Work Text:
— Дашь?
Даня не оборачивается на знакомый ехидный голос, только стряхивает пепел с сигареты, а потом выкидывает её окончательно.
— Нет, — качает головой, всё-таки косясь в сторону собеседника, — парням не даю.
— Да иди нахуй, — Юра шипит и подходит уже вплотную, щурясь так, будто у него минимум минус десять на оба глаза, — не издевайся над пацаном, дай стрельнуть хоть одну. И так рожа расквашена, хоть дыхну перед смертью не только Мальборо.
Рожа у Юры и вправду выглядит как намёк на накрытую поляну, но, слава Богу, нет огромного фингала на половину лица, нос, вроде бы, не сломан, да и зубы не выбиты совсем; видно, что пиздили, видно, что не допиздили. Непоправимый ущерб здоровью нанесён не был, статьи не видать, да и куда ему, потом засрут, потому что “не по-пацански” (хотя Юре на это, скорее всего, было бы похуй). Из-за чего попиздились изначально-то? Или из-за кого?
Троцкий вертит в руке пачку синего «Собрания», хмыкает и вынимает одну сигарету, сразу же протягивая ту Юре. Тот кивает, хлопает себя по карманам, показывая, мол, чел, зажигалки нет, подсобишь? Даня подсобляет.
Странно всё это.
— За что… — Даня прималкивает, крутит рукой около лица, — ...это всё?
— Тя ебёт? — нервно затягивается, выдыхает и плечи расплавляет, чешет ладонь. — Нос не въебли и ладно. Хуй забить надо. До свадьбы изживёт себя.
— А ты, что-ли, жениться собираешься? — усмехается.
Даня слышал что-то про то, что Тарпищев “из этих”; ему, так-то, похуй, но не то чтобы. Просто интересно. Вот так в открытую заявлять, что ты с парнями сосёшься, это, конечно, определённо интересно, и интересно не по личной причине, конечно же. Троцкий закоренелый натурал, на мальчиков в том-самом-смысле не смотрит не только из-за порицания отца и Библии, но и по личной инициативе.
— Нет, блять, замуж выскочу по расчёту, — Юра смотрит зло, почёсывая уже щёку, затягиваясь снова. — Не с тобой такое, Троцкий, обсуждать, поэтому завались.
— Не со мной обсуждать что? Гейство?
— Конечно, ты же у нас образец натурала, который по Фрейду сосать любит. Всё, молчи.
Даня послушно замолчал (зачем?), украдкой глядя на Юру. Тот всё ещё раздражён, стоит насупившись, пыхтит задумчиво.
Даня, раз уж выдалась возможность, осматривает его получше: одет Юра во всё чёрное, за исключением коричневой кожанки, на футболке какой-то принт, а на ногах увесистые ботинки, штаны похожи на недо-шаровары. Юра недавно состриг свою шевелюру, поэтому из “патлатый” стал “ёж”. Бровь, тем не менее, всё так же была выбрита полоской в одном месте. Да и серёжки в ушах остались. Разве что под глазами подводить меньше стал; надоело, видимо. Почему Даня видит, что Юра меньше подводит глаза? Так просто заметно меньше стало, вот и всё.
Тем не менее прикид был для Тарпищева не особо типичным: обычно он носил свою любимую олимпийску с чёрными штанами, либо же чёрный спортивный костюм с тремя полосками. На подколы с последнем он отвечал: “вот когда реально буду на бордюре сидеть в кепарике и пиво потягивать, тогда и поговорим”.
Может, опять образ сменил? Он всё-таки человек в этом смысле ветреный; сегодня эмо, завтра рокер.
Это не имеет значение; Даня начинает пялиться, нужно снова вернуть фокус на дерево. Берёза. Берёзка. Ага. Никаких Юриеев Тарпищевых рядом, около этих гаражей-ракушек. Пачка сигарет в руке тяжелеет.
— Я чем-то на скина смахиваю…Татары тоже скинами бывают, кста, — наконец-то говорит Юра, разглядывая фильтр сиги.
— Разве? Это ж тупо, — вздёргивает бровь вверх, — и противоречит всем этим заветам.
— О нет, — Юра скалится, — это, как раз таки, очень удобно. Ты наш брат, если с нами, выделим тебе место под солнцем, ну, а если нет..
Он обводит лицо, всё ещё скалясь. Выглядит, откровенно, стрёмно. Будто помешался.
— Я же ещё как кавказец выгляжу. Не хватает только, знаешь, бороды и волос не ёжиком…Дал бы повода больше пиздить, — он затягивается. — Ты же, когда меня увидел, тоже решил, что я кавказец.
— Да не очень, — отводит глаза к пачке «Собрания». Синяя. Красивая. Да.
— Не пизди, у тебя семья нациков. У вас все, кто не блондины с голубыми глазами и фарфоровый кожей — чурки; те, у кого глаза у́же — китаёзы, остальные — кавказцы и таджики. С приставкой “ебучие”.
— Помолчи.
— Та знаю я, что ты у них “не такой”, красная снежинка…только всё ещё ссышь пойти против, на бабло-то их гулять хочешь, вон, Собрание покупать, — слова выплёвывает, смотрит чуть ли не остервенело. Видимо, злость дошла до критической, а отдуваться Дане. Это, наверное, какой-то ритуал у них; Юра на него бесится, а Даня отхватывает (в каком-то смысле даже заслуженно). — Папаня-то расстроится, если меня с тобой увидит, а? Мало того, что чурка, так ещё и пидрила.
— Так, значит, правда?
— А я, вроде, и не скрываюсь, — и снова оскал.
— И со сколькими уже успел?
— А ты чё, хочешь?
— Если скажу да — исполнишь?
Вытаращенные глаза Юрца, как его называют другие, можно лицезреть не часто и только по особым случаям. Даня давит начинающуюся улыбку, дабы не показывать, что удивление такого человека у него вызывает какие-то эмоции. Удивился и удивился, чё ещё-то?
— “Я парням не даю” — не твои слова? И я тебе чё, шавка какая-то, чтоб трюки исполнять ? Эксперимента хочешь? Пойти наперекор папане?
Удивление сменилось настороженностью. И вправду как «шавка какая-то»: стоит, метафорично рычит, глядишь, и руку отгрызёт, не глядя. Хотя эта рука его прикармливает — тоже метафорично, конечно.
Даня смотрит на руку Тарпищева. Та готовится выбросить сигарету.
— Может быть, — возможно, Дане действительно хочется (или “хоцца”, как говорит Юра) выкинуть чего-то эдакого. В безопасных пределах. Батя же не узнает, что он за гаражами с “отбросом” пососался? Тем более Юре не слишком урод, да и побесить его хоцца.
— Ну ты и шакалище, Троцкий! — крякает Тарпищев, вдавливая носиком ботинка сигарету. Молчит, смотрит с интересом, добавляет: — сосать не буду, ес чё. Жопу подставлять – тоже. Обойдёшься.
— Очень жаль, ведь за Собрание можно было отработать, но, увы! Давай сорок три рубля.
— Реально шакал, бля, — Юра выдыхает вымученно, — даже не даст на халаву сигаретку однокашке и партнёру по гейству!
— Я не гей.
— А кто спросил дам ли я ему?
Даня смотрит напряжённо. Молчит.
Теперь шавкой стал он. За пару минут.
Теряет хватку.
— Молчание было мне ответом. Лан, бывай, а то тоже шманать будешь. Покеда!
И действительно уходит: махает рукой на прощание, скрывается между дворами, пока Даня смотрит растерянно с пачкой сигарет в руках. Тяжёлой. И синей.
Вообще-то он думал, что “гейство” произойдёт здесь и сейчас: атмосфера, накал, все дела. А в итоге от него отмахнулись, сказав “может будет, а может нет”.
Вообще-то, Юра ничего не обещал, напоминает внутренний голос. Он сказал, что сосать не будет и жопа его останется при нём. Про остальное — ничего.
Всё равно обидно как-то; помахали конфеткой, а потом выкинули в речку. Не его, а конфетку. Странно, что о Юре Даня думает как о “конфетке”.
Думал ли отец, переводя Даню в обычную школу (по его желанию, между прочим), что его сын будет вылавливать взгляд того одноклассника, про которого он думает как о челяди, а у его сына с этим олноклассником очень неоднозначные отношения? Навряд ли.
Вот и Даня не думал: когда Троцкий только пришёл, успел посраться с Тарпищевым из-за какой-то хуйни. Эти свистопляски с оскорблениями продолжались год. Потом наступил девятый класс. Ровные отношения во время него. А потом десятый.
С десятого началось что-то странное и неуловимое: вроде они хотят в друг друга плюнуть, а вроде и могут нормально поговорить. С десятого Юра стреляет у Дани сиги. В одиннадцатом стали общаться чуть ближе и намного больше устраивать встречи что в школе, что за школой.
Юра салютает на прощание сестре, к которой тут же подлетает какая-то рыжая. Даня не знает кто эта рыжая, а сестру знает, Юля она. Юра иногда про неё рассказывает; про рыжую, вроде, тоже. Её фамилия созвучна с “турок”, что-ли…
Юра подходит к нему, улыбается, хлопает по плечу, качает головой в сторону лестницы, мол, пойдём вместе.
Даня не отказывает. Да он и не может: когда Юра говорит ему жестами, движениями, желая, чтобы Даня его интуитивно понял, отказы не принимаются.
Даня послушно поджёг ему сигарету в тот раз, он послушно идёт с ним сейчас.
Юра заводит его в какой-то закуток между гаражей, где валяются бутылки, но, на удивление, не воняет ссаниной. Смотрит ещё так хитро.
— Ну что, Даня, пора долг отдавать, а то ты заебал на меня пялить каждую секунду. Видит твой Бог, вместо геометрии ты сверлишь мой затылок.
У Дани засосало под ложечкой. От чего конкретно? Без понятия.
— Если тебе стрёмно — мог сказать.
— Да мне не стрёмно, — хмыкает и ведёт плечом, — я прост понять не могу: тебя чем предложение пососаться так заинтересовало?
Вообще-то Даня сам до сих пор понять не мог «почему», а тут Юре надо ответить.
— Прикола ради.
— Ну ясно! — Юра издаёт звук, похожий на “хех”. — Раз ради прикола, можешь до выпускного вытерпеть, м? Чтоб сразу начать и завершить всё. А теперь пошли по шаве — за договор, так сказать…на кафешку я денег не взял. Ток осторожно иди, хуй знает, чё там в земле дальше будет. Хмыри какие-то якорились.
Поели, наобсуждались всего, даже в какую-то чащобу зашли, чему не была рада одежда Троцкого: на ней осталось несколько колючек, за которые Юра над ним поржал (хотя у самого на ногах было не лучше, если не хуже).
Когда Юра машет ему на прощание, снова возникает какая-то странное ощущение обманутости.
«До выпускного», н-да. Хотел словить прикол, умей терпильство вырабатывать.
Они ощутимо больше начали проводить времени друг с другом; либо Даня хотел так думать. С Юрой было приятно проводить время, когда это не перерастало в призрачную ссору и когда это не было быстрым разговором за «Собранием». Немного смешно, что так получилась из-за такого разговора за синим «Собранием».
Даня узнал, что ту рыжую подругу Юли зовут Аня, а фамилия у неё Турчанова (в каком-то смысле действительно созвучно с “турок”, только ей этого говорить нельзя); Даня узнал, что большую часть детства Юра провёл в глухой деревне, на что не жалуется, но «родаков хотелось бы видеть чаще»; Даня узнал, что родной язык Юры – татарский, а из-за деда он может что-то и по-немецки сказать (и он очень редко говорит перевод); Даня узнал, что любимый альбом Юры у “Агаты Кристи” – “Опиум”; Даня узнал, что любимая олимпийка Юры досталась ему от отца; Даня узнал…
Даня много чего узнал о Тарпищеве и, в принципе, Юра так же много узнал о Троцком.
Юра ростом немного выше плеча Дани. Юра стоит, как и Даня, в официальном костюме (что виделось впервые: даже на первое сентября Юра надевал только белую рубашку и брюки (редко со стрелками), а тут заморочился); в руках щиплет ромашку, безбожно вырванную около столовки, куда организовали их класс, и которую тот донёс аж до импровизированной точки “только для выпускников” в закупке около леса. Даня смотрит на груду (бывших) одноклассников, очень старательно искавших шишки. Юра рядом, выругавшись, выкидывает несчастную общипанную ромашку.
— Чыгарылыш кичәсе¹, — Юра говорит тихо, бросая беглый взгляд на кричащего “победа” Стаса, — помнишь?
— Я даже не понимаю о чём ты.
— Бля, как с вами тяжело. Учи татар теле — умнее будешь. Пошли.
Он хватает Даню за руку и ведёт на менее открытое место, которое даже с того закутка не видно; здесь радостные возгласы слышны уже хуже, да и деревья окружают больше.
Юра одёргивает концы пиджака, нервно оглядываясь. Даня тупит; Даня не понимает что происходит. Даня понимает, когда Юра встаёт на носочки и наклоняет его к себе.
Даня не сказал бы, что поцелуй с парнем как-то сильно отличается от поцелуя с девушкой, но губы у Юры мягкие и, можно сказать, гладкие (они не обкусаны (в отличие от губ Троцкого) и уж тем более не шершавые, поэтому, наверно, гладкие, да). Поцелуй не длится долго, Юра отстраняется первым и с вызовом смотрит в глаза Дани.
— Ну как? Стал голубым?
— Это про это ты там сказал? — Даня игнорирует первый вопрос.
— Добрый вечер, — Юра закатывает глаза, — нет, там тебя я назвал мудачьём хуевым, а сюда поволок, потому что мудачьё хуёвое меня возбуждает. Долг отдан, товарищ Троцкий.
Он хлопает Даню по плечу, улыбаясь.
Как бы Даню теперь ничего не должно ни гложить, ни тем более интересовать, но вопрос сам вертится на языке.
— А ты почему тогда, ну, согласился вообще?
— Мәрхәмәт йөзеннән², — отвечает тут же, — хуй тя знает, Данька, вдруг ты бы бабло реально начал требовать, а у меня тогда ничё не было. А тут — могу сам себе требования по выполнению поставить и, как видишь, я всё выполнил. И очень удобно, шоб ни мне, ни тебе потом неловко не было, “чтоб сразу начать и завершить всё”. А ты-то чё тогда предложил?
— Не знаю, — отвечает рассеянно, — задумался не…в том направлении.
Ответ явно не понравился Юре, это можно понять по подозрительному прищуру. Он ещё раз хлопает Даню по плечу, на этот раз присвистывая.
— Ну лан, Ромео, пошли уже ко всем. Скоро за камышами полезут, а я тут с натуралом обжимаюсь. Хотя Катька, наверное, ещё держит всех в адеквате…
Юра успевает отойти на приличное расстояние, когда Даня наконец-то очухивается. Догоняет его и хватает за рукав пиджака.
— Юр, а это, ну, что-то значит или…
— Тормози, — Юра качает головой. — Ты хотел эксперимент? Ты его получил. Данич, я даже не уверен, что мы после августа числа пятого увидимся, сечёшь?
Даня ещё больше растерян: так-то Юра говорит всё по факту. Но что-то шкребёт в груди так назойливо и очень неприятно от речи, в которой даже определённой эмоции нет.
— Ты рукав отпусти только. И не смотри как собака побитая, мы оба знаем, что это для прикола. Ты ж сам так сказал.
Даня с сомнением кивает, рукав отпускает. Юра усмехается и уходит ко всем.
Так-то он прав: это нужно оставить как эксперимент, прикол, не более.
Да и встретятся они дальше?
Нужно ли об этом думать сейчас?
Даня трясёт головой. Вздыхает-выдыхает. Идёт к бывшим одноклассникам, которые пытаются запустить шишки как можно дальше.
Юра стоит рядом и хохочет.