Chapter Text
Со стороны бывшей Складской площади и дальше, по обезлюдевшим улицам Нижнего города, вдоль закопченных домов с пустыми глазницами выбитых окон, все еще тянуло едкой гарью. Открытого огня уже не было — более удачливые горожане успели его потушить, другие, которым повезло меньше, прихватив самое ценное, покинули полыхающие дома, третьи же, коих было большинство, оказались погребены под обугленными останками своих жилищ. Призванные на рассвете могильщики только к полудню собрали тела мертвецов, и громыхающие телеги едва справились с двойной, если не тройной ношей. Сорванные с петель двери провожали их печальным скрипом, ветер вновь поднимал с земли примятый колесами пепел. Еще недавно самый оживленный в Олларии торговый квартал теперь напоминал разоренный склеп.
«Солнце Кагеты» избежало участи множества строений по соседству по чистой случайности: чья-то рука в спешке нацепила на дверь обрывок черной ленты, и обезумевшие мародеры обошли трактир стороной. Впрочем, один из горных пиков на вывеске все же был пробит мушкетной пулей, а красное солнце стало бурым от копоти. Внутри же, если не считать насмерть перепуганной супруги папаши Жерома, разрушений не было. Сочтя это знаком особого расположения Создателя, во славу Его и в честь избавления, столь же чудесного, сколь и неожиданного, хозяин распорядился всех посетителей кормить за полцены, а обладателям красно-белых гарнизонных мундиров к тому же бесплатно наливать по кружке эля.
В силу этого обстоятельства уже с утра добрая половина скамей в трактире была занята королевскими гвардейцами. Всего набралось их около дюжины: несколько офицеров, младшие чины и капеллан. Все еще возбужденные, с выпачканными сажей лицами и слишком блестящими, какие бывают после бессонных ночей, глазами, солдаты с жадностью поглощали мясо по-кагетски и запивали его элем. Капеллан, подпоясанный ремнем прямо поверх черного одеяния, наблюдал за своими подопечными с отеческой гордостью. Чуть поодаль от них расположились двое немолодых мужчин в коричневых суконных куртках, с коротко остриженными волосами и угрюмыми лицами торговцев, в одну ночь лишившихся всего своего товара. Не глядя друг на друга, они молча пили дешевое вино и жевали нарезанную тонкими ломтями вяленую свинину. Стол возле очага был занят четверкой тучных гоганов в длинных черно-желтых кафтанах. Странно равнодушные к питью и еде, правнуки Кабиоха вполголоса переговаривались между собой, почти касаясь друг друга рыжими шевелюрами. И наконец, в дальнем, самом темном углу трактира сидел в одиночестве еще один посетитель. В надвинутой на глаза шляпе и до подбородка закутанный в плащ, он явно не искал ни новых знакомств, ни постороннего внимания и с безучастным видом смотрел на стоявший перед ним нетронутый кувшинчик с вином. Чуть приподнятая пола его плаща открывала кончик ножен шпаги, из чего нетрудно было сделать вывод о благородном происхождении ее хозяина.
Несмотря на столь явную разнородность собравшейся компании, не было никаких сомнений, что всех этих людей — и занятых беседой, и хранивших молчание, — занимала лишь одна тема: события минувшей ночи, которая, словно в насмешку над несостоявшимся праздником, уже успела получить название Октавианской. Не прерывая трапезы, солдаты, побывавшие в самой гуще беспорядков, обсуждали их не слишком связно, зато с характерным воодушевлением очевидцев, больше увлеченных собой, нежели самим происшествием.
— Ну и ночка выдалась, — произнес румяный гвардеец в мундире теньента. — Медная-то как полыхала! От жара даже стекла трескались, до сих пор в ушах звенит. Вся улица в осколках, а сверху — мертвецы... Жуть сколько! Молодые, старые, кто одетый, кто как…
— Да если б только мертвецы, — заметил другой, постарше и со свежей ссадиной на скуле. — Возле той лавки, помнишь? Лежали все друг на друге, гора с меня ростом, где живые, где мертвые — не поймешь... Берт полез было разбирать, а снизу стонет кто-то…
— Мальчишка там был, — сказал солдат, которого назвали Бертом. — В самом низу лежал. Побитый сильно, но живой. Еле вытащил его, а то он так и помер бы там.
Старший теньент тяжело вздохнул.
— Всех разве вытащишь… Где горело, мы уж не лезли. Пожар хуже чумы, как говорит моя старуха. Чума хоть кого-то пощадит, а огонь — как тварь закатная, сыта не бывает, все пожрет. Вот и пожрала полгорода… Стояли дома, а теперь одни головешки. Оно и понятно, столько смолы налить — что хочешь загорится…
Сидевшие рядом с ним товарищи в усеянных черными пятнами мундирах горячо поддержали его.
— Целыми бочками катили! А потом факелами с паклей, занялось мигом — в такую-то сушь.
— В окна швыряли, по крышам… Будто взбесились все.
— Вот тебе и «Лига святого Франциска»!
— Да при чем тут Лига, это и не лигисты были вовсе, — вставил румяный теньент.
— А кто же?
— Разбойники, чтоб их твари сожрали!
— Не богохульствуй, сын мой, — вмешался капеллан, и на его большом круглом лице, чуждом монашеской аскезы, проступили красные пятна. — Его преосвященство епископ Авнир создал Лигу по указу его величества для честных горожан и добрых олларианцев, а не для еретиков и разбойников.
— Сдается мне, честные горожане разбежались первыми, — проворчал старший теньент и потер свою ссадину. — Тот сброд с ножами и пистолетами, что нам достался, уж точно не из лавок повылезал… Висельники это были, вот кто. Весь Двор Чудес на марше.
— Висельники или нет, а покарать безбожника — священный долг каждого, — с уверенностью заявил капеллан и многозначительно поправил подвешенные к ремню мешочки с порохом.
Некоторые из солдат согласно закивали, остальные предпочли промолчать. В другое время они, быть может, тоже осудили бы еретические настроения, но в тот момент в их ушах еще звучали вопли обезумевших горожан, которые всю ночь резали друг друга отнюдь не во имя святой веры. Хотя потери столичного гарнизона были невелики — один из отрядов нарвался на толпу вооруженных до зубов бандитов и разом поредел вдвое, в трех других удалось обойтись только легкими ранениями и ожогами — каждый из сидевших за столом видел этой ночью смерть во всем ее отвратительно неприглядном обличье, и забыть это зрелище было непросто.
Старший теньент недобро сощурился.
— Пусть так, но ни одна вера не призывает убивать безоружных. «Не сверши насилия ни над духом, ни над разумом, ни над плотью», неужто забыли, ваше преподобие?
Слова из Адриановой заповеди явно не произвели на гарнизонного священника должного впечатления.
— Добрый олларианец никогда не поднимет руки на ближнего своего, — он на мгновение запнулся, — без веской причины.
— Так уж и не поднимет? — вмешался до того молчавший усатый капитан, по виду командир отряда. — Даже с отпущением грехов в кармане? Что-то не видал я таких. А вот на разбойников и мародеров ночью насмотрелся, благодарю покорно. Были среди них добрые олларианцы или нет, правда, не скажу: не проверял, некогда было.
— И напрасно, — с обидой произнес капеллан, по-видимому, больше раздосадованный равнодушием солдат к слову истинной веры, чем своей неспособностью его донести. — Особенно вам, капитан Бар, стоило бы об этом задуматься.
Капитан усмехнулся.
— Я солдат, ваше преподобие, и мое дело солдатское: получил приказ — в мушкет и вперед. Если б я у каждого висельника про его веру спрашивал, недалеко бы ушел, и ребята мои тоже. Это пусть ваши клирики разговоры ведут, а с ворьем и поджигателями мы уж сами разберемся, нам не привыкать.
Пока капитан Бар говорил, капеллан несколько раз переменился в лице. Слово Создателя на глазах проигрывало чутью военного, и смириться с этим было сложно.
— Ты хочешь сказать, сын мой...
— Ничего я не хочу, — отмахнулся капитан, запоздало сообразив, что спорить не стоило, — только выпить... Эй, Жером! Кошки тебя раздери, почему моя кружка пуста?
Трактирщик, словно только и ждал приказа, метнулся к столу, налил всем эля и поставил в середине тарелку с подсоленными сухарями. Капитан закинул один в рот, пару раз клацнул мощными челюстями, затем с наслаждением промочил горло и вытер усы.
— В Марагонскую кампанию в нашем полку за разбой и мародерство даже своих вешали. Сразу, без разговоров. Создателю потом доказывай, виноват ты или нет. Кто Создателю, а кто и Чужому… Строгий у нас полковник был, не чета нынешним. Знал бы, что здесь такая заваруха выйдет, сам бы его за руку из Торки притащил. А то комендант наш, скажу я вам, тюфяк тюфяком!
— Вот он тюфяк вместо драки и выбрал, — вставил один из теньентов, и все, кроме капеллана, с облегчением рассмеялись шутке.
Торговцы тоже ненадолго повернули к ним недовольные лица, которые общее веселье только сделало еще мрачнее. Заметив это, капитан Бар поднял руку, призывая к порядку.
— Потише, ребята. Не всем повезло отсидеться в казармах, как это сделал наш господин комендант.
Гвардеец в испачканном смолой мундире покосился в сторону торговцев и, понизив голос, сказал:
— Еще бы, на Арсенальной и не горело почти. А весь Нижний город как закатным пламенем выжгло, зарево до небес… Как там вообще кто-то уцелел, хотел бы я знать. Склады дотла спалили, а домов сколько… — Он осенил себя знамением и сказал: — Упокой Создатель их души и спаси наши.
— Создатель и маршал Алва! — добавил румяный теньент. — Здоровье Первого маршала!
Все выпили. Один из торговцев тоже поднял было кружку, но, вдруг передумав, с силой стукнул ею об стол.
— Маршал Алва! — заговорил он, передразнивая напыщенный тон солдата. — Маршал Алва — спаситель и герой, маршал Алва остановил резню, маршал Алва повесил мародеров… А скажите на милость, господа гвардейцы, где был ваш маршал Алва, когда все это начиналось?
Несколько солдат обернулись, чтобы увидеть говорившего, остальные, словно по команде, подняли головы и перестали жевать.
— Первого Маршала не было в городе, разве тебе это не известно? — спросил старший теньент.
— Да как же его не было, когда он был!
Почувствовав, что назревает ссора, капитан Бар нахмурил кустистые брови.
— Как это понимать, любезный?
Торговец выдержал устремленные на него пристальные взгляды и отодвинулся от стола, чтобы видеть всю компанию.
— Вот я и спрашиваю вас, как это понимать, — дрожащим от напряжения голосом проговорил он. И, кивнув в сторону своего собутыльника, продолжил: — Мой кум Альбано посылал за помощью еще утром, и его человек видел, как маршал Алва с отрядом подъезжали к особняку.
Второй торговец важно кивнул.
— Истинно так, сударь. Маршал Алва собственной персоной. Приехал, разогнал толпу бандитов, одного даже застрелил. И ушел в дом.
— И ушел в дом, — в сердцах повторил первый, — а вышел уже ночью. Почему он ждал? Чего? Чтоб все наше добро пропало? Чтоб склады разграбили? На моей улице не осталось ни одного целого дома, хозяева кто убит, кто сгорел...
— Ну, тут уж верно не Первый маршал виноват, — за неимением точного ответа пожал плечами капитан. — А почему вы послали за помощью к нему? Почему не к коменданту?
— К коменданту моего посыльного не пустили, — ответил Альбано. — Когда он вернулся, внизу уже горело, и я сказал: «Уго, беги на улицу Мимоз и найди господина Первого маршала. Он не оставит нас в беде». Кум Росси не даст соврать, мой Уго, хоть и мальчишка, очень смышленый и проворный. Первый помощник в лавке... Пока была лавка.
Он ненадолго умолк, и рассказ тут же подхватил второй торговец, Росси, явно более словоохотливый, чем его товарищ. Он даже поднялся с места, чтобы никто из присутствующих не пропустил ни единого слова:
— Те негодяи с черными лентами могли быть неподалеку, поэтому Уго не решился сразу подойти к дому, а спрятался в проулке и стал ждать — ведь вначале он был уверен, что Первый маршал скоро появится сам, не мог же он не видеть, что творится на улицах. Потом Уго решил, что на подготовку отряда нужно время, и не стоит беспокоить людей в разгар сборов. Но за стеной было тихо, дверь оставалась заперта. Уго ждал до полудня, но из особняка так никто и не вышел.
Он умолк и медленно обвел глазами солдат, задержав взгляд на каждом закопченном усталом лице, будто надеясь услышать то, что не решался произнести сам, или хотя бы увидеть молчаливую поддержку. Однако ждал он напрасно: гвардейцы, лишь несколько часов назад видевшие Первого маршала в деле, не осмеливались усомниться в нем, и разоренный торговец понял, что излишняя настойчивость вряд ли вернет ему пропавшее добро, зато почти наверняка поможет расстаться с жизнью. Он устало вздохнул и заговорил снова:
— Мы с кумом почитаем Создателя. Моя жена каждую неделю ходит в церковь, и жена кума Альбано тоже. Наши дети знают Книгу Ожидания не хуже святых отцов. Мы не какие-нибудь язычники, прости Милосердный, мы такие же добрые олларианцы, как и вы. Мы оба выросли в этом городе и всю жизнь только и делали, что торговали. Холстиной, пряжей, сукном… Между прочим, тем самым сукном, из которого пошиты ваши мундиры, господа военные. А теперь…
Не закончив фразы, Росси в отчаянии махнул рукой. Альбано тоже поднялся и встал рядом со своим кумом.
— Лавка сгорела, жену от злодеев еле отбил… И Уго пропал. Побежал на Золотую улицу и не вернулся.
Торговцы больше не прибавили ни слова. Злость на их лицах уступила место скорби, в потухших глазах застыла тоска. Они никого не обвиняли, и все же весь их облик служил безмолвным упреком и тем, кто выполнял приказы, и в особенности тем, кто их отдавал — или должен был отдавать. Две понурые фигуры в таких же унылых коричневых куртках с протертыми полами и залатанными на локтях рукавами, в серых от пепла башмаках, выглядели живым воплощением истинной цены, что была этой ночью уплачена Олларией за праздник своей святой.
Повисла тягостная пауза, которую никто не решался нарушить. Гвардейцы гарнизона неуверенно переглядывались. Едва ли кто-то из них помнил, где прежде находилась суконная лавка Альбано и Росси, однако каждый испытывал неловкость, какую неизбежно чувствует человек, столкнувшийся с чужим горем и бессильный ему помочь. Теньенты пялились в свои кружки, капитан Бар задумчиво смотрел на солдатские мундиры, как будто размышляя, из чего потом будут шить новые, и только капеллан с равнодушным видом разглядывал потолок трактира.
Росси наконец сдвинулся с места. Пошарив в кармане, он вытащил пару монет, бросил на стол и, не глядя вокруг, тяжелым шагом направился к выходу. Альбано последовал за ним, не забыв прежде опорожнить свою кружку. Они уже были почти у двери, когда им вслед неожиданно раздался чей-то голос:
— Стойте!
Торговцы, а вместе с ними и гвардейцы разом обернулись. Покинув свой неприметный угол, одинокий посетитель пробирался между столами. Шляпа все еще отбрасывала тень на его лицо, однако стремительность движений говорила о молодости и нетерпеливом нраве. Подойдя к торговцам, он остановился.
— Постойте, — повторил он и снял с пояса туго набитый кошель: — Прошу вас, возьмите. Здесь, конечно, меньше, чем вы потеряли, но это все же лучше, чем ничего.
Учтивость обращения и благородная простота, с какой была предложена помощь, тронули разбитые сердца торговцев. Росси шагнул вперед и с почтительным поклоном принял деньги.
— Благодарю вас, добрый господин. Могу я узнать, кому мы обязаны такой щедростью?
— Тому, кто сочувствует вашему несчастью.
Сообразив, что его благодетель предпочитает сохранить инкогнито, Росси не стал настаивать и лишь еще раз поклонился.
— Благослови вас Создатель, сударь.
— Мы помолимся за вас, — добавил Альбано.
На губах незнакомца промелькнула странная усмешка, но торговцы не заметили ее. Прижав кошель к груди, Росси толкнул дверь, и кумовья со вполне понятной поспешностью — неожиданная благодать в одно мгновение могла обернуться еще большей напастью — покинули трактир.
Гвардейцы с любопытством уставились на незнакомца в шляпе. Доставая кошель, тот распахнул свой длинный плащ, позволив разглядеть под ним черно-синий колет с серебряной отделкой, узкие бархатные бриджи и высокие сапоги из мягкой кожи. Обладатель подобного наряда, без сомнений, мог позволить себе куда больше, чем единственный широкий жест, однако по какой-то причине так и стоял на месте и лишь подтягивал перчатки, словно не зная, куда деть руки.
Капитан и старший теньент быстро переглянулись. Оба мгновенно узнали цвета Первого маршала Талига и догадались, кого видят перед собой. Четверка гоганов тоже не сводила глаз с богато одетого дворянина, хотя, вероятно, из несколько иных соображений.
— Пусть блистательный не сожалеет о потере, — мягко произнес один из них, — ибо обретет он больше, чем отдал.
Человек в шляпе резко поднял голову. Заметив устремленные на него взгляды, он сдвинул к переносице брови, будто стремясь скрыть охватившее его смущение под суровым выражением лица, а затем жестом подозвал к себе трактирщика.
— Боюсь, теперь мне нечем заплатить за вино, — негромко проговорил он.
Папаша Жером расплылся в широкой улыбке, обнажив желтоватые зубы.
— За счет заведения.
— Не нужно. Получите вечером, я пришлю человека.
И с этими словами он быстро вышел из трактира.
Старший теньент проводил его задумчивым взглядом и посмотрел на солдат.
— Надеюсь, мы не наболтали лишнего.
— Он видел то же, что и мы, — пожал плечами капитан Бар. — Жаль, что ушел. Может, сказал бы нам, правду ли говорят, будто кардинал Сильвестр совсем плох.
Капеллан презрительно фыркнул.
— Слухи! Мерзкие слухи, распущенные еретиками. Я совершенно уверен, что его высокопреосвященство вернется со дня на день.
— Хорошо бы…
При этих словах гоганы за своим столом еще теснее придвинулись друг к другу.
— Значит, оставаться в Олларии теперь небезопасно?
— Отчего же, почтенный? — отечески улыбнулся ему капитан. — Все закончилось, в городе порядок. Нет никаких причин для беспокойства.
Гоган задумчиво провел пальцем по желтой полосе на рукаве своего кафтана, как путешественник, намечающий на карте предстоящий маршрут, и с печальной улыбкой свидетеля слишком многих бед сказал:
— Ничтожные знают, что обычно именно с таких слов и начинаются настоящие неприятности.