажды выясняя примерный возраст Диминого свитера. Но он ни разу, ни единожды не проявляет ни капли чувственности. Тактильности. Эмоциональной уязвимости.
Юля однажды шутит, что они оба ходят в бронежилете. С той лишь разницей, что у Димы он защищает тело, а у Августа – душу.
Игорь же вообще считает, что у Хольта нет души. «Он хочет тебя купить» – это его позиция. И не будь Дима с Августом лично, он бы, может, тоже так думал.
Но он проводит с ним время. Он замечает его взгляды во время разговоров. Он прекрасно понимает, что людей можно купить, но у покупателя всегда должна быть выгода. Дима работает в полиции, чёрт возьми, он бы заметил какой-то умысел, если бы он был. Но никакого умысла нет. Август не пытается затащить его в постель, не пытается повлиять на важные решения или изменить мнения. Он просто… почему-то хочет быть с ним рядом.
И проблема в том, что Димино представление о «рядом» – это обнимать со спины, прижиматься к нему ленивым солнечным утром и класть голову на плечо, когда они смотрят фильмы. Это целовать, прикасаться легко, даже быстро проходя мимо. Это заниматься сексом или просто держаться за руки, в конце концов.
«Рядом» для Августа – это, видимо, осыпать цветами, угощать блюдами стоимостью в половину Диминой зарплаты и выполнять любое желание, даже словесно в просьбу не оформленное и ей по сути и не являющееся. Вроде «блин, опять скетчбук заканчивается» или «такой ливень на завтра обещают». Диме безусловно приятно видеть на столе новые скетчбуки с качественной бумагой или ехать на работу в шикарной машине, пока за стёклами стеной тот самый ливень, но… В какой-то момент он начинает терять смысл происходящего.
С Августом бесконечно интересно разговаривать – он может поддержать любую тему. Или ездить в красивые места, или обсуждать искусство, науку, технологии. Хольт цепляет интеллектом, цепляет красотой и взглядами на жизнь. Они сплетаются тем, что оба искренне хотят сделать мир лучше. И Диме это нравится, правда нравится. Но это не отношения. Это вывернутая наизнанку передружба, которая у нормальных людей проявляется в том, что они трахаются без обязательств, а у них с Августом – в бешеных деньгах и лишь иногда – в смазанных поцелуях под сопровождение летящих искр.
В какой-то момент Дима начинает думать, что через него просто-напросто закрывают какие-то неведомые гештальты. И все тонны денег, которые Август на него тратит, на самом деле про самого Августа, а вовсе не про Диму.
– Он глава международной оружейной корпорации, – пожимает плечами Юля. – Ты же не ждал, что он будет гулять с тобой по Невскому и есть шаву?
И Дима стыдливо опускает взгляд, потому что, если до конца честно, то… ждал. Не шавы, конечно, и, может, даже не Невского. Но открытости. Уязвимости. Жизни в десятках её маленьких ежедневных проявлений. И прикосновений. Прикосновений, чёрт возьми.
Автомобиль плавно и почти бесшумно везёт их с очередной закрытой выставки. За поднятыми тонированными стеклами – Петербург в ни с чем не сравнимой атмосфере летнего субботнего вечера, незаметно перетекающего в ночь. В мягко накрывшей город синеве светится всё: старинные здания, уставшие фонари, жёлтые и красные гирлянды на входах в бесчисленные бары и рестораны. Светятся экраны телефонов, через камеру дублируя городской пейзаж. Светятся, кажется, даже лица прохожих, которые гуляют целыми компаниями, парами, кружатся, смеются и держатся за руки.
Вечер вокруг трогательно живой и тёплый, и контрастно сдержанная прохлада салона автомобиля становится вдруг ледяной.
Август – в полуметре от него. Красивый. Взгляд его прикован к городу за стёклами, но выражение лица нечитаемо. Кажется, пейзажи проплывают не только мимо окон автомобиля, но и мимо сознания его владельца.
В машине они всегда сидят каждый на своей стороне. Происходящее между ними, чем бы оно ни было, не является секретом ни для водителя, ни для расположившегося рядом с ним Отто, но двое их пассажиров всё равно не садятся близко. Об этом его предупредил сам Шрайбер, прежде чем впервые пустить в дорогущий автомобиль:
– Не садитесь слишком близко.
И Дима, не задавая вопросов, подчинялся. Однако этот безжизненный холод, незаметно расползшийся по салону и сжимающий теперь горло в своих длинных тонких пальцах, заставляет его искать тепла. И вариантов только два: попросить остановить машину и выйти, чтобы согреться в тепле улиц вечернего Питера и потом добраться домой на метро, или же сесть к Августу ближе. И если первый согреет только Дубина, то второй, хоть и рискованный, но всё же может подарить тепло обоим.
Поэтому, когда автомобиль притормаживает на светофоре, Дима коротко выдыхает и преодолевает разделяющее их расстояние, пересаживаясь ближе и соприкасаясь с Августом плечом и бедром.
Острый разряд заставляет вздрогнуть и зажмуриться непроизвольно.
Август дергается. Резко поворачивает голову, смотря на Диму… едва ли враждебно. Тот тушуется от этого взгляда. Идея сразу же кажется плохой.
Хочется отсесть обратно. Горит кожа на бедре после прикосновения электричества.
Дима до сих пор не до конца понимает, чем заслужил к себе такое внимание. Август из другого мира. Ему в пару предназначены совершенно другие люди. Высокие, одетые персональными стилистами, зарабатывающие в неделю в десятки, если не в сотни раз больше, чем Дима за месяц. Этим людям готовит личный повар, эти люди не толпятся на платформе метро в ожидании утреннего поезда. Это дорогие люди. Такие же, как и Август.
И потому Дима искренне не представляет, где заканчивается его «можно». Что ему позволено делать в отношении Августа ван дер Хольта? И не выглядит ли это так, будто он, временная игрушка, всерьёз пытается отхватить себе миллиардера в пару?
Август молчит. Отворачивается и смотрит куда-то мимо. Мимо чего бы то ни было в этой машине.
Дима бормочет сконфуженное «прости» и отсаживается.
Машина трогается. Дубин надеется лишь, что его бестолковое сердце не подхватит простуду от этого холода.
Они не говорят об этом. Димин понедельник начинается с курьера, который приносит ему цветы, пока он рассеянно собирается на работу, попутно заливая в себя кофе. Букет фиолетовых орхидей устанавливается в бежевую керамическую вазу на кухне. Среди соцветий обнаруживается записка, в которой Август желает ему хорошего дня и приглашает в ресторан вечером. Почерк ровный. Выведенное высокими острыми буквами имя, кажется, смотрит на него так же строго, как и его владелец тем вечером.
Дима пишет ответное смс, в котором благодарит за букет и просит сообщить адрес и время. Ещё какой-то месяц назад это вызывало трепет. Теперь – почти усталость.
Работа, которую на него кипой обрушивают в участке, оказывается настолько нудной и монотонной, что высасывает, кажется, все силы, до самой последней, завалявшейся где-то крупицы. Коллеги, напротив, и рады сидеть с бумажками. Времени до отчёта пока предостаточно, тем для разговора после только что закончившихся выходных – тоже, и день тянется липко долго, будто кто-то наматывает его на старую жвачку и то растягивает, то сминает в грязный комок и противно катает по столу.
Сил не остается даже в теории. Игорь, серый и пресный, под конец рабочего дня плюхается на соседний стул и хлопает по плечу.
– Фёдор Иваныч нас с Юлькой к себе зовёт. День, говорит, дурацкий. Про тебя тоже спрашивал.
Фёдор Иванович после истории с больницей и Рубинштейном за Игорем приглядывает. Раньше как-то меньше этого было, мол, взрослый мужик уже, девушка есть наконец-то. А после этого дела снова нет-нет да и снова пригласит к себе. Пельмени полепить, борщ поесть. Не ради пельменей и борща зовёт, конечно. Но и так хорошо. И Диму иногда приглашает. Тот почти всегда соглашается, но…
– Да у меня… – он для вида перебирает бумажки на столе. – Дела сегодня. Я в следующий раз обязательно, ладно?
Игорь хмыкает. Представляет он, что там за дела. Но молчит, никак не комментирует.
Дима просит передать привет Юле и извиниться перед Фёдором Ивановичем. Игорь снова хлопает его по плечу.
Вечер за закрывшимися дверьми участка тёплый, мягкий. Летний воздух, заполняя лёгкие, буйным вихрем заново разгоняет внутри энергию. Дима минут десять стоит у выхода и просто дышит, наполняясь этой июльской силой. Он бы сейчас с таким удовольствием принял душ, а потом сел бы со скетчбуком и наушниками на своём крошечном балкончике и рисовал бы бездумно первое, что приходило бы в голову.
Он был бы не против компании. Игоря и Юли или приятелей с академии. Или высокого сложного иностранца. Но дома. В лёгкости. А не в тяжёлой чуть затемнённой роскоши ресторана, в который его везёт подъехавший к участку автомобиль.
Администратор проводит его на второй этаж. Дима отмечает планировку. Столики аккуратно скрыты стойками с цветами, стеллажами со статуэтками и маленькими светильниками. Рассмотреть соседей практически невозможно. Это ему, пожалуй, нравится.
Августа привычно нет. Он никогда не заходит первым. Если приезжает раньше, ждёт в машине. Иногда немного задерживается. В первый их ресторанный вечер Дима ждал его какие-то пять минут, но, по субъективным ощущениям, они шли как минимум полчаса.
Он не привык к таким местам. Ему нравилась обстановка практически каждого заведения, куда его приглашал Август, он отмечал интерьер и дизайнерские решения, но чувствовал себя в них как немытая дворняга на элитной выставке. В выборе блюд тоже доверял Августу. Ни ингредиентов, ни картинок рядом с названиями не было. Идея, видимо, состояла в том, что гости заведения и так были в курсе всех изысков и кулинарных шедевров. А если не были, то, что же… Мак работает круглосуточно.
В этот раз Дима ждёт не больше трёх минут. Август незаметно появляется из-за спины, весь одетый в элегантный чёрный. Рубашка расстегнута на одну пуговицу. Это его предел.
Вкрадчиво, с очаровательным акцентом говорит: «Dima», – и садится напротив, прожигая вместо искр внимательным взглядом.
– Август, – Дима не может долго выдерживать этот взгляд. Смущённо улыбается. И попутно борется с почти инстинктивным желанием прикоснуться, накрыть руку Хольта своей. В его мире не бывает приветствий без прикосновений.
Мир Августа, видимо, работает исключительно без них.
Тут же подходит официант, кладёт перед ними два комплекта меню. Дима ради приличия открывает своё. Листает. Понятны только некоторые слова вроде «лосось», «устрицы» или «креветки». Всё остальное ему на нормальный язык переводит Август. Точнее, выбирает сам несколько блюд и их и переводит. Дима соглашается попробовать.
Снова появляется официант. Пока они с Августом разговаривают на языке высокой кухни, Дима с нервной усмешкой думает почему-то об Игоре с его борщом. Со вкусным, блин, борщом. Со сметаной.
Тётя Лена, познакомившись с Димой, с удвоенным усилием стала им на работу еду передавать. Игоря в одиночку накормить представлялось почти невозможным, особенно в разгар дела. Дима, по правде говоря, недалеко от него ушёл, но в нём здравый смысл просыпался чаще, и со временем он и себя, и Игоря приучил к регулярным обедам.
И он, честно, не знает, привыкать ему теперь к регулярным ужинам в ресторанах или нет.
Они разговаривают о прошедшем дне. О нудных отчётах, о переговорах с разработчиками. Август рассказывает интересно, в деталях. Дима ему за это благодарен. Он увлекается рассказом о новой разработке, задаёт вопросы. Слушает Августа с всё возрастающим интересом.
Напряжение потихоньку уходит. Даже когда им приносят еду, она оказывается настолько простой, что её – удивительно! – можно есть с помощью ножа и вилки. Дима безумно рад не видеть перед собой прочие приборы, с назначением которых приходилось разбираться каждый раз. Он теперь искренне надеется, что однажды им с Игорем попадётся какое-нибудь дело, где он сможет блеснуть знаниями о навороченных столовых приборах.
Они говорят. Неспешно течёт вечер.
Такая связь его изначально и подкупила. Август окружал себя безжизненной роскошью и эпатажем, но их с Димой разговоры слой за слоем снимали с него всё, что можно купить деньгами, обнажая то, что не купишь, имея и миллиард в кармане. Живой интерес. Искренние улыбки. В моменты увлечённых бесед Август будто забывал о том, что его окружало, и всё внимание сосредотачивал только на Диме и предмете их разговора.
В такие моменты он становился живым, настоящим. В такие моменты Дима краешком сознания осторожно надеялся, что у них может что-то получиться.
Август предлагает вино. Он смотрит почти неотрывно весь вечер, будто вместо рук то и дело прикасается взглядами.
Тёмные глаза полны чего-то необъяснимого. Не знай Дима его чуть лучше, подумал бы, что Август хочет его поцеловать. Прямо здесь. Сейчас.
– Сегодня же понедельник, – чуть смущённо улыбается Дубин. – Завтра на службу.
Август очаровательно сердится. Откидывается на спинку дивана, слегка наигранно поджимает губы, но продолжает всматриваться. Дима с улыбкой опускает взгляд.
Это их маленькая игра. Август с самого первого их… свидания? пытается напоить Диму. Хотя бы бокал вина, Дмитрий Евгеньевич, не откажите в удовольствии. Дмитрий Евгеньевич играючи увиливает и интересуется:
– Хотите выведать у меня конфиденциальную информацию, мистер Хольт?
Мистер Хольт, для которого не существует конфиденциальной информации, смотрит пристально, с полуулыбкой.
– Хочу узнать ваши мысли без границ.
Он думает, наверное, что Дима будет болтать обо всём подряд, если напьётся. Что в нём, может, есть сторона, которую он Августу не показывает.
А правда в том, что Дима, если напьётся, слетит с тормозов и полезет к Хольту обниматься. А потом, вероятно, уснёт у него на плече.
Августу этот расклад вряд ли понравится.
Повисает первая долгая пауза.
За окнами ресторана Петербург пока не вступил в ту чарующую вечернюю фазу, которая застала их позавчера в холодной строгости салона автомобиля. Город ещё готовился: размеренно переходил из режима рабочего дня к игривым настроениям вечера, выбирал небесный наряд под стать. На улице было ещё светло.
Но оттого, конечно, не менее прекрасно. Летний Петербург, если бы ты знал, как тебя любят...
Мимо по улице шли пары. Влюблённые держались за руки. Тёплое июльское солнце золотом подсвечивало счастье на их лицах.
Так мало в этом было, на первый взгляд. Простое прикосновение. Руки, которые за день трогали ещё сотни вещей. И так одновременно много в одном касании любимых рук. Десятки несказанных фраз, которые, даже будучи озвученными, всё равно не передали бы искреннюю суть.
Мысль громко и рьяно застучала в голове.
Дима хотел к нему прикоснуться.
У них свидание в ресторане. Август угощает его изысканными блюдами, смотрит почти неотрывно, и взгляд его тёплый.
Весь трепет будто копится у Димы на кончиках пальцев. Он хочет коснуться.
Ладонь Августа в паре десятков сантиметров. Непозволительно далеко. Дима прекрасно понимает язык тела.
Возможно, Игорь прав, когда говорит, что Дубин – открытая книга. Его прочитать легче лёгкого. Потому что Август, чуть хмуря брови, спрашивает:
– Что такое, sunshine?
Дима смотрит на него дольше обычного и внезапно понимает, что не чувствует страха. Наверное, от накопленного отчаяния.
– Я хочу к тебе прикоснуться.
Всё. Так резко, неожиданно. Назад пути нет.
Август выпрямляется.
Лицо его вмиг теряет всю мягкость и приобретает то неживое выражение, которое Дима всегда наблюдает на официальных встречах. Лицо – отражение души, защищённой слоями брони.
Но нет уж, хватит. Дима должен знать.
Выдыхает.
– Август, – чуть наклоняется вперёд. – Ты просто скажи, – пытается и в голос, и во взгляд вложить всю мягкость. Смотрит внимательно. Я не давлю, слышишь? Просто поговори со мной. – Если нельзя, я пойму, правда. Но мне это… важно.
Дима сам удивляется тому, как внезапно начал этот разговор. Ещё несколько минут назад у него и мыслей таких не было.
Хольт ничего не отвечает. Сидит с идеально ровной спиной. Смотрит свысока и опять почти что строго. Все слои, которые их плавный разговор снимал с него весь вечер, вновь на нём.
Юля чертовски права насчет бронежилета.
– Я просто… – Дима хочет оправдаться, как-то судорожно хватает воздух, пожимает плечами и поправляет очки. Соберись, Дубин, ты раскалываешь преступников, неужели не справишься с этим разговором? – Я хочу понять. Ты по-другому… – «любишь» предательски вертится на языке, но Дима не смеет его произнести, – всё это проявляешь, я понимаю. Но если мы… – снова вдох. Решается. – Если мы планируем это продолжать, то мне нужно к тебе прикасаться.
Выдох. Всё. Сказал.
Возникло ощущение, что невысказанное желание весь этот месяц копилось где-то в груди яростным воздушным шариком и давило на сердце и лёгкие, а теперь вот… Теперь легче. Он, возможно, только что всё разрушил. Но теперь хотя бы может дышать.
Август невидяще смотрит перед собой. Поджаты губы и напряжены челюсти. Дима предполагает: больная тема.
Фоновая ресторанная музыка, до этого ненавязчиво дополнявшая их вечер, вдруг начинает оглушительно греметь. Молчание повисает между ними не менее яростным шаром. Только уже не воздушным. По ощущениям – где-то для боулинга. И этот, если треснет, прольёт на обоих тонну ледяной воды, которая насквозь промочит одежду и доберётся до души. И тогда глупое сердце точно смертельно простудится.
Дима ловит себя на мысли, что теперь-то он боится. Не Августа. А его потерять.
Раскалывать преступников легче.
Хольт коротко выдыхает. Смотрит вновь куда-то мимо. Понимает прекрасно, что надо что-то сказать.
– Ты знаешь мою особенность, – слова сухие и будто отрепетированные. Дима всё равно с готовностью кивает. – Я не хочу причинять тебе боль.
Боже, думает Дима. Боже мой. Какая пошлая ложь.
Не вся, конечно. На поверхности это, наверное, правда. Но одним лишь нежеланием причинять боль не объяснить всю закрытость этого человека, всю многослойность в прямом и переносном смысле. Что-то большее стоит за тем, как он вздрагивал каждый раз, когда Дима, ещё в самом начале по незнанию к нему прикасался.
Но вывести его на откровения здесь, в зале ресторана, среди бездушной роскоши, кажется невозможным. Дима открывает было рот, чтобы что-то сказать, но Август, делая над собой видимое усилие и коротко выдыхая, опережает его.
– Dima, ты хочешь прикасаться ко мне, когда чувствуешь сильные эмоции. А мне именно в такие моменты нельзя этого делать.
Как выстрел в живот.
Дима выдыхает. Сдувается будто бы всем телом. Что-то внутри падает.
Нет, соберись. Давай, кто тут больше всех кричал о собаках? Неконтролируемо захлёстывает рабочее упрямство. Он дойдёт до истины.
Раскалывать преступников проще. Отстранись. В эту конкретную минуту пусть Август – преступник.
Чему Дима уж точно научился за время службы в органах и что ему сейчас может помочь, – это искать лазейки. В законе, в человеке, в ситуации. Если тот же Игорь бурным потоком ледяной воды сносил все валуны на своём пути, а потом за это огребал от матушки-природы в лице Прокопенко, то Дима аккуратно огибал и затекал под каждый камень и, незаметно сливаясь с подземными водами, добирался туда, куда ему нужно.
Если под лежачий камень вода не течёт, то это очень ленивая вода.
Поэтому Дима, прекрасно понимая, что применяет грязный приём, спрашивает:
– Нельзя или ты не хочешь?
Он чувствует, как звенит внутри рабочее напряжение. Видит бог, он не хотел этим вечером вновь становиться полицейским. Не здесь, не с Августом. Но, возможно, его преподаватели из академии были правы. У служителей закона не бывает личного времени.
Август выдыхает. Прикрывает глаза на секунду. А потом вдруг протягивает к Диме ладонь. Тот смотрит на неё непонимающе. Но вызов за вызов, всё справедливо.
– Дай мне руку.
Тон холодный, отстранённый. Дима тоже медленно выдыхает напряжение. В ответ протягивает ладонь.
Первое прикосновение кожи к коже – такое желанное – тут же рождает короткие искорки. Пальцы чуть дёргаются.
Они с Августом смотрят друг другу в глаза. Рука у него прохладная.
И снова лёгкий разряд. Приятного мало, полезного ещё меньше, но сейчас Дима готов потерпеть.
Однако долго это не длится. Август отпускает его ладонь и неспешно откидывается на спинку дивана, складывая руки на коленях.
– Что ты чувствовал? – голос отстранённый. Это совсем не тот человек, с которым они говорили ещё каких-то десять минут назад.
Дима непонимающе хмурит брови.
– Разряд тока.
Август чуть приподнимает подбородок. Будто хочет выиграть в этом никому не нужном поединке.
– Понравилось?
Сколько брони в одном простом вопросе, господи. Дима поджимает губы.
– Нет. Но я… – смягчить обстановку, смягчить, иначе начнут мигать ближайшие к ним лампы.
– Я чувствую это тоже, – Август перебивает его. Смотрит прямо в глаза. – Каждый раз. Каждый разряд. Сильный, слабый. Я устал от них, Дима. Я не хочу.
Это второй раз за вечер, когда проваливается куда-то сердце. Обрушивается вниз, страховка рвётся, и огромный глупый орган падает глубоко-глубоко, в расщелины среди острых скал на самом дне души, и достать его оттуда кажется невозможным.
Ему больно.
Ему больно каждый чёртов раз, господи, Дима даже задумывался особо…
Они почти не поднимали эту тему. Август сразу ограничился кратким «мой позвоночник вырабатывает электричество, когда я испытываю сильные эмоции». Вред от этого был очевиден, но… Какой же Дима глупый, раз думал, что Август примирился со своей особенностью, что разряды причиняют боль только другим.
Нет. Самую сильную боль чувствует сам Август. Потому что доставляет её и себе, и другим. Потому что он с ней постоянно. Дима, или тренер Хольта, или кто угодно ещё, случайно натыкающийся на его электричество, могут перетерпеть неприятные ощущения несколько раз в неделю. Но Август чувствует их все и всё время. И ему-то от них не убежать. Они изнуряют, наверное, не столько своей силой, сколько частотой. Постоянное ощущение, будто под кожу вгоняют сотни крошечных игл, изнашивает организм. Августу не дано времени восстановиться.
Именно поэтому он сам себе его выгрызает. Закрывается ото всех, запрещает себе сильные эмоции, сводит на минимум любые физические контакты, чтобы просто не чувствовать это остро жалящее жжение постоянно. Чтобы хотя бы как-то от него отдыхать.
Дима не знает, что сказать. Что сделать, потому что первый его порыв – взять за руку, чтобы поддержать. Он не приучен по-другому. Мягкие объятия, когда человеку плохо, и простое прикосновение к руке или плечу, когда больно – вот его способ. И сейчас бесконечно горько от того, что с Августом он не сработает.
– Я… – он, наверное, такое разрывающее отчаяние чувствовал в последний раз во время самого первого расследования с Игорем. Когда по незнанию, поддавшись страху и силе закона в неправильных руках, выложил всё Стрелкову. Когда деньги, собранные участком на ставках, Игорь с больной кривой усмешкой выложил ему на колени. – Август, я… Не знал. Прости.
А что он может сказать? Ещё фраза эта идиотская… «Если планируем продолжать, мне нужно к тебе прикасаться». Ты подписал сам себе смертный приговор, Дима, молодец.
Он внезапно чувствует собственную сгорбленную спину и опущенные плечи. С этим видом мокрой побитой собаки ему точно здесь не место. Вся дорогая роскошь вокруг начинает давить будто в десять раз сильнее, едва ли не выдавливать его отсюда. Дима потерянно смотрит на Августа. Будто ищет у него поддержки, которую не заслуживает.
Выражение лица Хольта, однако, смягчается. Он рассматривает Дубина внимательно, а потом тянется к кнопке вызова официанта.
Димин взгляд вырывает из пространства почти пустые тарелки. Сейчас Август попросит счёт, довезёт Диму до дома и попросит больше ему не писать. Он дорогой человек. Он особенный человек. В общении с ним есть правила. Не умеешь их соблюдать – выбери кого попроще.
– Зелёный чай, будьте добры.
Что?..
Дима растерянно поднимает голову и видит перед собой официантку с блокнотом в руках. Она вежливо интересуется, нужно ли что-то ещё. Август отрицательно качает головой.
Девушка уходит. Дубин переводит непонимающий взгляд на Хольта. Тот выглядит спокойнее, но это спокойствие от отчаяния. Когда других вариантов нет, и остаётся только смириться.
– Ты отказал мне в вине. Я же должен тебя чем-то согреть.
И снова – что?..
Начинают гореть щёки. Дима вовсе не планировал сегодня поездку на эмоциональных качелях, господи.
Взгляд Августа будто сканер, будто видит Диму насквозь. И его глупое застрявшее где-то сердце – тоже.
– Я планирую это продолжать, Дима, – с нажимом на второе слово говорит он. Дубин смотрит на него во все глаза, хоть и хочет где-то в глубине души сжаться в комок, спрятаться. – И всё это, – он обводит глазами интерьер ресторана, – мой способ об этом сказать. Я не пытаюсь тебя купить, что бы там ни думали твои друзья и ты сам. И я хочу понять твой язык любви, – снова акцент на выражении своего желания. – Но прошу тебя понять и меня. Не требуй от меня того, что будет делать хуже нам обоим.
Вот и всё. На этом глупое сердце Димы, ещё зажатое между остриями скалам, рассыпается алмазной пылью, которую тут же подхватывает ветер и разносит по всей его бестолково-чуткой душе.
Вместе с остатками собственного сердца летит, кажется, и сам Дима. Легко, свободно. Его окрыляет мысль о том, что его готовы любить. Любить на понятном ему языке. Пусть с условиями, пусть с преодолениями. Малейшая надежда на то, что все его мысли перед сном могут хотя бы отчасти стать явью… Она, кажется, способна заново склеить рассыпавшееся сердце. И Диме бы снова встать ногами на твёрдую землю, ответить Августу, но он не может. И даже не хочет представлять, как выглядит со стороны его глупое лицо. Смехотворная смесь вины, отчаяния, надежды и, наверное, влюбленности.
Дубин с трудом собирает разбросанные по сознанию слова.
– Я… – он неверяще качает головой. – Я очень хочу попробовать тебя понять, Август.
***
Они решают действовать медленно. Дима чувствует в себе какой-то бешеный прилив энергии, скачет сайгаком по участку и на раз-два расправляется с делами, из-за чего постоянно ловит на себе взгляды Игоря. Тот смотрит с прищуром и между прочим интересуется про шило или что побольше в заднице. Дима с улыбкой отмахивается.
Тот ресторанный вечер затянулся в итоге до самого заката. После первой порции чая пошла вторая и десерт. Потом мороженое. Дима пожаловался, что выкатится из ресторана шариком. Август пообещал в сохранности доставить шарик домой.
Прикосновения вызывают разряды, потому что они слишком непривычны. И эмоции от этого чересчур сильны. В этом заключалась выдвинутая Димой теория. Организм защищается, бурно реагирует на неизведанное. Но если привыкать друг к другу медленно, постепенно, миллиметр за миллиметром, градус постепенно снизится. Эмоции станут просто приятными, а не сбивающими с ног, будто штормовыми волнами. И это в конечном итоге пойдёт на пользу не только Диме, не только Августу. Но и всем остальным, оказывающимся в поле господина Хольта.
Августу было явно некомфортно об этом говорить. Всё равно что промывать кровоточащие раны в реке, полной крокодилов. Дима честно пообещал, что он не крокодил.
В искусстве маленьких шагов заключалась красота. В маленьких прикосновениях – тоже. Дима пообещал предупреждать, если захочет даже просто коснуться плеча или взять за руку. Никаких долгих объятий и уж тем более чего-то большего. Не сейчас. Дать привыкнуть.
– В моей семье было не принято так… общаться, – объяснил ему тогда Август, чуть смягчившись и расслабившись после десерта и понимания, что Дима не станет давить и настаивать. А потом тихо добавил: – Вообще общаться было не принято.
И теперь Димино сердце, аккуратно собранное из горсток алмазной пыли и склеенное доверительным разговором, грозилось рассыпаться снова каждый раз, как он вспоминал эту фразу. Август вполне успешно создавал себе образ изысканного лоснящегося добермана, пока в душе оставался замёрзшей дворнягой, которую никто слишком долго не мог согреть.
Диму едва ли не в дрожь бросало от ответственности, которую он как-то незаметно принял на свои плечи. Они знают друг друга совсем недолго. И всё же, видимо, было в нём что-то такое, что заставило Августа довериться, открыться и рискнуть изменить привычную, отработанную годами, но медленно убивающую его систему. И Дима не может его подвести.
Их встречи стали начинаться с мягкого прикосновения к предплечью. Подальше от машин и людей. Чтобы наедине, чтобы безопаснее. Крошечные яростные молнии расходились в стороны каждый раз, оба сжимали челюсти, но не отходили друг от друга. Первый раз всегда сложно. Первые несколько десятков раз в их случае
Однако Диме всё же казалось, что это не до конца то. Август, встречающий его в своей шикарной одежде, на шикарной машине и везущий в какое-нибудь очередное шикарное место, будто бы всё равно привычно защищался всей этой роскошью. Он не открывался до конца. Он был хозяином ситуации, он был сосредоточен и внимателен, но Диме хотелось для него не этого.
Поэтому, когда автомобиль притормаживает у подъезда (Дубин каждый раз нервно усмехается тому, как нелепо дорогущий Мерс выглядит в обычном дворе спального района, среди серых многоэтажек), Дима решается задать вопрос:
– Не хочешь зайти?
У Августа завтра почти свободный день. На вечер запланирован созвон с Амстердамом, но до него ещё далеко. У Димы – тоже заслуженный выходной. Им вряд ли в скором времени выпадет ещё один такой шанс, так что…
Август чуть склоняет голову:
– К тебе?
Дима, незаметно прикусывая внутреннюю сторону губы, кивает.
С их разговора прошло две недели. Дима считает их драгоценными. Потому что теперь, когда он мимолётно прикасался к Августу при встрече, тот почти не бил током. Маленькие молнии летели лишь тогда, когда день в принципе выдавался нервным. Но в целом уже можно было набраться смелости и сказать, что в его мир мягко вписалось это маленькое изменение, и теория Димы, по всей видимости, оказывалась верна. Август прокомментировал это ёмким «Fake it till you make it». Слово «fake» Диме не особо нравилось, но с сутью фразы он был согласен. Поэтому и решился сделать ещё один шаг вперёд.
– Я тебе много чего обещал показать, – Дубин пожимает плечами. – Если буду обещать дальше и не покажу, ты перестанешь мне верить.
Идеальное в своей нелепости оправдание Август, конечно, пропускает мимо ушей. Дима действительно о многом рассказывал из своей квартиры: о детских альбомах, которые Август тут же захотел посмотреть, о коллекции служебных машин, собранной ещё в детстве, и об угрожающе огромном количестве чая, который ему тащили благодарные за помощь старушки и который нужно было как-то выпить, и в одиночку ему точно не справиться. Но едва ли Дима зовёт его сейчас ради альбомов, коллекции и чая. И едва ли их общий выходной здесь не причём.
Август не раздумывает долго. Отправляет пару сообщений, а потом чуть подаётся вперёд и договаривается о чём-то с Отто. Тот сдержанно кивает и, судя по всему, передаёт информацию водителю. Август же разворачивается к Диме.
– Хочу.
Господи, если бы можно было выгравировать это «хочу» в самом центре его бестолкового сердца, чтобы потом проигрывать снова и снова, как самую любимую пластинку. Дима чувствует, как уголки губ приподнимаются в неконтролируемой нервной улыбке. А ещё услужливо всплывает мысль о немытой посуде в раковине и, возможно, заброшенных под диван домашних носках.
Блин.
Отступать, однако, некуда. Они вместе выходят из машины на прохладный воздух накрытой сумерками улицы. Диме очень хочется попросить Августа не смотреть на его дрожащие пальцы, выбирающие из связки нужный ключ.
У самой двери в квартиру их встречают старые кеды, нелепо заброшенные один на другой. Потому что Дима перед сменой выбегал в магазин, а потом, спешно переодевшись в форму, не успел убрать обувь на место, пообещав себе, что сделает это вечером. Кретин.
Он с героически недрогнувшим выражением лица одной ногой отодвигает кеды в угол.
Август застывает на пороге крошечной прихожей, сдержанно оглядывая небольшой коридор и прикидывая планировку квартиры. Ему, привыкшему к просторным дворцам и светлым офисам, здесь, наверное, пока неуютно. Дима, спешно скидывая обувь, протягивает руку, предлагая повесить на плечики дорогущее пальто.
Они проходят в единственную комнату. Дима, который не помнит, когда в последний раз принимал гостей (Вера не в счёт, потому что она открывает дверь в квартиру брата практически с ноги и упрямым танком сразу движется в сторону холодильника), неловко указывает рукой в направлении дивана и под предлогом поставить чай сбегает на кухню. Ему бы самому успокоиться, иначе от него тоже искры полетят.
Чиркнуть спичкой, зажечь конфорку, налить в чайник воды. Он всё думал о том, чтобы поддаться уже двадцать первому веку и купить электрический, но, учитывая обстоятельства, хорошо, что он этого не сделал.
Август ждёт его на диване. Он, закинув ногу на ногу, выглядит вполне расслабленно. Дима таки замечает под диваном собственные носки. Упс. Не из-за носков, конечно, но всё же крайне неловко застывает перед Августом, не особо представляя, что делать дальше. В его представлениях об этом вечере они двое как-то пропускали этот этап, переходя сразу к тому, где лежали рядом и аккуратно пробовали друг к другу прикасаться.
Он отчаянно надеется, что уши краснеют не слишком заметно. Август внимательно, пристально смотрит ему в глаза и вскидывает брови. Улыбается. Безмолвно зовёт.
Диме кажется, что провалиться под землю – шикарный вариант. Но какого чёрта, он дома, он тут должен быть хозяином положения! Героически выдыхая, садится рядом. Август тут же разворачивается к нему всем телом.
Он вновь целует его одними взглядами. И прижимает к себе ими же. И ласкает, и гладит. Так смотрят на произведения искусства в великих музеях мировых столиц. Так смотрят на сияющие звезды тёплыми июльскими ночами.
Через несколько мгновений в комнате пахнет подпалённой тканью. Дима чувствует чужие губы на своих.
Вау.
Целовать его неожиданно и долгожданно. Кажется, это первый их поцелуй вот так: вдумчиво, медленно, плавно. Тихо. Август касается только губами. Руки – по обе стороны от Диминых бедер. Разряды электричества трещат на кончиках пальцев и исчезают в накинутом на диван старом пледе. Август, не в силах долго их терпеть, прикусывает Димину губу и отстраняется.
Дышат сбивчиво. Дубин смотрит нелепо огромными глазами.
– Ты…
Ты потрясающий? Ты с ума сошёл? Ты исполнил только что мою маленькую мечту?
Он не ожидал. И внутри ощутимо бушевала теперь гремучая смесь наслаждения, внезапно вскинувшейся ослепительной радости и злой вины за причинённую пусть и не своими руками боль.
Взгляд у Августа почти пьяный. Они не выпили ни капли алкоголя.
Дима смотрит как-то рассеянно на собственный плед, который весь вокруг них теперь в маленьких круглых точках, прожжённых зарядами. Потом – на Августа, безмолвно спрашивая о боли и устоявшейся привычке её по возможности избегать. Август мягко усмехается:
– Оно того стоило.
И он прав. Такие вещи должны запоминаться.
Выдох.
Успокоиться. Вот, что нужно им обоим. Целоваться – это потрясающе, но они здесь не для того, чтобы параллельно морщиться от постоянной боли. Они здесь для того, чтобы научиться её не допускать.
Заваривая на кухне обещанный Августу чай, Дима не может сдержать счастливой улыбки.
***
Конечно, Хольт остаётся на ночь. Они приехали-то уже после заката, засидевшись в очередном ресторане (и хорошо, что они поужинали там, потому что дрожащие то ли от волнения, то ли после разрядов электричества руки едва ли могут держать чашку, что уж говорить о ножах и тарелках). Дима проводит по квартире короткую экскурсию, показывает коллекцию машин и супергеройских фильмов на дисках. Рассказывает, как охотился за ними, пускай ужасный перевод. История.
Августу этого, конечно, не понять, но он слушает. Смеётся, задаёт вопросы. Удивляется, потому что в его идеально вылизанном европейском мире не бывает магазинов с пиратками. Не бывает разномастных кружек в скрипящем кухонном шкафчике. И уж точно не бывает диванов, которые на ночь превращаются в кровать, потому что однушка и не очень-то большая зарплата.
И это хорошо. Потому что вся новизна, вся камерная атмосфера этого вечера успокаивает их обоих. Льющиеся рекой истории уводят мысли Августа дальше от собственных проблем, от собственной жизни и собственной боли, и он, с головой погружаясь в Димину реальность, неожиданно находит в ней успокоение. Рассказы о прошлом почти убаюкивают. Потому что вот он, сидит рядом, такой уютный, и тихонько говорит о том, о чём уже не нужно переживать. Никакой сложности, никакой ответственности. Сиди рядом и слушай. Забудь обо всём остальном.
Первым зевает сам Август. Когда время переваливает глубоко за полночь, и в затянувшемся разговоре возникает первая долгая пауза. Не от неловкости вовсе, а чтобы перевести дыхание, оглядеться и понять, что за окном давно уже тихо, и даже вечные дворовые сборища подошли к концу.
Дима смотрит нежно-нежно. Он, быть может, за всё это время научился у Августа целовать взглядами. А может, это виноват светильник на столе. Может, это он делает взгляд таким.
– Устал? – спрашивает мягко, чуть склоняя голову. Август, не сводя с него глаз, кивает.
Оба понимают, к чему идёт дело. Умыться, раздеться, лечь рядом. И рискнуть побыть чуть ближе, чем обычно. Это для них сейчас интимнее секса. Потому что про страх. Про уязвимость. Про боль и зудящее желание, чтобы всё-таки получилось.
– Я могу тебе дать свою одежду, – тихонько предлагает Дима. – Не знаю, подойдёт по размеру или…
– Не нужно, – мягко перебивает Август. Открываться – так полностью. В боль – так всем телом. Чтобы сразу. Чтобы не растягивать. Если в омут, то с головой. Кто знает, быть может, так в их случае правильнее.
Почистив зубы в маленькой ванной и задумчиво разглядывая теперь собственное отражение, Хольт думает о том, что, наверное, что-то такое чувствуют перед прыжком со скалы в ледяную воду. Когда колотится сердце, до смерти перепуганное безумной идеей, когда нервно сглатываешь и мечешься на грани «с ума сошёл, не надо» и «я, чёрт возьми, хочу это сделать».
Будет ли ему больно? Бесспорно, будет. И он не хочет её чувствовать. Не хочет сам себя на неё обрекать.
Но глубоко забравшаяся в голову идея о том, что однажды он сможет это преодолеть, теперь не даёт ему покоя. Если он просто привыкнет, если научится усмирять бешено скачущие эмоции… В этом случае ему откроется огромный мир, и они с Димой… Что же, они с Димой упадут в другой омут. Вместе. С радостью.
Августу не привыкать засыпать в новых местах. Постоянные разъезды «Амстердам – целый мир» приучили его к разным подушкам и матрасам, к разным картинам на стенах и к разным видам из окна.
Дима галантно уходит в ванную, позволяя Хольту устроиться в одиночестве, не смущая присутствием и откровенно жадными взглядами.
На разложенном диване два одеяла. Август краешком шальной мысли надеется, что однажды останется только одно.
Он устраивается по-турецки. Оглядывается. Комнаты в вечернем свете всегда особенные. Тени на стенах, тонкие и расплывчатые очертания. Всё вроде бы изученное, но неуловимо другое. И невозможно отделаться от надежды, что знакомые телу реакции сегодня тоже изменятся на другие. Щадящие его и продолжающие спокойную нежность этого вечера.
Дима возвращается скоро. Они тут же сцепляются взглядами. На Дубине нет футболки. А Август не помнит, когда в последний раз лежал с кем-то в одной постели.
Пара прикосновений к сенсорной поверхности настольной лампы гасит свет почти полностью. Остаётся лишь небольшой огонёк: достаточно, чтобы друг другом любоваться.
Дима садится напротив в ту же позу. Смотрит молча.
Это совершенно точно как перед прыжком в ледяную воду. Или перед отправкой того самого рискованного сообщения. Или перед принятием решения, которое перечеркнёт всю прошлую жизнь навсегда.
– Ты красивый, – Август не выдерживает первым. Тёплая улыбка расцветает на губах Димы вслед за этими словами. Август тянет к его лицу руки, чтобы снять очки.
Небольшой разряд остро жалит виски. Дима дёргается, но позволяет. Завтра будет болеть голова, ну и чёрт с ним.
А дальше – задумчивая пауза.
Август не знает, что сделать, чтобы это сработало. Чтобы его взвинченный, вечно наэлектризованный организм успокоился и перестал рассыпать во все стороны искры. В другой ситуации он бы уже давно взял кислородную маску, но здесь – не хочет. Не хочет ничего лишнего, когда перед ним сидит такой парень. Такой человек, пробравшийся глубоко под его броню и бесстрашно желающий теперь обнять защищённое бастионами сердце.
Дима берёт инициативу на себя.
– Постарайся выровнять дыхание, – тихо. Глаза закрыты. Руки вытянуты вперёд и развёрнуты ладонями к Августу.
Приглашает.
Вдох. Глубоко. Медленно. Выдох. Будто отпуская всё, чему не место сейчас в их ночи. Вдох.
Август наблюдает заворожённо за тем, как поднимается и опускается Димина грудная клетка. И через серию вдохов-выдохов присоединяется, подстраивается под него. Они начинают дышать вместе.
Закрывая глаза, Август добровольно отрезает себя от всего остального мира. Сейчас – синхронное дыхание.
И совсем скоро открывается, как это приятно. Внезапно интересно отслеживать движение собственной грудной клетки. Внезапно приятно ощущать физически это расслабление. Без нескончаемо роящихся в голове мыслей, планов, забот. Только тело. Оказывается, чуть затекли ноги и напряжены плечи. Привычно зудят кончики пальцев. С очередным выдохом Хольт расслабляется немного больше. Будто наяву слои напряжения, зажимы и спазмы один за одним капитулируют, оставляя его, наконец, с собственным телом наедине. Губы непроизвольно растягиваются в маленькой улыбке. Он и не думал, что это может быть так приятно.
В простом концентрированном дыхании – без кислородной маски и надоевшего счёта – невероятная сила.
И вместе с этой спокойной силой Август чувствует, что может протянуть к Диме руки.
Маленький разряд соединяет их ладони первым. Потом кожа соприкасается с кожей.
Тепло.
Если бы можно было навсегда запомнить, как это приятно: когда Дима несмело обхватывает пальцами его ладонь. Записать это ощущение под кожу и воспроизводить снова и снова перед сном в собственной постели.
Ещё пара крошечных разрядов вылетает сквозь кончики пальцев, тут же вызывая два маленьких шумных вдоха. Неприятно. Но они сидят неподвижно, держатся за руки и дышат, дышат, дышат. Будто настраиваются друг на друга душами.
Несколько минут спустя Август понимает, что не чувствует боли. Он больше не бьётся током.
Открывая глаза, натыкается на влюблённый взгляд. Дима расплывается в улыбке.
– Я горжусь тобой, – одними губами, почти беззвучно.
Искорка после этих слов совсем крошечная. Её можно перетерпеть.
Дима коротко кивает на подушки. Август думает, что готов.
Всё повторяется: дыхание, руки, искры, заканчивающиеся, однако, чуть быстрее. Или, может, так только кажется?
Они удобнее устраиваются друг напротив друга на подушках. Одеяла скомканы где-то в ногах. В них сейчас нет нужды: лето, тепло и согревающая близость другого человека. Восхитительного человека.
Несколько минут они просто лежат рядом. Если сосредоточиться и сжать чужую ладонь чуть сильнее, можно почувствовать через неё биение чужого сердца.
В этом вечере что-то невероятное для обоих. Диме кажется, что он вернулся в свои шестнадцать, когда коротит от любого прикосновения и очень хочется остаться вон с той девчонкой где-нибудь в тёмном тесном пространстве. А пару лет спустя – и с мальчишкой. Дима не привередливый.
Как-то так, оно, наверное, для Августа и ощущается, думает он. Или, быть может, как продолжать ласки после оргазма. При таком сравнении желание Августа уползти подальше от любых прикосновений, обычно доставляющих небесное какое-то наслаждение, становится вполне понятным.
Медленно улетающим сознанием Дима думает о том, что для него прикосновения к Августу сейчас – как любимый десерт. Его всегда хочется больше, больше, вторую и третью порцию, вкусно же так, что с ума сойти можно. Но пока что Дима сам себя будет брать за руку и после крошечной порции уводить подальше от манящей витрины. Чтобы не вредить. Чтобы оставалось вкусно. Потому что когда ограничено, всегда вкусно.
С любовью это, конечно, не точь-в-точь так работает. И Диме с его тактильностью никогда не будет много. Скорее наоборот, в ближайшие… да наверное, ещё месяцы ему постоянно будет мало. Мало Августа, мало его рук, поцелуев и, он надеется, объятий.
Но он к этому, пожалуй, готов.
Следующими соприкасаются колени. Искр нет.
Они решаются переплести ноги.
И это приятно настолько, что сердце устраивает внеочередную вечеринку. Колотится так, что ошалевшие лёгкие едва успевают снабжать тело кислородом, кое-как справляясь в зверских условиях серии мелких вдохов.
Дима не думал, что когда-нибудь ощутит снова этот подростковый трепет. Август не думал, что когда-нибудь почувствует кого-то так рядом с собой.
Маленькая яркая искорка коротко зудит между их сцепленных ладоней. Снова сотни иголочек под кожу. Когда бьёт несколько раз в одно место, терпеть становится ощутимо сложнее. И Диме так хочется Августа, испытывающего такие ощущения постоянно, от них спасти.
Сам Август почти несмело шепчет через несколько минут:
– Я думал, будет хуже.
Признаваться страшно до по-детски зажмуренных глаз. Дима кивает.
– Я тоже.
Он боялся. Конечно, боялся, господи. Игры с электричеством – вовсе не игры. Он, конечно, весь из себя профессионал электрошокеров, вырубающий псевдо Чумных Докторов направо и налево, но… Крайне не хотелось бы, чтобы его, целующегося с собственным парнем в собственной постели, этот самый парень тоже случайно вырубил.
В глазах Августа – бездонный океан, почти полностью состоящий сейчас из вины.
– Прости, – шепчет он с этим полюбившимся Диме акцентом. – Если больно, мы можем…
Дима целует его первым, не давая закончить фразу. Морщится от бесконтрольно скачущих по рукам разрядов, но целует, потому что да, больно, и да, он предпочёл бы не делить Августа с постоянными яростными искрами. Но он выбирает этого человека. С этими самыми искрами, намешанными в речи непонятными иностранными словами, бесконечными букетами и глубоко забравшейся в сердце болью. Он выбирает Августа, и если ему придётся перетерпеть эту боль, чтобы научиться быть вместе, что ж… Он готов на это подписаться.
Поцелуй не может длиться долго. Оба не хотят делать больно.
– Мне так хочется испытать это всё с тобой, – через пару минут глубокого дыхания шепчет Август. Их руки рядом, но не переплетены. Обоим нужно восстановиться. – Эти эмоции, эту… влюблённость. Но мои эмоции – это электричество. И я не знаю, смогу ли к ним привыкнуть, не потеряв при этом их краски.
Дима тихонько улыбается.
– Знаешь фразу о том, что невозможно наслаждаться горами, когда среди них живёшь?
Август поднимает на него взгляд и молча качает головой. Дима очарован этой разницей культурных контекстов.
– Так многие говорят, когда путешествуют. Мол, если долго живёшь с красотой, перестаёшь её ценить. Я не согласен. Мне кажется, можно ценить красивое, даже если видишь его каждый день. Менее красивым ведь оно не становится.
Август смотрит заинтересованно, не совсем представляя, к чему Дима ведёт этот горный монолог.
– Я хочу сказать, что у тебя может быть так же, – Дубин понижает голос почти до шёпота, будто рассказывает самую большую тайну, пытаясь её донести к самому сердцу, минуя вооружённую охрану. – Ты можешь привыкнуть ко мне и к прикосновениям, но менее приятными они для тебя не станут. Не будут вызывать таких же чувств, как в первые разы, но… – он с улыбкой пожимает плечами. – Так ведь нам и нужно.
Август хотя бы на сегодня выбирает ему поверить.
***
Диме снятся его руки. Он почти наяву чувствует, как они прижимают его к себе, как гладят по плечам, груди, как опускаются ниже. Ему бесконтрольно хорошо. Ему не больно.
Наслаждение во сне особое. Такое не ощутить в реальности. Оно сладкое, такое сладкое, что почти неземное. Вспышки удовольствия кажутся бесконечными.
Дима не видит лица человека, который прижимает его к постели, не слышит его голоса, но знает прекрасно, что это Август. Это его энергетика.
Они обнимают друг друга, не отрываются ни на секунду. Дышат сбивчиво и жмутся долгожданно ближе.
Это бесконечно, безгранично приятно.
И когда Дима просыпается посреди ночи, ему тянуще обидно. Хочется, как в детстве, зажмуриться и загадать вернуться в сон, чтобы снова летать, изучать, наслаждаться. Чтобы вдоволь надышаться сказкой, которая невозможна в реальности.
С той лишь разницей, что…
Дима смотрит на спящего рядом Августа и краешком сознания несмело верит, что для них это возможно. Верит несмело, но искренне.
Они уснули вот так, лицом к лицу. Забытая на столе лампа до сих пор светит тускло, позволяя разглядеть человека рядом.
Ночью, без идеальной причёски, без слоёв одежды, в его постели Август был совершенно другим. Лёгкий диссонанс вызывала разница между тем, какой пуленепробиваемый образ он себе создал и каким беззащитным, неузнаваемо простым был сейчас.
Хотелось прижать его к себе. Обнять, поцеловать в макушку. Забраться под одно одеяло и уснуть, касаясь его всем телом.
Дима знает, что пока не время. И надеется, что оно обязательно наступит.
За окнами понемногу светлеет небо. Совсем скоро начнётся их первое совместное утро.
Дима аккуратно поднимается с дивана и выключает в маленькой комнате свет.