Archive of Our Own

Не знаю, близки Вы, мой друг, иль далеки.
Мне холодно без Вас, мне скучно и противно.
Всё дальше, дальше Вы, и даже ни строки!
Кто рыбу проследит в большой разлив реки?

А ночью ветреной один напев тоски,
Да листьев горестных лишь ропот заунывный...
Я на подушке Вас ищу напрасно... Нет,
Сон не сбывается, и угасает свет!

Оуян Сю в переводе В.Ф. Перелешина

🦋🦋🦋

За воротами дома, где родился Хуан Цзюньцзе, росли две софоры. Одна высокая, раскидистая, выше семи чжаней¹, а вторая едва-едва достигала трех.

Отец несколько раз приказывал срубить низкое дерево, но матушка каждый раз начинала плакать. Обе софоры посадили в день свадьбы, и она верила, что те охраняют семейное благополучие.

«Два таких разных дерева у ворот, неправильно это, — перешептывались слуги, — вот поэтому нет в доме счастья, вот поэтому наследник постоянно болеет. Срубить надо низкое дерево, сразу дела на лад пойдут».

Цзюньцзе в самом деле рос болезненным ребенком. До него у матушки было трое детей, но все они умерли во младенчестве, а двое и вовсе не родились. От того, никогда его далеко не отпускали, и учителей приглашали в дом, чтобы они подготовили юного наследника к первому этапу кэцзюй².

От наложниц у отца было еще три дочери, но все они росли в другом доме, и Цзюньцзе встречался с ними только во время праздника середины осени. Сестры приходили с коробками юэйбинов, низко кланялись, получали в подарок гребни или шелковые платки и удалялись безмолвными тенями. Всего пару раз они вместе играли возле софор за воротами, но матушка потом долго плакала и жаловалась на невыносимую головную боль. Цзюньцзе быстро понял, что она не любит ни наложниц отца, ни рожденных от них детей, поэтому старался держаться от сестер подальше — не хотел расстраивать мать.

«Повезло тебе, что у твоего отца только девчонки, — как-то сказал У Лэй. — А то делиться бы пришлось».

У Лэй был единственным другом Цзюньцзе, которого матушка, пусть и с неохотой, приглашала в дом. Их отцы оба занимали должности чиновников при дворе наместника восточного Сычуаня, и часто вместе выпивали в городских тавернах. Только отец У Лэя достиг седьмого ранга, а отец так и остался в девятом, да еще и низшем. Матушка часто из-за этого злилась, хотя старалась виду не подавать. Да только актрисой она уродилась плохой, все можно было прочитать по ее поджатым губам и сведенным к переносице бровям.

У самого У Лэя было три незаконнорожденных брата, поэтому делиться подарками и любовью отца ему приходилось с рождения.

Цзюньцзе никогда бы вслух не признался, что завидует ему. В доме семьи У всегда кто-то кричал, кто-то пел, весело бранились слуги, смеялись дети, лаяли собаки, пахло жареным мясом и резкими духами наложниц.

«Совершенно невыносимое место, — жаловалась матушка, поднося к носу мешочек с травами. — И это дом чиновника! Не понимаю, куда смотрит наместник. Нам стоит поискать для Цзю-эра более благовоспитанных друзей».

При этих словах Цзюньцзе всегда сжимался, а отец лишь досадливо взмахивал рукой.

Вероятно, за эти годы он тоже устал от дома, где всегда было сыро от расставленных повсюду чаш с водой и темно, потому что от яркого света у матушки болела голова. Слуги бесшумными тенями скользили между стен и предпочитали переговариваться при помощи жестов. За слишком громкое и невовремя сказанное слово их безжалостно пороли.

Только в саду или за воротами дома позволяли они себе перешептываться, и шепот этот как туман расползался по Чунцину.

«Проклятая семья, проклятая, все из-за дерева, не на счастье его посадили, не к добру».

Невысокая софора засохла в год совершеннолетия Цзюньцзе. Он подозревал, что не просто так. Своими глазами он видел как садовник поливал дерево зеленой водой, от которой у него слезились глаза, а на руках потом выступили красные пятна. Но матушке он об этом не рассказал. Та бы приказала садовника продать, а он всегда был добр к Цзюньцзе и приносил ему то горсть водяных орехов, то сахарных петушков, с низким поклоном протягивал их и тут же уходил, ни сказав ни слова. Он знал о садовнике только имя — Фу Бяо, и что у него когда-то был сын, но умер еще маленьким.

Вот только счастья после гибели софоры в доме не прибавилось. Напротив, матушка разболелась еще больше и даже церемонию совершеннолетия пришлось отложить.

А августе, когда весь Чунцин плавился от жары, и даже ветер с моря не приносил облегчения, к дому на взмыленном коне прискакал всадник.

— Его сиятельство император! — выкрикнул он, утирая со лба пот. Клочья пены падали с морды коня на сухую землю. — Его сиятельство император соизволит посетить восточный Сычуань!

Отец, который предавался послеобеденному сну, выскочил за ворота. В первый раз Цзюньцзе увидел его на улице растрепанным, без ушамао и золотых заколок.

Руки у него заметно тряслись.

Всадник тут же умчался, на ходу выкрикивая новость, а отец как-то болезненно и криво улыбнулся, глядя на Цзюньцзе, застывшего возле софоры.

— Иди в дом, Цзе-эр, обрадуй матушку.

Она не обрадовалась. Единственное, что тогда сказала его мать: «Опять придется отложить церемонию совершеннолетия, а я едва сумела договориться с певцами из Чондэ. Все так невовремя».

С этими словами она прижала к носу надушенный жасмином платок и ушла в свою комнату. Отец без помощи слуг привел в порядок прическу, поймал рикшу и уехал во дворец наместника. А Цзюньцзе удобно устроился под софорой и вернулся к стихам Су Ши.

Взгляд его упал на строчку:

«Новое полнолунье
В новом году грядущем
В далях какого края,
Вечно скитаясь, встречу».

Тогда он еще не знал, что та окажется пророческой.

Для него почти ничего не изменилось. Разве что отец почти перестал бывать дома, а матушка все чаще жаловалась на головную боль и требовала от слуг, чтобы те выгоняли птиц из сада.

«Их пение невыносимо, неужели нельзя избавиться от них раз и навсегда?»

Но птицы возвращались к своим разоренным гнездам и пели жалобные песни о потерянных домах все громче и пронзительнее.

У Лэй пару раз выслушал жалобы матушки на злонамеренных птиц и предложил Цзюньцзе заниматься у него, чтобы хоть немного сэкономить на учителях. Это был всего лишь предлог, не очень изящный, но отцу понравилась мысль платить меньше денег, и он дал согласие, не слушая протесты жены. Теперь три раза в неделю Цзюньцзе спешил по сонным улицам Чунцина к дому семьи У: между лавок с жареным мясом, расписными амулетами и шелковыми платками. Он специально выходил пораньше, чтобы не торопясь пройти мимо абрикосовых садов, полюбоваться как скользят джонки по реке Цзялин, купить пирожок с бобовой пастой, от запаха которого матушка упала бы в обморок.

Цзюньцзе любил представлять себя путешественником, ненадолго попавшим в город, и пытался запомнить каждый поворот, каждую надпись на флагах возле лавок и таверн, словно ему в самом деле предстояло нарисовать карту Чунцина или описать свои впечатления в поэме.

Никогда до этого он не чувствовал себя настолько свободным и счастливым.

Порой после занятий Цзюньцзе отправлялся бродить по городу уже с У Лэем. Они покупали в лапшичных одну миску на двоих и соревновались — у кого лучше получится описать вкус.

Иногда хозяева тоже включались в это состязание и приносили еще одну миску, а потом третью, и требовали, чтобы они рассказали про аромат, насыщенный воспоминаниями о первой любви, и вкус, похожий на улыбку Лянь Фэй.

Они так много смеялись, что живот у Цзюньцзе начинал болеть то ли от смеха, то ли от острой лапши, то ли от предчувствия холодного ветра.

Матушка любила повторять, что за счастьем всегда следует несчастье, поэтому нельзя показывать богам свою радость.

Но в двадцать лет легко забыть и о словах родителей, и о том, что император решил проверить — что же происходит в отдаленных провинциях.

Это пусть отцы волнуются, переживают и не спят ночами, а юношам полагается держаться подальше от неприятностей, заучивать наизусть труды Конфуция и цитировать Ли Бо красивым девушкам из сувенирных лавок.

По крайней мере, У Лэй считал именно так, а Цзюньцзе обычно с ним соглашался, если только речь не шла о том, где лучшая лапша на улице Цзефенбэй: у старого Пэнь Пэня или у хромого Чжоу.

Здесь он был непримирим и настаивал, что только Пэнь Пэнь готовит лучшую лапшу во всем городе, а может быть во всем восточном Сычуане.

Император для Цзюньцзе оставался портретом во дворце наместника и набором звуков. Он никогда не мечтал жить при его дворе в столице. Отдаленная родная провинция нравилась ему гораздо больше.

Ранг отца не позволял ему присутствовать на приеме в честь императора, поэтому ни матушка, ни тем более Цзюньцзе не волновались ни о новых нарядах, ни о подарках. Лето прошло, вслед за ним почти миновала осень. Пронизывающий ветер принес с гор желтые листья и крики птиц и серые дождевые тучи. Сидеть пол софорой с каждым днем становилось все холоднее, но Цзюньцзе упрямо брал с собой плащ, один из свитков Лао Цзы и усаживался на маленьком плетеном коврике между корней. Матушка бранилась, порой выскакивала из-за ворот, требуя, чтобы он немедленно зашел в дом и отогрелся возле жаровни, но Цзюньцзе со всем почтением отказывался.

В темных, пропавших лекарствами и тяжелыми духами комнатах, наставления из книг не укладывались в голове.

Поздняя осень сменилась ранней зимой. Император все еще не доехал до Чунцина, и с каждым днем его приезд казался все более призрачным — словно страшная сказка для нерадивых чиновников.

Церемонию совершеннолетия Цзюньцзе провели в восьмой лунный месяц, сразу после праздника середины осени, тихо и скромно. Матушка вновь разболелась, отец редко появлялся дома, отговариваясь работой, но садовник всем успел рассказать, что наложница вновь понесла. От того и дочери ее в этот раз сами не принесли традиционные юэйбины, прислали служанку, которая громко и визгливо жаловалась, что госпожи слегли с заразной болезнью.

«Тяжелая совсем наложница господина, еле ходит. Надеется, что в этот раз будет мальчик. Уже всем богам приношения сделала», — шептал он, и слова эти расползались по углам большими, черными пауками. Цзюньцзе догадывался, почему наложница так много жертвует и столь усердно молится — надеется, что с законным сыном что-нибудь произойдет и тогда ее пока еще нерожденный ребенок останется единственным наследником.

До матушки эти слухи тоже долетали, от того она все больше мрачнела, все чаще срывалась на слугах. От приступов ее ярости Цзюньцзе прятался то под софорой, то в доме У Лэя, и считал дни до экзамена. Если все пройдет благополучно, то он сможет покинуть дом, в котором почти не осталось любви и тепла.

Именно об этом молил Цзюньцзе богов, поджигая бумажные деньги. Серыми струйками дыма поднимались они к небесам, смешивались с чужими просьбами и желаниями.

То ли боги запутались в молитвах, то ли решили зло подшутить, но к празднику Дунжи³ они выполнили все, о чем их просила семья Хуан.

Да только никому эти подарки не понравились. С людьми такое постоянно происходит: сначала они истово молятся об одном, а затем, не менее истово, о противоположном.

Приглашение на прием к императору достал для семьи Хуан отец У Лэя. По рангу никто из них присутствовать там не мог, но пара слов там, несколько дуаней здесь — и вот матушка в очередной раз громко стонет и прижимает пальцы к вискам.

— Ваш друг, господин Хуан, — слово друг прозвучало как проклятие, — слишком часто делает то, о чем его не просят. У меня и Цзе-эра совершенно нет подходящей одежды, а ни один мастер сейчас не возьмет заказ. Либо запросит огромную сумму.

Отец поморщился. Рот у него скривился, будто он хотел выплюнуть подгнившую вишню и вместе с ней злые слова.

— Вы никогда не бываете довольна, Цзинфэй-фужэнь. Можете не идти, но я не позволю испортить будущее Цзе-эру.

Всего второй раз на памяти Цзюньцзе отец обратился к матушке, добавив формальное фужэнь вместо привычного «нянцзы»⁴. В первый раз Цзюньцзе был слишком маленьким и не запомнил причину, зато запомнил как мать отшатнулась от обращения, будто отец дал ей пощечину.

Сейчас она всего лишь сильнее прижала пальцы к вискам.

— Ваше слово закон, сянгун. Но запомните мои слова, ничего хорошего из этого не выйдет.

Отец отмахнулся от нее как от назойливой мухи. Но Небожители ее мрачное пророчество мимо ушей не пропустили.

Ничего хорошего для Цзюньцзе от этого приема не случилось. Хотя некоторые могли бы с этим поспорить.

Матушка не зря жаловалась. Все портные Чунцина запрашивали безумное количество дуаней, стоило им узнать, зачем и для чего предстоит пошить парадную одежду. Времени оставалось все меньше, отец совсем перестал приходить домой, а матушка совсем перестала из дома выходить.

«Если твой отец хочет, чтобы мы опозорились на приеме, то я ему мешать не намерена. Палец о палец не ударю, слова лишнего не потрачу, чтобы унижаться перед этими простолюдинами и уговаривать их сшить быстро и дешево».

Она даже не говорил, она шипела, и тени от масляного светильника вздымались за ее спиной как капюшон у кобры.

У Лэй всего один раз это увидел, и потом долго уговаривал Цзюньцзе на время перебраться к нему домой.

«Отец согласен, матушка тоже не против. Она думает, что ты благотворно на меня влияешь и с тобой я подготовлюсь к кэцзюй гораздо быстрее. А что до ханьфу, попросим мое старое переделать, все равно я его лишь раз надевал, никто не вспомнит».

Цзюньцзе искренне благодарил У Лэя за доброту и небеса за то, что послали ему такого друга, но от щедрого предложения отказывался. Он боялся оставить матушку в одиночестве в сыром, темном доме, куда так давно не заглядывало солнце и где даже слуги разучились улыбаться. Цзюньцзе все еще помнил как она ночами сидела возле его постели, когда он болел, как целовала ссадины на коленях, как пела по утрам вместе с дроздами и как тихо, жалобно плакала, когда отец впервые привел в дом наложницу. Кажется, с той поры матушка ни разу не пела и возненавидела всех птиц.

На удивление проблему с парадной одеждой помог разрешить садовник. Он подошел к Цзюньцзе, сидевшему под софорой, низко поклонился и впервые за годы службы заговорил первым.

— Молодой господин, позвольте задать вам вопрос.

Матушка сегодня как раз в очередной раз накричала на бедного Фу Бяо, за то что тот как-то не так постриг кусты в саду, поэтому Цзюньцзе не мог заставить себя посмотреть ему в глаза. Вместо этого он уставился на старые, разбитые сапоги, которые давно стоило выбросить. На правый налипли пожухшие листья софоры. Из дыры на левом торчали пальцы с грязными, поломанными ногтями. Было между этими листьями и торчащими из пальцев что-то общее, но Цзюньцзе не родился с талантом Ли Бо, ему не хватало слов, чтобы написать изящное люйши или гуйши⁵ о зиме жизни старого садовника.

— Говорите, ниньлао⁶.

Щеки Фу Бяо вспыхнули, он неловко переступил с ноги на ногу.

— Да что же вы, молодой господин, какой же я вам ниньлао. Недостоин я. Я же… да какой же… — он что-то еще продолжал бормотать, словно из-за формального обращения забыл, какой вопрос хотел задать.

Цзюньцзе ласково улыбнулся.

— Вы много сделали для меня и для моей семьи, позвольте хотя бы наедине называть вас так, как вы этого заслужили.

Фу Бяо взмахнул рукавами ифу и опустился на колени. Цзюньцзе тут де вскочил, чтобы его поднять, тот сопротивлялся, и несколько фэней они боролись, пока наконец оба не осознали насколько глупо выглядят со стороны.

— Простите меня, молодой господин, я помял тут немного, — Фу Бяо попытался ладонями разгладить ткань на накидке Цзюньцзе.

— Так что ты хотел спросить, А-Бяо?

От более привычного обращения садовник тут же пришел в себя, отошел в сторону и вновь поклонился.

— Я услышал, что молодому господину требуется парадная одежда. Дочь моей сестры немного умеет шить, и если молодой господин согласится взглянуть на ее работу, я буду самым счастливым человеком на свете. Возьмет совсем недорого.

— Конечно, я согласен взглянуть. Веди меня, дорогой А-Бяо.

Щеки садовника вновь покраснели, в этот раз от удовольствия.

Ему было гораздо приятнее, когда его назвали по имени, а не использовали формальное обращение, которое его пугало и которое он сам считал незаслуженным. В трактатах Конфуция ничего об этом не говорилось, отец тоже не тратил время на объяснения, поэтому Цзюньцзе приходилось учиться общению с простыми людьми на собственном опыте. До этого разговора с Фу Бяо Цзюньцзе даже не задумывался, что порой самое вежливое обращение может обидеть и напугать и что порой лучше не пытаться сделать приятно или польстить тому, кто об этом не просил.

Дочь сестры Фу Бяо оказалась говорливой женщиной лет сорока или чуть меньше. Сначала она долго ходила вокруг Цзюньцзе и цокала языком:

«Ах, какой красивый молодой господин. Какой красивый, ах-ах. Все девушки Чунцина должны лежать у ног молодого господина».

От этих слов уши Цзюньцзе покраснели, щеки запылали, и он с трудом удержался от желания убежать. Ему редко говорили, что он красив. Чаще всего хвалили ум или то как изящно и аккуратно он пишет. Впрочем, и такая похвала чаще доставалась У Лэю, потому что учителя знали, кто выше по рангу и в чьем доме они проводят занятия. Цзюньцзе это устраивало, ему никогда не нравилось быть в центре внимания.

Наконец швея, которую звали Фань Цзинь, перестала ахать и быстро и деловито сняла мерки. В ее мастерской было сильно натоплено, пахло пережаренным мясом и мускусными духами, и где-то в темных углах шуршали мыши. Привести сюда матушку было немыслимо. Цзюньцзе пожалел, что согласился прийти сюда. Возможно, ему стоило согласиться на предложение У Лэя. Возможно, ему не стоило появляться на императорском приеме.

Дурные предчувствия ползли по спине вместе со струйкой ледяного пота, пока сухие, повторные пальцы Фань Цзинь ощупывали грудь, плечи, а затем и бедра Цзюньцзе.

«Неужели так необходимо прикасаться ко мне подобным образом? — вопрос вертелся на кончике языка, но в дверях мастерской топтался старый Фу Бяо и в глазах его было столько надежды, что он наконец-то сделает что-то хорошее для молодого господина, столько любви, которой никогда не было у отца, что эти слова так и остались непроизнесенными.

Наконец Фань Цзинь отошла в сторону и скрестила руки на груди. В ней не было никакого почтения, хотя она изо всех сил старалась быть вежливой. Вероятно, из-за старого дядюшки, а не Цзюньцзе.

— Молодой господин, скажу вам правду. Даже небесная ткачиха не успеет за столь короткое время пошить вам и вашей матушке, да продлятся ее дни, достойные одеяния.

«Вы слишком бедны и слишком незначительны», — читалось в ее взгляде.

— Понимаю, госпожа Фань, поэтому не буду отнимать ваше время.

Цзюньцзе коротко ей кивнул. Фу Бяо разочарованно вздохнул.

— Неужели ничего нельзя сделать, дочка? Семья Хуан…

Фань Цзинь отмахнулась от его слов.

— Ты обязан семье Хуан только своими болезнями, дядюшка. Какая достойная уважения семья позволит своим слугам ходить в таких сапогах.

Фу Бяо тут же попытался спрятать дырявый сапог под куском ткани, который лежал на полу. На лбу его и щеках выступили крупные капли пота. Скорее всего, он корил себя, что привел молодого господина в мастерскую. Он искренне хотел ему помочь и не ожидал, что племянница будет над ним насмехаться. Все эти мысли были написаны на лице бедного старого садовника, и на мгновение Цзюньцзе испытал желание обнять его.

Он стиснул ткань своего чжаошана⁷, сминая его, и Фань Цзинь вновь цокнула языком — в этот раз с укоризной.

— Зачем же так с одеждой, молодой господин? Она, как все на земле, любит ласку да заботу. Погодите… есть у меня одна идея.

Фань Цзинь куда-то убежала, потерявшись в темноте мастерской. И Цзюньцзе решил воспользоваться моментом, чтобы уйти и никогда сюда не возвращаться. От надежды, что была у него несколько кэ назад не осталось и следа. Но он успел сделать всего шаг к выходу, как Фу Бяо упал на колени и обхватил ноги Цзюньцзе.

— Простите, молодой господин, простите. Я не думал, что дочь моей сестры так плохо воспитана. Только не рассказывайте госпоже. Она точно прикажет меня продать, а кому я такой нужен.

— Ну что ты, А-Бяо, мне бы даже в голову не пришло, — Цзюньцзе попытался поднять старого садовника, но тот продолжал цепляться за его ноги и бессвязно умолять не рассказывать госпоже.

От жары в мастерской, запаха мяса, духов и немытого тела Фу Бяо закружилась голова. Перед глазами поплыли цветные круги, земля покачнулась, и он бы упал, если бы Фань Цзинь не успела его подхватить.

— Что такое, ни на один фэнь⁸ оставить нельзя, — она крепко обхватила Цзюньцзе за талию, а вокруг их ног растеклось целое море из синего и белого шелка.

— Что ты принесла, дочка? — спросил Фу Бяо, отползая подальше, словно это море внушало ему ужас.

— Одежду для молодого господина и его матушки. Уж простите, не знаю ее имени и знать не желаю.

— А… откуда? — Цзюньцзе очень хотел выйти на свежий воздух, подальше от чересчур крепких объятий Фань Цзинь, но тоже боялся наступить на драгоценный шелк.

— Наряды семьи Чжао. Шили для приема, да им уже не пригодятся, — Фань Цзинь подхватила шелк с пола и разложила его на низком деревянном столе. Это были изумительные по красоте женские цзифу, украшенные вышивкой лотосов.

Цзюньцзе невольно вскинул руку, прикрывая рукавом лицо. Историю семьи Чжао в Чунцине знали даже бродячие собаки, поэтому от одного взгляда на цзифу у него неприятно похолодело в животе.

Господин Чжао был чиновником шестого ранга и отвечал за морские перевозки. Никто в порту Чунцина и чихнуть не смел без его дозволения. Жена его и единственная дочь ни в чем не знали отказа и меры. До Цзюньцзе долетали разные слухи, в основном от У Лэя, и правды в них, скорее всего, было меньше ли⁸, но так или иначе несколько месяцев назад господин Чжао исчез, а вслед за ним исчезли его жена и дочь. Роскошный дом стоял пустым, слуг то ли распродали, то ли те сами разбежались. Поговаривали, что господин Чжао оказался слишком неуемным в своей жадности, вот его и приказали бросить в тюрьму перед приездом императора. А еще поговаривали, что на семью обрушилось страшное проклятие, потому что дочь семьи Чжао славилась дурным нравом и жестокостью.

«Девочка жила у них в поместье, сирота сиротой, но такая красавица, что любая принцесса рядом с ней простолюдинкой казалась. Тоненькая как тростиночка, а лицо белое-белое, как снежная вершина», — как-то служанки в доме У собрались во дворе и делали вид, что начищают хозяйское серебро. А Цзюньцзе делал вид, что переписывает «Беседы и Рассуждения» Конфуция, но черты в иероглифах шли вкривь и вкось, и любой учитель в лучшем случае отругал бы его за такую небрежность.

— И что, что дальше, сестричка Чжан. Что случилось с той сиротой?

— Ох, да ничего хорошего с ней не случилось, — всплеснула руками рассказчица. Цзюньцзе не знал ее имени, но всегда узнавал издалека по голосу — низкому, мягкому, который больше подошел бы мужчине. — Что хорошего могло с ней в такой семье произойти. Невзлюбила ее молодая госпожа, позавидовала красоте, да легкому нраву. А уж когда сам губернатор захотел в наложницы сироту взять, совсем от злости извелась. И придумала черное дело. Приказала сироте той вскипятить чан с водой, а потом за что-то рассердилась, раскричалась, да и перевернула чан этот на сироту.

Служанки хором ахнули. Линии в слове «взаимность» разъехались в разные стороны.

— В страшных муках умерла та сирота, — драматичным голосом продолжила рассказчица. — И ни словечка, ни полсловечка злого не сказала про молодую госпожу. Да только боги все видят. Меньше луны прошло, как покрылась госпожа язвами. Сначала ноги, потом руки. А уж потом и до лица дошли. И такая от них вонь стояла, что даже матушка ее отказывалась к дочери подходить. Так и лежала она одна, гнила заживо.

— Что же лекаря к ней не позвали, чай золота им хватало? — спросила одна из служанок, самая низкая из всех, и при этом самая бойкая. Цзюньцзе не раз слышал, что другие слуги грозились ей язык отрезать и собакам скормить, но больше в шутку.

— И лекарей звали, и чжу⁹ привозили из деревень. Никто не взялся лечить ни за какое золото. Я ж откуда знаю, чжу-то из моей родной деревни была, она-то мне и рассказала. Прогневались боги на молодую госпожу и наслали на нее страшное проклятие, чтобы перед смертью как несчастная сирота помучалась. А проклятие лечи не лечи, ничего не поможет.

— Так, а господин Чжао куда подевался-то? Да никакое это не проклятие, врешь ты все. Перешел дорожку кому-то, вот и в тюрьму попал, а жену и дочку либо прирезали, либо продали кому, — вновь вылезла бойкая.

Рассказчица замахала на нее руками, начала клясться, что чжу из ее деревни все своими глазами видела, а за господином Чжао начал ходить голодный дух той сироты, вот он и уехал подальше.

Бойкая опять начала спорить, за нее вступилась половина служанок, за рассказчицу другая половина, и поднялся такой гвалт, что никакое любопытство не заставило бы Цзюньцзе остаться во дворе.

Он и не думал, что когда-либо еще услышит про молодую госпожу Чжао, но сейчас смотрел на ее цзифу и невольно в голове всплывали строки из Конфуция, которые он тогда безуспешно переписывал.

«Цзы-гун спросил: «Можно ли всю жизнь руководствоваться одним словом?»

Учитель ответил: «Это слово — взаимность. Не делай другим того, чего не желаешь себе»¹⁰.

— Что, испугался, молодой господин? — усмехнулась Фань Цзинь. — Да не бойся, госпожа Чжао даже увидеть свое цзифу не успела, не то что надеть. Проклятие или болезнь на тебя не перекинутся.

Цзюньзе покачал головой. Он не хотел признаваться этой женщине, что в самом деле испугался проклятия. Вместо этого он вымученно улыбнулся:

— Это же женское цзифу, — он так и не придумал как к ней обращаться, поэтому выбрал безобидное слово «тетушка», — Тетушка Фань, как же я пойду на прием в женском одеянии.

— Да ты стройнее любой девушки в этом городе, — отмахнулась Фань Цзинь, — а уж мужской воротник сшить тебе я успею. Никто и не догадается. Уж на воротник-то дуаней тебе хватит.

Цзюньцзе в этом сомневался, но голова от жары кружилась все сильнее, к горлу подступала тошнота, а Фу Бяо смотрел так умоляюще, что он решил — проще согласиться. Тем более, он сомневался, что отец согласится заплатить хотя бы за воротник и что матушка согласится надеть это цзифу. Именно поэтому он поблагодарил Фань Цзинь за такой щедрый подарок, потом поблагодарил Фу Бяо за помощь, а затем наконец-то выбежал на свежий воздух.

Цзюньцзе был уверен, что больше никогда не услышит ни о Фань Цзинь, ни об императорском приеме. После посещения мастерской он слег, и горячечные сны сплелись с реальностью, да так крепко, что он сам не мог отличить правду от выдумки.

В бреду он видел сироту и чан с кипятком и слышал пронзительные крики боли. Вот только сирота в его снах была не девушкой, а юношей с тонким станом и выразительными черными глазами. Цзюньцзе пытался ему помочь, удержать чан, но каждый раз руки его хватали воздух, а кипяток выплескивался то на стройные ноги, то на длинную шею. «Помоги», — шептали пересохшие губы, и Цзюньцзе пытался подняться, пытался куда-то бежать, но каждый раз его укладывали на постель.

Порой сквозь густую пелену до него доносились рыдания матушки, слышался сердитый голос отца и причитания няни Сяо Мэнь.

«Мама, ты здесь?», — спрашивал ее он, но получалось только хриплое карканье.

Сяо Мэнь была рядом с раннего детства, и именно ее он называл мамой лет до пяти, потому что не знал другую. Но когда он стал постарше, матушка отправила Сяо Мэнь в деревню и дозволяла приезжать в дом лишь на праздник Весны. До сих пор она с ревнивым неудовольствием следила, как старая няня и Цзюньцзе радовались друг другу, и отсылала Сяо Мэнь назад в деревню как можно быстрее.

«Неужели все так плохо? — подумал он, когда с трудом расслышал «маленький господин Цзе-Цзе». Так его называл лишь один человек на свете. А он в ответ называл ее «Мэ-Мэ».

«Неужели я умираю», — неожиданно эта мысль не показалась ему пугающей. Он знал, что рано или поздно умирают все, почему бы не сейчас. Единственное, о чем он жалел, что не успел попрощаться с У Лэем и няней Мэ-Мэ. Ни за что на свете матушка не согласилась бы на ее приезд, если бы у Цзюньцзе оставался хоть один шанс выздороветь.

Время в бреду тянулось быстро и медленно одновременно. Дни сменялись ночами, солнце вставало и вновь пряталось за горизонт, а он все пытался поймать чан с кипящей водой, все пытался разглядеть лицо сироты — хоть что-то кроме глаз.

Цзюньцзе сам удивился, когда у него все таки получилось. Он перехватил тяжелый чан за мгновение до того как из него выплеснулась вода и успел поймать ослепительную улыбку на пухлых губах. Он резко сел на постели в попытке рассмотреть побольше, в попытке схватить видение из сна, и тут же вновь откинулся на подушки. От слабости кружилась голова и тряслись руки, но лихорадка больше не сжигала его тело, и больше всего на свете хотелось отведать супа из корней лотоса и копченых ребрышек.

На улице едва-едва занялась заря, и первые солнечные лучи пока еще робко скользили по комнате.

Цзюньцзе не почудился голос любимой Мэ-Мэ. Она в самом деле сейчас спала возле его постели, свернувшись калачиком на соломенной циновке. За последний год она словно стала старше лет на десять — ее длинные черные волосы припорошило сединой, а вокруг глаз и рта залегли глубокие морщины. Цзюньцзе так захотелось погладить ее по голове, что он чуть не упал, пока пытался до нее дотянуться.

— Маленький господин Цзе-Цзе! — она вскочила, подхватывая его. И в голосе ее было столько нежности и любви, что Цзюньцзе не удержался бы от слез, но он настолько ослаб, что лишь улыбнулся в ответ.

После болезни он похудел еще больше, скулы заострились, а ключицы так выпирали, что о них, казалось, можно порезаться. Бедная Мэ-Мэ пыталась его откормить, варила супы пожирнее, сама ходила на рынок к самому открытию, чтобы выбрать мясо получше. И если бы не протесты Цзюньцзе, кормила бы его с ложечки, как в раннем детстве.

Матушка каждый раз закатывала глаза и тяжело вздыхала, когда заставала в комнате Сяо Мэнь с бесконечными тарелками и плошками.

«У тебя в комнате такой тяжелый запах, дорогой Цзе-эр, я попрошу принести благовония».

Цзюньцзе послушно кивал, а потом просил Мэ-Мэ вынести курильницы и мешочки, набитые пахучей древесиной и гвоздикой. От сильных ароматов у него начинала кружиться и болеть голова. Лекарь, которого прислал отец, составлял горькие микстуры и настаивал, чтобы Цзюньцзе оставался в постели. Но лежать в темной, успевшей пропитаться благовониями комнате, было невыносимо. И при помощи верной Мэ-Мэ и еще одной служанки, Цзяо Лу, он по утрам все же выбирался на свежий воздух. Поначалу только в сад, но через несколько дней окреп настолько, что начал выходить за ворота, чтобы посидеть возле любимой софоры. Фу Бяо радовался как ребенок. Все это время он упрекал себя, что молодой господин заболел по его вине, и даже успел дать обет в буддистском монастыре целый год не есть мяса и рыбы, если молодой господин поправится. Цзюньцзе просил его сходить в монастырь и хотя бы немного смягчить обет, но Фу Бяо был уверен, что только благодаря его молитвам и строгому воздержанию, болезнь отступила. Переубедить его оказалось невозможно.

Матушка и отец всегда с небольшим презрением относились к слугам. По их представлениям простолюдины были неспособны на возвышенные чувства и подлинную привязанность.

«Поверь, сынок, по настоящему они любят лишь золото, а боятся лишь палки».

Но за время болезни и после нее рядом с Цзюньцзе были вовсе не родители, а старая Мэ-Мэ, Фу Бяо, Цзяо Лу и другие слуги, которые постоянно старались хотя бы заглянуть к нему в комнату, расспрашивали о его здоровье, передавали то сладости, то амулеты. Раньше Цзюньцзе не задумывался о том как к нему относятся слуги семьи Хуан и принимал как должное их заботу о себе.

Но сейчас он всматривался в морщинистое лицо Мэ-Мэ, вслушивался в скрипучий голос Фу Бяо, смеялся над глупыми шутками Цзао Лу, и старался запомнить каждое мгновение.

Сердце его терзало смутное предчувствие, что в скором времени все изменится, и что вряд ли эти изменения будут к лучшему. Гадание по книге перемен упорно предвещало крах прежних надежд и появление новых возможностей, но Цзюньцзе убеждал самого себя, что всего лишь не умеет правильно толковать гексаграммы. Если бы он мог, он бы заморозил эти спокойные дни, заставил бы их замереть как мух в янтаре. Но над быстротечным временем не властны даже боги. Фэни сплетались в кэ, а те в ши, и Цзюньцзе не успевал доесть утреннюю кашу как Мэ-Мэ уже несла ужин.

Отец дома по-прежнему не появлялся, матушку спрашивать он не решался, У Лэя к нему не пускали, поэтому Цзюньцзе не то чтобы забыл о приезде императора и приеме. Тот просто выскользнул из его памяти, как выскальзывают из рук монетки и гладкие камешки.

Он постепенно вернулся к подготовке к кэцзюй, старательно переписывая Конфуция и оттачивая каллиграфию. Дни вновь потянулись спокойно и размеренно, и только старая Мэ-Мэ со своими неизменными тарелочками и ласковым «что вы хотите сейчас покушать, маленький господин?» напоминала о недавней болезни. Один раз матушка в разговоре за ужином упомянула, что Сяо Мэнь пора вернуться в деревню, но Цзюньцзе впервые за долгое время позволил себе не согласиться с ней.

«Я прошу, чтобы А-Мэнь осталась в доме, хотя бы до лета. Я все еще недостаточно хорошо себя чувствую, а она готовит гораздо лучше нашего повара и заботится обо мне гораздо больше других слуг».

Цзюньцзе хотел сказать: «гораздо больше вас, дорогая матушка», но он понимал — этого та уже не простит и постарается избавиться от старой Мэ-Мэ как можно быстрее. Он ожидал споров и возражений, но вместо этого матушка лишь взмахнула рукой: «пусть остается, если ты настаиваешь, Цзе-эр».

А потом тяжело вздохнула и ссутулилась над столом, вяло перекладывая кусочки свинины с правого края тарелки на левый. Только в тот момент Цзюньцзе обратил внимание как постарела его матушка за последние несколько месяцев.

В черных волосах засеребрились нити седины, пока еще тонкие, но уже заметные. Пудра на лице плохо скрывала морщинки в уголках глаз и губ, а на ладонях синими ручейками проступили вены.

Ему захотелось подойти и обнять ее, и матушка словно это почувствовала, потому что протянула ему руку:

«Помоги дойти до комнаты, сынок. У меня очень болят ноги».

Она так редко называла его «сынок» и еще реже жаловалась на боль, хотя Цзюньцзе еще маленьким видел ее босые, изуродованные «лотосовые ножки».

Он навсегда запомнил как смотрел на переломанные скрюченные пальцы и не понимал — почему это кто-то считает красивым. Он до сих пор не понимал.

Быть может, именно из-за этих воспоминаний или из-за жалобного голоса матушки и седины в ее косах, Цзюньцзе не удержался. Он подхватил ее на руки, не слушая слабые протесты, и донес ее до постели. Она казалась такой маленькой, такой хрупкой — словно певчая птичка.

— Вот я и постарела, сынок, — прошептала матушка, когда он помог ей устроиться на постели. — Раньше я носила тебя на руках. А теперь ты меня.

Цзюньцзе неловко поклонился и пробормотал что-то вроде «вы ничуть не изменились с тех пор как я был младенцем», но матушка лишь криво улыбнулась. И попросила его уйти.

На следующий день Цзюньцзе узнал, что пока он болел, наложница отца родила долгожданного сына. Все в доме почему-то боялись сообщить ему об этом, будто ждали — он впадет в ярость или в отчаяние, потому что больше не единственный наследник семьи Хуан. Но когда У Лэй, которому наконец-то разрешили его навестить, прошептал новость на ухо, Цзюньцзе испытал лишь радость, немного смешанную с любопытством. У него родился брат. Интересно, в кого ребенок пошел больше — в отца или в наложницу. Сам он внешностью больше напоминал матушку, и пусть отец об этом упомянул всего пару раз, Цзюньцзе знал: отца это печалит и злит. Тот бы хотел свою точную копию.

Он хотел попросить отца познакомить его с братом, но застать его дома оказалось непосильной задачей. А если он все же появлялся, то выглядел измотанным и посеревшим, словно полинялая рубаха. Цзюньцзе не отваживался задавать ему вопросы, лишь вежливо здоровался, кланялся и возвращался к своим книгам. Для него они были гораздо понятнее людей.

В Чунцине словно все забыли о визите императора и вовсю готовились к Фестивалю весны — покупали фейерверки и красные фонари, чтобы отпугнуть Няня¹¹, выкидывали старые вещи, ходили в гости, чтобы раздать долги. На вопрос, почему император так и не доехал до Чунцина, У Лэй лишь развел руками. Никто, даже губернатор, в точности не знал, что же произошло по дороге.

У Лэй, как обычно, принес целую охапку слухов и домыслов и щедро вывалил их за обедом в лапшичной, словно хотел, чтобы Цзюньцзе выбрал тот, что больше по вкусу.

Среди них была тяжелая болезнь и попытка отравления и неудачливый стрелок из лука и даже безумная любовь.

— Поговаривают, что по дороге в поле встретил наш сын дракона прекрасного юношу с талией тоньше, чем горло кувшина, с глазами чернее обсидиана, с губами нежнее персика. Стоило увидеть императору этого красавца, как возжелал он его и сердцем и телом, да только юноша тот был горд не по рангу и отказался развязать пояс и сплести рукава с его Величеством, — У Лэй громко отхлебнул прямо из чашки с лапшой. И вытер ладонью заблестевшие от жира губы. Только рядом с Цзюньцзе позволял он себе забыть об этикете, шумно глотать лапшу, разливать вино и болтать всякие глупости.

— Ты говоришь странные вещи, дагэ. Разве его императорское величество заметил бы простолюдина, будь он по виду равен небожителям? Уверен, что наш повелитель не смотрит на пыль под своими ногами.

Цзюньцзе громко фыркнул, словно рассердившийся кот. Будь у него шерсть и усы сейчас бы топорщились острыми иглами. У Лэй взглянул на Цзюньцзе и чуть не подавился лапшой от хохота.

— Я думал, ты скажешь «разве его императорское величество посмотрит на юношу. Его могут интересовать лишь прекрасные девы!» А ты оказался не так прост, сюньди, и обиделся за пыль под ногами. Сдается мне, что знаешь ты домыслов и предположений гораздо больше моего.

— О нет, нет, — Цзюньцзе выставил перед собой руки, словно защищаясь от слов У Лэя. — Мне никогда не сравниться в науке узнать то, что было, и особенно то, чего не было, с дагэ. В этом он признанный мастер.

У Лэй шутливо раскланялся и поднял кувшинчик с вином за Цзюньцзе.

Перед праздником народу в лапшичную набилось много. Все смеялись, веселились, громко надеялись, что следующий год принесет больше счастья и добра. Цзюньцзе смеялся и веселился вместе со всеми, еще не зная, что это последний его такой вечер.

На следующее утро в Чунцин вновь прибыли гонцы на взмыленных конях с вестью, что его императорское величество приближается к городу и изволит озарить своим присутствием праздник Весны.

В этот раз новость Цзюньцзе узнал от отца. Тот ворвался ранним утром в дом и потребовал немедленно начать приготовления к приему.

Заспанная растрепанная матушка лишь растерянно хлопала глазами и пыталась робко возражать:

— Но, дорогой мой муж, у нас нет подходящих одеяний.

Она не добавила «потому что ты не дал на них ни дуаня», но все золото, потраченное отцом на наложницу, отчетливо звенело в ее голосе.

— Я обо всем позаботился, дорогая жена, — а вот в голосе отца слышалась плохо скрываемая гордость. Он даже плечи выпрямил и подбородок задрал. Темные его волосы время гораздо щедрее украсило сединой, чем косы матушки. Отец все еще казался привлекательным и выглядел моложе своих лет, но и со спины было заметно, что лучшие его годы остались далеко позади.

Матушка ничего не сказала в ответ, но губы ее насмешливо искривились. Она давно перестала верить его словам.

Но в этот раз матушка ошиблась. Впрочем, как и Цзюньцзе. Он почему-то был уверен, что больше никогда не услышит о Фань Цзинь. Она и ее мастерская превратились в морок, горячечный бред, и Цзюньцзе, если бы его вдруг кто-то спросил, искренне ответил бы: «я не встречал женщину с таким именем. По крайней мере, в этой жизни».

Несколько раз он хотел расспросить Фу Бяо о дочери его сестры, существовала ли та на самом деле, ходили ли они вместе в мастерскую, но каждый раз словно неведомая печать закрывала его рот. Это не было каким-то проклятием или заговором. На самом деле Цзюньцзе не хотел знать ответ на этот вопрос, вот и не задавал его. А сам Фу Бяо речь о Фань Цзинь не заводил, словно дал помимо обета не есть мясо и рыбу, еще и обет молчания.

Именно поэтому и матушка, и Цзюньцзе в равной степени удивилась, когда в тот же день в дом семьи Хуан доставили два роскошных цзифу.

Матушка потеряла дар речи, когда слуги разложили перед ней темно-синее одеяние с вышитыми журавлями. Руки у нее затряслись, и она очень несмело коснулась кончиками пальцев ткани.

— Шелк из Ханчжоу, — выдохнула она.

И столько благоговения было в ее выдохе, словно не в Хуанчжоу выросли шелкопряды, а на небесах.

Цзюньцзе знал, что провинция Сычуань была одной из шести, где делали самый лучший шелк, но то, что может купить любой достаточно богатый торговец, никогда настолько сильно не тронет сердце женщины. У Лэй любил об этом порассуждать, словно умел читать женские, да и мужские сердца как открытую книгу. Обычно Цзюньцзе пропускал эти рассуждения мимо ушей, они казались ему пустыми будто кувшин с вином после пирушки.

Но сейчас, когда он слушал восторги матушки и довольное покашливание отца, Цзюньцзе подумал, что, может быть, его друг действительно научился понимать сердца людей.

На его взгляд шелк из Ханчжоу ничем не отличался от шелка из Сычуаня. И шуршал точно так же.

Фу Цзинь не обманула. Она действительно сделала воротник для цзифу, изменила несколько деталей, удлинила подол, но все равно в наряде с вышитыми лотосами угадывалось, что шился он когда-то для девушки. Хотя ни матушка, ни отец ни слова об этом не сказали, даже после того как заставили Цзюньцзе примерить цзифу.

— Мой сын будет самым красивым на приеме, — из правого глаза матушки выкатилась одинокая слеза.

— Честь мужчины не в красоте, — возразил ей отец, — а в доблести и уме.

Но по глазам было видно, что он тоже остался под впечатлением от сына в дорогом цзифу.

«Да неужели вы не видите, это цзифу не для мужчины», — хотелось крикнуть Цзюньцзе. Но, возможно, все дело было в том, что он видел это одеяние до того как его переделали. Он представил как матушка засыпет его сотней вопросов, как ему придется объяснять кто такая Фу Цзинь и зачем он отправился к ней в компании садовника. А самое главное он представил как вновь сгорбится отец, как потухнут глаза матушки. Ни один из них не согласился бы на сына в женском цзифу, да еще в наряде дочери семьи Чжао.

Цзюньцзе живо представил себе очередной бурный спор между родителями. И благоразумно промолчал.

Император приехал ночью. Цзяо Лу бегала встречать процессию, а затем громко делилась с другими слугами своими восторгами.

— Повозка вся из золота да каменьев драгоценных, запряжена белыми лошадями. А спереди то охраны, а сзади. И все на черных конях, высоченные. Один, красавец такой, мне подмигнул. Повезло ему, ест мясо, наверное, каждый день. На бобах да рисе таким высоченным не вырастешь. И коса у него длинная такая, длиннее чем у госпожи нашей, и зубы все на месте. Он мне же еще улыбнулся. Рядом Цань Чэйфэй стояла, ну та что в доме семье У, так он на нее даже не посмотрел. Мне подмигнул. Красивый как цилинь, тот что возле лавки Бэйбяо.

Цзюньцзе улыбнулся, когда услышал ее захлебывающийся от чувств голос. Судя по всему, не только дети, но и внуки Цзао Лу услышат рассказ как в Чунцин приезжал император и как его охранник ей подмигнул. Быть может лет через десять окажется, что сам император подмигнул и улыбнулся Цзао Лу.

Отец мог бы ее одернуть, сказать, что не надо болтать попусту, никто ей не улыбался, но отец с самого утра уехал во дворец наместника, а матушка уселась на скамейку в саду, ожидая его возвращения. Она пыталась вышивать, но иголка шла вкривь и вкось, поэтому вместо вышивки матушка начала разматывать и снова сматывать клубки ниток.

Губы и пальцы у нее тряслись, клубки получались неровными, но на это она внимания не обращала, хотя еще вчера кричала на служанок, что те нитки не по цветам разложили.

Есть она отказывалась, но Цзюньцзе видел как няня Мэ-Мэ осторожно поставила на скамейку рядом сначала тарелку с нарезанными персиками, потом чашку с чаем. И как матушка, не отдавая себе отчета, съела сначала персики, потом выпила чай.

Бедная его старая няня, которая так любила свою госпожу и не помнила зла. Цзюньцзе не удержался и обнял ее, а Мэ-Мэ погладила его по голове.

— Идите, маленький господин, я ваш любимый суп сварила. Что же нам, всем домом голодом сидеть.

Отец вернулся домой в начале часа Крысы. Матушка, которая всегда засыпала в час Свиньи ¹², повторяя, что боги отвели это время для наслаждения сном, ложиться отказалась наотрез. Она так и сидела в саду, и на ее искусанных губах уже появились капельки крови.

— Моя дорогая жена… — по дороге до скамейки отец успел раздавить куст любимых роз матушки, но та даже внимания не обратила. Она бросилась к нему навстречу, чуть не упала из-за своих крошечных ступней и затекших ног, но отец успел ее подхватить. — Моя дорогая жена, Высокочтимый сын неба отметил хорошую работу нашего отдела!

Голос отца звенел от гордости. Матушка прижалась к его груди, ее плечи тряслись от рыданий, а он гладил ее по голове.

Цзюньцзе подумал, что очень давно не видел своих родителей вместе. Не просто рядом, под крышей одного дома, а действительно вместе. Ему стало неловко за ними подглядывать. Он отвернулся от окна и лег в постель. Из сада все еще доносились голоса — в основном ликующий отца, немного разбавленный шепотом матушки, но Цзюньцзе не вслушивался в слова. Он закрыл глаза и постарался заснуть. Завтра предстоял тяжелый день.

Из суматошных сборов Цзюньцзе запомнил только два момента. Тщательно уложенные волосы матушки, которые делали ее на пару цуней выше, и лихорадочный блеск ее глаз — смесь счастья, восторга и страха. Она выглядела так, словно родилась и прожила часть жизни только для этого момента: приема у императора Поднебесной. Слова, что их семья слишком бедна, слишком недостойна, поэтому лучше бы им не позориться и не появляться во дворце наместника тут же забылись. Как забылась наложница и ее сын, столько любви и восхищения отец от матушки давно не получал. Если получал хоть когда-нибудь. Она даже на Цзюньцзе взглянула лишь мельком.

«Мой муж — самый прекрасный из мужчин на этой земле», — сияло в ее глазах.

Зато няня Мэ-Мэ не смотрела ни на кого, даже на любимую госпожу, она видела лишь своего маленького господина Цзе-Цзе.

Когда его облачили в цзифу и убрали волосы в сложную прическу, немного подчеркнули глаза черным, а губы красным порошком из матушкиного сундучка для красоты, Мэ-Мэ замерла в дверях, закусив кулак.

Цзао Лу все еще вертелась вокруг с какими-то кисточками и заколками.

«А щеки трогать не будем, у господина такой румянец на щеках, все девушки Чунцина обзавидуются. И кожа нежнее лепестков персика, словно вы и бриться еще не начали. А я же знаю, что начали, что за небесные феи целуют вас по ночам, молодой господин».

— Заткнись, трещотка, — неожиданно грубо оборвала Цзао Лу няня. А затем неожиданно повалилась в ноги Цзюньцзе и запричитала:

— Маленький господин так прекрасен как полная луна летом, словно сама богиня Чанъюэ¹³ спустилась с небесного трона.

— Сама заткнись, старуха, — огрызнулась Цзао Лу, — подумай своими иссохшими мозгами, какая богиня? Наш господин — мужчина. Мужчина, а ты тут про богиню Чанъюэ мелешь поганым языком. Господин — настоящий воин, совсем как Хоу И¹⁴, смелый и отважный.

Ведь так, молодой господин?

Цзяньцзе послушно кивнул. Он не чувствовал себя ни Хоу И, ни тем более Чанъюэ. Ему было жарко и неудобно в цзифу, кожа на голове чесалась там, где ее поцарапали острыми гребнями, новые сапоги жали ноги. Больше всего на свете он мечтал, чтобы прием закончился, вернуться домой, лечь спать и никогда в жизни снова не надевать этот ужасный наряд. Но дурное предчувствие вновь сжало сердце ледяной когтистой лапой.

Цзюньцзе сомневался, что Фу Бяо кому-то рассказал о происхождении цзифу, но слова няни Мэ-Мэ неприятно его задели.

«Словно богиня Чанъюэ спустилась на землю… словно богиня…», — продолжало крутиться в голове, когда он помогал матушке усесться в повозку, когда помогал выбраться и поддерживал под руку, пока они стояли в длинной очереди во дворец.

Ему казалось, что все тут знают, что он пришел в женском наряде и шепчутся у него за спиной. От того щеки Цзюньцзе полыхали все ярче.

Он настолько погрузился в свои мысли, что пришел в себя только от жаркого шепота матушки: «Наш император воистину сын Неба».

Цзюньцзе невольно начал оглядываться по сторонам. Он не пытался посмотреть на императора, он пытался найти взглядом У Лэя. Но его отец был выше рангом, поэтому они стояли гораздо ближе к помосту с золоченым троном. Семью Хуан отправили в один из самых темных и дальних углов, откуда было достаточно сложно что-то рассмотреть. Цзюньцзе сильно сомневался, что невысокая матушка в самом деле видела императора, а не спинку его трона. Та действительно была роскошной, украшенной изумительной резьбой тонкой работы. Он так увлекся, пытаясь получше рассмотреть трон, что встал на цыпочки.

Ростом Цзюньцзе боги не обидели, словно взяли все, что было у отца и сверху еще положили то, что матушке при рождении дать забыли. Даже из дальнего угла у него получилось рассмотреть не только трон, но и восседающего на нем императора.

«Если это воистину сын Неба, то Небеса очень измельчали в последнее время».

Непрошенную мысль Цзюньцзе изо всех сил постарался замаскировать восторженной улыбкой. Хотя никакого восторга при взгляде на императора он не испытал.

На троне сидел невысокий, пожилой мужчина с длинным крючковатым носом и седеющей бородой, в которой даже издали можно было различить запутавшийся кусочек то ли мяса, то ли кислой капусты. Если бы с него сняли дорогое чаофу¹⁵ и отправили на улицы Чунцина, никто бы не признал в нем благородного происхождения.

«Наверное, у него еще изо рта пахнет», — у Цзюньцзе никак не получалось обуздать собственные мысли, те мчались быстрее необузданных коней, быстрее ветра. Вряд ли кто-то мог угадать, что творилось в голове у одного из самых незначительных гостей на приеме, но на всякий случай Цзюньцзе прикусил губу в надежде, что боль хотя бы немного его отрезвит.

И в этот момент он понял, что кто-то пристально смотрит прямо на него. Под этим тяжелым взглядом тут же захотелось съежиться, вновь стать маленьким мальчиком, который в слезах бежит к Мэ-Мэ, чтобы та поцеловала разбитую коленку. Цзюньцзе невольно моргнул. Он склонил голову, пытаясь рассмотреть мыски собственных сапог, но все равно продолжал чувствовать этот взгляд, который теперь сверлил его затылок.

Цзюньцзе не удержался и опять посмотрел в сторону трону. Только в этот момент он понял, кто именно столь пристально на него смотрел — сам сын Неба, премудрый властитель, великий император.

Кровь тут же отхлынула от лица Цзюньцзе, колени ослабели. Он понимал, что нужно вновь склонить голову как можно ниже, но вместо этого словно в каком-то странном, страшном сне наблюдал как император подозвал кого-то из чиновников поблизости и что-то прошептал ему на ухо. А затем этот чиновник вместе с парой слуг и охранников начал пробиваться сквозь толпу. Как раз к тому месту, где стояла семья Хуан. Матушка тоже это заметила, и изо всех сил вцепилась пальцами в ладонь Цзюньцзе.

Страх ледяной волной растекся по всему телу.

«Сейчас мне прикажут отрубить голову за непочтительность», — подумал Цзюньцзе.

Кажется, отец тоже так подумал, потому что начал бормотать все громче и громче: «простите… простите…проститепроститепростите». Как только люди вокруг отошли в сторону, пропуская чиновника, он тут же бухнулся на колени, не переставая извиняться.

Цзюньцзе и матушка так растерялись, что просто отвесили чиновнику низкие поклоны, но того, кажется, это не смутило. На коленопреклоненного отца он даже не взглянул.

— Высокочтимый владыка желает видеть тебя. Следуй за мной.

Краем уха Цзюньцзе слышал вскрик матушки, шелест одежды отца, который вставал с пола, шепот, в этот раз настоящий, а не выдуманный за спиной.

Но все это словно происходило не с ним, а с кем-то другим, в другой жизни.

В этой Хуан Цзюньцзе переставлял ноги, повторяя про себя одно из стихотворений Ли Бо:

«Из восточного залива солнце,
Как из недр земных, над миром всходит,
По небу пройдет и канет в море.
Где ж пещера для шести драконов?
В древности глубокой и поныне
Солнце никогда не отдыхало,
Человек без изначальной силы
Разве может вслед идти за солнцем?
Расцветая, травы полевые
Чувствуют ли к ветру благодарность?»¹⁶

И пока он мысленно читал эти строки, ему казалось — ничего плохого с ним не случится. Ничего плохого не может случиться с человеком, который любит Ли Бо.

Чиновник повел Цзюньцзе не сразу к императору. Хотя он и не думал, что его отведут к сыну Поднебесной. Он не сомневался, что его выведут куда-нибудь в сад или за ворота дворца и там отрубят голову. О казнях и о том как они происходят, Цзюньцзе имел весьма смутное представление.

Но вместо сада чиновник привел его в маленькую комнату, где его быстро раздели и обыскали, чтобы проверить — нет ли у него с собой оружия. А еще зачем-то измерили талию, длину ног, ступней и пальцев и даже в рот заглянули зачем-то.

— А у нашего сына Неба отменный вкус, — хмыкнул кто-то из стражников.

— Тихо ты, — тут же оборвал его слуга. — Хочешь вместо столицы границу защищать? Тут даже у стен есть уши.

Оба тут же покосились на дверь, за которой скрылся чиновник. И больше никто из них не проронил ни слова.

Цзюньцзе все меньше понимал, что происходит. Сначала он думал, что его раздели, чтобы не запачкать кровью цзинфу, но после того как слуга начал свои измерения, все происходящее окончательно утратило логику. Вряд ли его измеряли, чтобы сколотить потом гроб.

За все это время чиновник, еще до того как отвести в комнату, задал лишь один вопрос: есть ли у него жена или невеста.

— Нет. Я знаю, что отец с кем-то договаривался, но из-за приезда высокочтимого владыка переговоры пришлось отложить.

На самом деле переговоры даже не начинались. Дочери из таких же бедных семей не устраивали отца и матушку, а родителей невест побогаче не устраивала уже семья Хуан.

Именно поэтому отец решил, что пусть сначала сын сдаст первую ступень кэцзюй, тогда и спутницу искать будет проще. Но об этом Цзюньцзе никому сообщать не собирался.

— Очень хорошо, — кивнул чиновник.

Хотя с точки зрения всех сплетниц Чунцина ничего хорошего в этом не было.

— Идем, я отведу тебя к Владыке. Он ждет, — чиновник вернулся как раз в тот момент, когда слуга закончил поправлять Цзюньцзе прическу.

В этот раз по пути к помосту он вспоминал не Ли Бо, а ритуал обращения к императору.

Нужно было девять раз совершить поклон, трижды стать на колени и коснуться лбом пола тоже три раза.

«Девять и три раза по три, — шептал сам себе Цзюньцзе. — Девять. Три. Три».

Как ни странно, забыть о страхе этот ритуал помогал гораздо лучше Ли Бо.

Цзюньцзе все сделал правильно. Он поклонился ровно девять раз, трижды опустился на колени и коснулся лбом пола. И замер в почтительном молчании, уставившись на край, расшитого золотом чаофу. Откуда-то там успело появиться небольшое грязное пятнышко. Вот таким пятнышком себя Цзюньцзе сейчас ощущал.

Еще вчера — а словно в прошлой жизни — Цзао Лу весело щебетала, что готова отдать все, лишь бы краешком глаза взглянуть на императора. Цзюньцзе был готов отдать все, лишь бы оказаться от него подальше.

— Встань, дай посмотреть на тебя, юноша в женской одежде.

Если бы в это мгновение земля разверзлась и Цзюньцзе провалился бы в Диюй, он был бы счастлив.

Но помост даже не покачнулся. Зато покачнулся сам Цзюньцзе, поднимаясь на ноги. Кто-то тут же его поддержал, кажется, тот же самый чиновник, но он не замечал ничего кроме седых кустистых бровей императора, низко нависших век и взгляда. Этот взгляд словно осенняя муха ползала по лицу и телу Цзюньцзе, ощупывая, изучая каждый цунь открытой кожи. Наверное, если бы к щекам или шее поднесли бумагу, та бы тут же вспыхнула и сгорела от стыда. Жаль, что Цзюньцзе сгореть не мог.

После мучительно долгих фэней этого осмотра, император наконец отвернулся.

К нему тут же подскочил один из чиновников, не тот, что привел сюда Цзюньцзе и почтительно склонился, подставляя ухо.

Император что-то прошептал, и чиновник убежал быстрее, чем напуганный собаками заяц.

— В какой же семье распустился столь прекрасный цветок? — император вновь уставился на Цзюньцзе.

— В… в семье Хуан, чиновника девятого ранга, вы… высокородный повелитель, — даже не прошептал, прошелестел Цзюньцзе.

Он боялся не за себя. Боялся за отца, которого могли лишить всего и бросить в тюрьму. Боялся за матушку, которая, он знал, этого бы не перенесла. За старую Мэ-Мэ, Фу Бяо, болтливую Цзао Лу, за каждого из слуг. Даже за У Лэя, о дружбе с которым могли донести императору.

Именно этот страх льдом сковал его губы, мешая говорить.

Но императору это, кажется, только нравилось, потому что он облизнулся словно старый кот, укравший хозяйские сливки.

— Девятого ранга? Хорошо, это хорошо.

Цзюньцзе не успел узнать, что же хорошего в низком ранге его отца, потому что в этот момент вернулся чиновник с ящиком из сандалового дерева в руках.

— За то, что ты усладил наш взгляд своей красотой и хорошим воспитанием, дарим тебе эти безделицы.

Чиновник тут же открыл ящик. Цзюньцзе несколько раз моргнул. Безделицами оказались расписанный вручную шелковый веер и кольцо, стоившее больше, чем все поместье семьи Хуан. Возможно, даже со слугами.

— Нижайше благодарю вас, высокочтимый повелитель, да продлятся ваши дни.

Цзюньцзе вновь опустился на колени, но император больше на него не смотрел. Стражники помогли ему подняться и проводили до угла, где словно мраморные статуи замерли матушка и отец. И в этот раз шепот за спиной Цзюньцзе был полон зависти.

Домой они возвращались в полном молчании. Матушка пару раз пыталась что-то сказать или спросить, но отец поднимал руку, и она тут же покорно замолкала. От волнения она выдернула несколько шпилек из прически, и теперь густые темные пряди волос струились ее спине. В другой день отец непременно высказался бы, что негоже жене чиновника ходить неприбранной, но сейчас он только открывал и закрывал крышку сандалового ящика, будто ждал, что вместо веера и кольца там окажется что-то иное. Цзюньцзе понимал, что страх и дурные предчувствия терзали не только его, но от этой мысли легче не становилось. Он мало что знал о столице и о жизни при дворе, но одно он знал точно — такое внимание императора и такие подарки не к добру. Солнце прекрасно на небосводе, но вблизи сожжет дотла, и не заметит.

Слуги бросились к ним с расспросами, едва все трое ступили на порог дома. Но и матушка, и отец от них отмахнулись, приказав не задавать вопросов. Особенно молодому господину. Губы няни Мэ-Мэ дрогнули от обиды, но ей хватило одного взгляда, чтобы понять — с ее маленьким господином Цзе-Цзе произошло что-то плохое, и она гораздо строже, чем господа приказала прикусить языки и вести себя достойно. Ее слуги послушались гораздо быстрее. Они знали, старая Сяо Мэнь могла быть очень злой и мстительной, если речь заходила о молодом господине. Весь дом ходил вокруг его комнаты на цыпочках и старался даже не дышать в сторону двери.

Лишь старая Мэ-Мэ перед сном прокралась к Цзюньцзе, чтобы принести ему травяного чая и его любимые яблоки в карамели.

«Это все ты виновата, — хотелось крикнуть ему. — Ты навела порчу, когда говорила про богиню Чанъюэ».

От одного воспоминания о тяжелом, ощупывающем взгляде императора к горлу подступала тошнота, от которой никакие яблоки бы не помогли. Но вместо крика Цзюньцзе лишь коротко кивнул, что расстроило няню гораздо больше, чем если бы он начал кричать и топать ногами. Она шмыгнула носом, потянулась, чтобы погладить его по голове, но вместо этого отерла ладонь о подол бяньфу¹⁷ и ушла, так и не сказав ни слова.

Цзюньцзе стянул с себя ненавистное цзифу, выдернул из волос все шпильки и заколки, скинул сапоги и упал на постель.

Все, на что он мог надеяться — император уже забыл о его существовании. Но верилось в это почему-то слабо. Слишком уж оценивающим был его взгляд. Слишком уж дорогими подарки. Вряд ли император был таким добрым, чтобы дарить драгоценные кольца и ничего не требовать взамен. Цзюньцзе был неискушен в постельных утехах, но слухи о сладострастии императора доходили и до него. И о том, что он предпочитает сплетать рукава своего хаофу не с женщинами, а с мужчинами.

Что именно это означает Цзюньцзе представлял слабо и не хотел представлять — особенно с императором.

Его крючковатый нос и заострявшая в бороде капуста до сих пор заставляли передергиватья от отвращения.

Цзюньцзе моргнул и потер кулаками глаза, словно пытался избавиться от этой картинки. Не помогло. Он уже думал, что так и не заснет этой ночью, но на удивление легко погрузился в сон, стоило только покрепче сомкнуть веки.

Во сне ему почему-то привиделся дерзкий юноша с тонким станом из рассказа У Лэя. Цзюньцзе изо всех сил пытался рассмотреть его лицо, будто от этого зависела его жизнь, но юноша то отворачивался, то прятался за широким рукавом зеленого чанъи¹⁸, расшитого бабочками. Цзюньцзе хотел спросить, зачем он тоже надел женскую одежду, но даже во сне этот вопрос казался слишком грубым. Он так и не смог разглядеть лица, лишь глаза, похожие мерцанием на обсидиан, и две родинки.

От того и проснулся утром в тоске — то ли по несбыточному, то ли по прежней жизни. Тоска стала еще глубже, как только Цзюньцзе узнал, что отца вызвали во дворец наместника. Ничего хорошего от этого приглашения ждать не приходилось.

Матушка вновь сидела на скамейке в саду, поджидая отца. И вновь она отказывалась от еды и питья. Только в этот раз она не разматывала нитки, а безжалостно обрывала лепестки со своих любимых роз.

Смотреть на это было невыносимо. Цзюньцзе вышел за ворота и уселся под любимой софорой. Несмотря на весну, с дерева то и дело слетали желтые с коричневой каймой листья, словно софора тоже чувствовала неладное, словно у нее больше не осталось сил ни на радость, ни на жизнь.

Цзюньцзе так увлекся рассматриванием одного из опавших листьев, что не сразу заметил старого Фу Бяо. Тот неловко топтался рядом, не решаясь заговорить.

Лишь когда Цзюньцзе все же поднял голову и перевел на него взгляд, он низко поклонился и кашлянул.

— Не принес вам счастье тот наряд, молодой господин?

— Не знаю, А-Бяо. Пока не знаю. Но думаю, что не принес.

— Простите меня, молодой господин. Я же от чистого сердца. Я же не хотел.. я…

Старик начал заикаться. На глазах у него выступили слезы.

«Быть может, дело в цзифу. Быть может, Фань Цзинь прокляла его и подсунула сначала семье Чжао, а потом им».

Он же не знал, откуда у отца оказались эти цзифу.

— Я ей заплатил. Дочери сестры. Заплатил я, сохранял, чтобы жену вылеч.. а она.. она уме.. мерла.. , — Фу Бяо начал заикаться. Он стоял, покачиваясь, и из глаз его текли слезы. — А потом пошел к господину Хуану, и отдал ему… от… дал все. Молодой господин так похож на моего сына. По… хож так.

Фу Бяо покачнулся, и Цзюньцзе едва успел его подхватить.

«Так вот откуда у отца цзифу, а он ведь и словом не обмолвился».

— Ты не виноват, А-Бяо, — твердо сказал он. — Ты очень благородно поступил. И я очень благодарен тебе.

Старик слабо улыбнулся, а затем провел ладонью по щеке Цзюньцзе, словно перед ним в самом деле стоял его покойный сын.

Он хотел еще что-то добавить, хотел еще что-то сказать, но не успел.

По дороге к их дому бежала растрепанная наложница отца в разорванном, измазанном грязью чаофу.

— Мой сыыыыын, —- выла она на бегу. — Мой сын умеееер! Сыыыыночек!

Так Цзюньцзе узнал, что больше у него нет брата. Наложница пробежала мимо них с Фу Бяо, заливаясь слезами, захлебываясь собственным криком. Скорее всего, она их даже не заметила.

А вслед за ней на коне проскакал отец.

Цзюньцзе успел рассмотреть его посеревшее, перекошенное лицо, и на один фэнь эгоистично пожелал, чтобы дело было в его брате, что это его смерть так расстроила отца, но в саду сразу понял — это не так.

Его матушка и наложница — «как же ее зовут» запоздало подумал Цзюньцзе — обе ползали на коленях по лепесткам роз и отчаянно выли. От этого страшного зрелища в глазах потемнело, он сделал шаг назад и наткнулся на отца.

Его лицо не просто посерело, оно почернело от горя.

— Цзе-эр, наш высокородный повелитель требует, чтобы ты не позже, чем через месяц прибыл в Цзыцзиньчэн¹⁹.

— Я… я не понимаю зачем?

Цзюньцзе действительно не понял, для чего император потребовал, чтобы он отправился в Бэйпин.

— Да игрушкой своей он хочет тебя сделать, — выкрикнул наложница отца. — Такой же, как я!

— Замолчи, замолчи, глупая женщина, — застонала матушка.

Но наложницу было не остановить. В красочных подробностях она рассказала, что именно император сделает со своим будущим наложником, куда именно и сколько раз засунет свой нефритовый жезл, и что, скорее всего, потом выгонит как собаку, когда наиграется.

«Или в бордель отдаст», — напоследок добавила она.

Цзюньзце понял, что его сейчас вырвет. Он прижал ладони ко рту, пытаясь сдержаться. Он хотел, чтобы эта женщина наконец замолчала.

Но не отец и не матушка заставили ее проглотить слова. Старый Фу Бяо изо всех сил хлестнул ее по щеке.

— Придите в себя, госпожа, — сказал он. — Молодой господин не виноват, что вы не уследили за своим ребенком.

И только тогда наложница перестала кричать, а заскулила тихо и жалобно.

Но Цзюньцзе не смог отыскать жалости к ней в своем сердце. Только к брату, которого он так и не увидел.

— Сегодня я потерял двух сыновей, — сказал отец. — Двух сыновей.

И зарыдал. В первый раз на памяти Цзюньцзе матушка не бросилась его утешать. Вместо этого она с трудом поднялась с земли и тоже в первый раз поклонилась Фу Бяо.

Потом пригладила растрепанные волосы, стряхнула с пао²⁰ лепестки и выпрямилась во весь свой маленький рост.

— Мой сын жив, господин Хуан. И я не позволю вам хоронить его раньше времени. Пойдем, Цзе-эр, нам надо приготовить тебя к дальней дороге.

Стражники императора приехали на следующий день. В доме остановилось только двое, остальные то появлялись, то исчезали, но по следам копыта у дома можно было понять, что в Чунцине остался целый отряд.

— Они боятся, что я сбегу? — как-то спросил Цзюньцзе у У Лэя.

Они сидели возле софоры и ели орехи из большого кулька, пока один из стражников делал вид, что он совершенно случайно решил прогуляться по улице. Выглядело это одновременно глупо и пугающе.

— Боятся, что ты сбежишь. Боятся, что тебя убьют. Боятся, что я украду твою невинность.

Цзюньцзе чуть орехом не подавился. Но У Лэй выглядел предельно серьезным. Он вообще ни разу не улыбнулся с момента, как узнал новости.

— Я могу, если что, — У Лэй перешел на сычуаньский диалект, которого стражники не понимали.

— Что, украсть мою невинность? — фыркнул Цзюньцзе и кинул скорлупой в сторону стражника, который уж слишком откровенно на них пялился. Тот немедленно отвернулся, но далеко не ушел. Все равно стоял на улице и пытался разобрать, что же там под деревом бормочут.

— И это тоже, — кивнул У Лэй. — Но я предлагал помощь с побегом. У меня есть один знакомый, должен мне кое-что…

Цзюньцзе вскинул руку, призывая его замолчать.

— Тебе не жаль твоих братьев? — очень тихо спросил он.

У Лэй прикусил губу и действительно замолчал.

Цзюньцзе думал о побеге. Действительно думал. Не только У Лэй предлагал ему помощь. Но чиновник, тот самый, что провожал его к императору, быстро дал понять, что если он только шаг из Чунцина сделает, пострадает не только семья Хуан.

«Все ваши друзья, молодой господин. И все ваши враги. Вы уверены, что это того стоит? Уверяю, вам будет хорошо в Цзыцзиньчэне. Великий повелитель добр, и не обижает тех, кто преданно служит ему», — по губам у него змеилась улыбка.

Цзюньцзе в этот момент с силой сжал, а затем медленно разжал кулаки. Никого в своей жизни он так сильно не хотел ударить.

Но он понимал — это ничего не изменит.

А после того как наместник вновь вызвал отца во дворец и пообещал ему повышение ранга и новый дом, тот тоже перестал печалиться. Наоборот, выпятил грудь колесом и начал всем хвастаться, что сын его поедет в столицу, служить императору. Как именно служить, он вряд ли уточнял. Цзюньцзе порой очень хотелось предложить ему поменяться местами, раз отец считает это такой великой честью. Но он сдерживался.

Лишь один раз, когда отец совсем разошелся и начал при матушке рассуждать как возьмет новую наложницу, а лучше двух, теперь то у него ранг и деньги позволят, Цзюньцзе процедил: «даже не думайте, господин».

Отец вскочил, начал что-то кричать про сыновнюю непочтительность, но Цзюньцзе пропустил его крики мимо ушей. Этому человеку он свой сыновний долг вернул сполна.

— Господин отец, если я узнаю, что вы взяли новых наложниц или каким-то иным образом унизили мою госпожу матушку, я сделаю все, чтобы вас не просто в ранге понизили, а выгнали из чиновника как паршивую собаку. Надеюсь, мы с вами поняли друг друга, — Цзюньцзе встал и низко поклонился.

Отец явно хотел возразить, даже рот открыл, но потом лишь рукой махнул.

А матушка заплакала. Она часто плакала в последнее время.

Цзюньцзе думал, что она настоит на том, чтобы прогнать старую наложницу, но матушка на его вопрос лишь головой покачала.

— Я привыкла к этой женщине. Да и она мать твоих сестер, не забывай об этом. Старшую пора отдавать замуж, с этим будет тяжело.

Она не стала говорить, почему тяжело. Но Цзао Лу уже всем рассказала, что произошло. Наверное, даже до Чэнду долетело.

Из-за очередной ссоры с отцом, который отказывался помогать старшим дочерям и хотел продать их в служанки, наложница напилась вина и забыла сына на улице. Ночи в Чунцине все еще были слишком прохладными, а ребенок слишком маленьким. Он тяжело заболел и так не оправился.

— Она уже достаточно наказана, Цзе-эр. Я положу тебе в дорогу канистелей²¹, как раз почти созрели. Только съешь быстро, а то испортятся. Что еще я могу сделать для тебя?

Матушка все время теперь задавала этот вопрос. Что я могу тебе приготовить? Что я могу тебе вышить? Что я могу?

Но все о чем Цзюньцзе ее просил — это позаботиться о няне Мэ-Мэ и старом Фу Бяо.

«Прошу тебя, не выгоняй их и не отсылай в деревню».

Матушка кивала в ответ: «обещаю, сынок, я позабочусь о них за тебя».

От этих слов на сердце Цзюньцзе теплело.

Он видел, как постоянно плачет его бедная Мэ-Мэ, как еще больше поседел и осунулся Фу Бяо. Цзюньцзе много раз пытался убедить его, что ни в чем не винит, но это было бесполезно. Старик винил себя сам.

Софора окончательно засохла перед отъездом Цзюньцзе. Отец приказал срубить дерево, и даже матушка не стала возражать — упавшая сухая ветка чуть не убила одного из стражников.

Фу Бяо стоял в стороне, наблюдая за этим, и вздрагивал от каждого удара топора по стволу. Сам Цзюньцзе быстро ушел в дом. Слишком острым, слишком болезненным было ощущение, что рубят не софору, а все его детские воспоминания, всю его прошлую жизнь.

На ум невольно пришли строки:

«Черный ворон,
и старое дерево с сухими плетьми.
Мост
вознес над потоком горбатое тело
Конь усталый.
И западный ветер на древнем пути
И светило на запад готово сойти».²²

Видеть это было невыносимо. Последнее, что запомнил Цзюньцзе об этом дне — летящие по ветру сухие листья и вздрагивающие плечи Фу Бяо.

Если бы он мог предвидеть будущее, то остался бы со стариком или постарался бы его увести. Но в тот момент Цзюньцзе думал, что у них остается время попрощаться.

Но софора — словно решила напоследок отомстить — забрала вместе с собой старого садовника.

Наутро после того как дерево срубили, Фу Бяо не проснулся.

Уже по дороге в Бэйпин болтливая Цзао Лу поделилась сплетнями, что Фу Бяо не от старости или болезней скончался.

«Повариха сказала, он вечером заваривал какую-то траву, и листья софоры туда кидал. Он же все знал о растениях, знал, что надо выпить, если хочешь… ну…» , — она провела ладонью по горлу.

Стражник, который сидел рядом с ними в повозке, попросил ее замолчать. Наверное, заметил как побледнел Цзюньцзе. А он в этот момент жалел, что из всех слуг выбрал Цзао Лу.

Он бы с большей радостью забрал с собой в Бэйпин няню Мэ-Мэ, и та очень об этом просила. Но вряд ли бы она перенесла дальнюю дорогу, не то что жизнь во дворце. Остальные слуги тоже были либо стары, либо с мужьями, женами, детьми. Одна Цзао Лу с полунамека тут же собрала нехитрый скарб и была готова чуть ли не рысью бежать до столицы. Цзюньцзе подозревал, что не ради него, а ради подмигнувшего стражника. Но особого выбора не оставалось, хотя У Лэй предлагал отправить с ним кого угодно из слуг дома У. В Чунцине эта идея казалась еще хуже, чем пусть болтливая, но все же знакомая Цзао Лу.

К сожалению, Цзюньцзе недооценил длину ее языка. Она могла говорить целый день напролет о чем и о ком угодно, и не замолкала, даже набив едой рот. Возможно, она и во сне говорила, но Цзюньцзе настоял, чтобы им брали раздельные комнаты. Точнее, он не настаивал, всего лишь попросил.

Стражник, у которого хранились все деньги, выделенные на путешествие, покосился в сторону Цзао Лу — та как раз собрала вокруг себя местных тетушек и учила их готовить правильный доубаньцзян²³ — и тут же потребовал еще комнату.

Быть может, именно из-за непрерывной болтовни Цзюньцзе почти не запомнил дорогу. Вся она слилась для него в бесконечные поля, неудобные постели, невкусную еду, а еще выматывающую тряску в повозке. Стражники порой разрешали ему проехать несколько ли на коне, и это было настоящим отдыхом.

Он был согласен весь путь проделать верхом, это вышло бы быстрее и дешевле, но требовалось соблюдать определенный ритуал. Кроме того, помимо Цзяо Лу, матушка нагрузила повозку какой-то одеждой, сушеными фруктами, посудой, сувенирами и амулетами. Старший из стражников пытался ей сказать, что в столице все это Цзюньцзе не потребуется, но проще было остановить смерч, чем матушку Хуан.

Он до сих пор помнил ее нахмуренные брови и поджатые губы, когда она доказывала, что вышитая ее руками подушка просто необходима Цзе-эру.

И как она, няня Мэ-Мэ и младшая из сестер бежали, спотыкаясь, за повозкой, пока отец не догнал их и не обнял матушку за плечи.

«Пиши нам, сыноооок».

Дочь наложницы, которая переехала к ним, чтобы помогать матушке, тоже крикнула: «Пиши, старший брат».

Цзюньцзе сомневался, что эту девочку научили читать, и все равно писал отцу, матушке и ей с каждой остановки. А еще обязательно У Лэю. Хотя писать было особо не о чем. Но свои обещания Цзюньцзе старался выполнять.

Бэйпин встретил его жарой, запахом нечистот, яркими вывесками и толпой мальчишек, бегущих за повозкой.

«Госпожа, госпожа, дайте монетку!»

Стражники пытались их отогнать, но те отбегали ненадолго, а потом снова возвращались, распевая дурацкую песенку:

«Дай монетку, госпожа,
У нас нету ни шиша.
Дай на рис и на морковь,
А не то получишь в бровь»

Цзюньцзе морщился от этих слов и поплотнее задергивал вуаль на шляпе, чтобы мальчишки не рассмотрели — в повозке вовсе не госпожа. Он даже думать не хотел, какую песенку они сочинят тогда. Цзао Лу бранилась и требовала у стражника, ехавшего с ними, обуздать этих стервецов.

«У вас в столице все такие наглые? У них, что, матерей нет? Ух, я бы всыпала им по первое число. Останови повозку, я им покажу!»

Но стражник только вяло отмахивался от ее слов, предлагая не обращать внимания.

Людей на улицах было гораздо больше, чем в Чунцине. Чиновники в дорогих чанпао куда-то торопились по своим важным делам, студенты чинно прогуливались, обсуждая главы из Конфуция, торговцы и торговки зазывали себе в лавки, уличные музыканты звенели на эрхах²⁴, порой прямо посередине улицы отплясывали босоногие девушки, и тогда стражники грозно на них кричали, а те с визгами отпрыгивали в стороны.

И поверх всего этого шума неслось назойливое:

«Дай монетку на батат,
Животы у нас урчат.
Дай монетку много раз,
А иначе выбьем глаз».

И когда перед повозкой медленно распахнулись ворота Цзыцзиньчэна, все в повозке, включая стражников и Цзао Лу, вознесли хвалу всем богам. Им пришлось ждать, пока них доложат, и за это время парочка мальчишек чуть было не залезли на крышу, а еще трое успели подергать коней за гривы и хосты.

К счастью, за воротами их встретила благословенная тишина и прохлада.

А еще чиновник в гуанжине²⁵, украшенном золотом и нефритом. Он поджал губы, стоило Цзюньцзе выбраться из подводки.

— Я так понимаю, это тот самый цветок камелии²⁶ из Сычуаня? Мы ждали вас раньше. Сейчас высокочтимый владыка в отъезде. Оставьте все здесь, я провожу вас в вашу комнату.

Старший из стражников попытался оправдаться, но чиновник от него лишь отмахнулся.

— Идем, камелия.

Быть камелией Цзюньцзе совершенно не нравилось, но он понял — спорить с этим человеком сейчас бессмысленно. Цзао Лу покорно засеменила за ними вслед. На удивление, она даже слова не попыталась вставить.

— А это еще кто? Твоя служанка, что ли? Не надо было ее тащить, тут и так полный дворец лишних ртов. Ладно, пусть пока остается, только не болтает попусту.

Цзюньцзе тут же посмотрел на Цзао Лу и сделал страшные глаза. Та мелко закивала.

«Я могила, я могила, господин».

Но что-то Цзюньцзе подсказывало — долго эта могила тихой не продержится. И он оказался прав.

Им отвели две маленькие, скудно обставленные комнаты, в одном из крыльев дворца. При всем желании Цзюньцзе не смог бы сказать, где они находятся и как отсюда выбраться хотя бы в сад. От бесконечного переплетения коридоров и лестниц кружилась голова, и лишний раз выходить за порог совершенно не хотелось.

Но Цзао Лу это не смущало. В первый день никто ничего не стал объяснять. Цзюньцзе просто отвели в комнаты и забыли. Ему не принесли его вещи, их обоих не покормили, словно их не существовало. Этого Цзао Лу стерпеть не смогла. Особенно отсутствие еды.

«Это вы, благородные, можете три дня на одной каше жить. А я так быстро ноги протяну».

И она начала действовать. Цзюньцзе понятия не имел с кем и о чем она говорила, но очень быстро им доставили его вещи, а затем и принесли два подноса с едой. При одном взгляде на суп, в котором плавали жирные куски мяса, в животе у Цзюньцзе что-то предательски сжалось, а к горлу подступила тошнота. Он отвернулся от миски, и Цзао Лу тут же это заметила.

— А ну, ешьте, молодой господин. Я старой Сяо Мэнь обещала, что присмотрю за вами. Если с вами что случится, она же к своей чжу в деревне пойдет. Та меня и проклянет. И я себя прокляну. Давайте, по ложечке, по ложечке.

Пока она заботливо кормила Цзюньцзе, она не забывала обрушивать на его голову какую-то невероятную смесь из сплетен, имен, новостей. Из всей этой болтовни он понял только одно — император заболел, но всем говорят, что он в отъезде. А еще что нужно бояться летнего света. Это было совсем уж странно, но переспрашивать Цзюньцзе не стал.

Он все еще пытался удержать внутри себя суп и одновременно забыть ту ерунду, что наговорила Цзао Лу.

К счастью, она довольно быстро убежала к новым подружкам — таким же служанкам, как она.

Еще пару дней ничего не происходило. Цзюньцзе читал привезенные с собой книги, писал письма, составлял по памяти карту Чунцина. Несколько раз отважился прогуляться по саду в сопровождении Цзао Лу. Та быстро разведала дорогу. Во время этих прогулок он никак не мог отделаться от ощущения, что за ним пристально наблюдают. Вероятно, это должно было пугать, но Цзюньцзе находился во дворце императрицы. Он не сомневался, что здесь все за всеми наблюдают, поэтому просто держал спину ровнее и старался поменьше улыбаться.

— Это чтобы тебя за дурачка не приняли? — бесцеремонно спросила Цзао Лу после того как пересказала очередную сальную шутку и заметила, что Цзюньцзе изо всех сил старается не смеяться.

Во дворце она быстро позабыла о вежливости и отбросила формальный тон. Понимала, что Цзюньцзе ее не накажет, а остальные просто не заметят дерзости.

— И поэтому тоже.

Ему не хотелось ни с кем делиться эмоциями. Ни с посторонними наблюдателями, ни с Цзао Лу.

— Цзюньцзе-лан²⁷, — тот самый чиновник, который ожидал его у ворот, без стука вошел в комнату. — Сегодня вечером высокочтимый повелитель ожидает вас на ужине. Я пришлю вам слуг и одежду. Будьте готовы к началу часа Свиньи.

Цзюньцзе тут же вскочил и низко поклонился.

— Простите мое невежество и невоспитанность, досточтимый господин. Я не ожидал вашего посещения, поэтому встречаю вас в неподобающем виде. Обещаю, такое больше не повторится. Как я могу к вам обращаться, господин?

Чиновник смерил его взглядом с головы до пят, а затем поднял руки и потряс ими в воздухе.

— Наконец-то притащили хоть кого-то, кого не собаки под забором воспитали.

Можете называть меня Сун-лаоши, молодой господин. Ваша одежда и слуги незамедлительно будут здесь.

В белом, расшитом серебряными звездами, чаофу Цзюньцзе действительно чувствовал себя цветком. Камелией, которую выдернули из родной земли, и поставили на стол для украшения и которая обречена скоро завянуть. Он сидел не рядом с императором, но достаточно близко, чтобы замечать все недобрые взгляды и застрявшие куски мяса в седеющей бороде. Есть не хотелось, но блюда все несли и несли, и Цзюньцзе понимал, что если не попробует хоть кусочек, кого-нибудь страшно обидит, поэтому изо всех делал вид, что тщательно пережевывает, и аккуратно сплевывал пережеванное в серебряную мисочку, которую стянул со стола. Ничего кроме серебра, золота, фарфора и слоновой кости тут, видимо, не признавали. Император ел шумно и грязно, залезал пальцами в еду, отшвыривал то, что ему не понравилось, и постоянно скользил взглядом по Цзюньцзе, словно тот был десертом и именно его в конце ужина собирались съесть. Каждый раз он вежливо улыбался и кланялся, хотя на самом деле хотел вскочить из-за стола и убежать. Желательно в Чунцин, а, может, еще дальше, на самый край земли.

Ближе к концу вечера среди гостей началось легкое волнение.

«Летний свет… это летний свет…неужели…»

Заслышав уже знакомые слова, Цзюньцзе невольно вскинул голову. И замер.

Посреди зала стоял юноша, которого словно сама Небесная ткачиха соткала из лунного света и темной ночи.

Длинные темные волосы струились по белоснежному шелку полупрозрачного одеяния, тонкую талию, казалось, можно обхватить двумя ладонями, а на широких плечах хотелось устроить голову. Со своего места Цзюньцзе не мог рассмотреть его лица, только прямую как палка спину.

Почему-то сразу вспомнился сон, где он пытался точно так же рассмотреть лицо юноши, и у него никак не получалось.

«Посмотри на меня, посмотри», — мысленно взмолился Цзюньцзе.

И тут заплакала флейта. Ее плач подхватил гуцинь.

Юноша взмахнул руками, словно творил волшебство, а затем легко оторвался от земли и закружился в танце.

Он двигался так, будто в его теле не было ни одной косточки, не танцевал, а летал, и золотые браслеты на его запястьях и щиколотках звенели в такт музыке. Цзюньцзе выронил палочки из слоновой кости и, кажется, рот приоткрыл. Наверное, он выглядел нелепо сейчас, но его это мало волновало. Он пил этот танец, пил будто обезумевший от жажды из лесного родника, пил и не мог напиться. Сердце рвалось из груди — под ноги юноше, душа птицей билась в горле. Цзюньцзе никогда такого не чувствовал, и на один фэнь у него проскользнула мысль: «Неужели это любовь? Нежели она вот такая?», но он тут же об этом забыл, растворившись во взмахе руки с золотым браслетом.

Музыка затихла так же внезапно, как зазвучала. Юноша замер, потом низко поклонился императору, поднял голову. И в этот момент Цзюньцзе как плеткой хлестнул взгляд — черных, мерцающих обсидианом глаз. Под правым было две родинки.

Цзюньцзе едва не вскочил и не бросился за ним, но девушка, которая сидела рядом, успела накрыть его руку ладонью.

— Будь осторожен с ним, — прошептала она, — это летний свет. Не будешь осторожен, проснешься как-нибудь в колодце в саду. Он так уже делал.

— Летний свет? — с недоумением переспросил Цзюньцзе.

— Ся Чжигуан. Это его имя. Совсем ему не подходит. Ядовитая змея было бы лучше.

Цзюньцзе мог бы с ней поспорить. Он словно камелия тянулся к свету. К свету, который погас так же внезапно как засиял.

Впервые за все время Цзюньцзе не жалел, что оказался в императорском дворце. Он наконец понял — зачем.

Если кто-то кроме этой девушки и заметил странное поведение Цзюньцзе, никто ничего не сказал. Да и не только его заворожил танец Ся Чжигуана. Даже император замер и долго сидел с мечтательной улыбкой на лице. А затем махнул рукой, заканчивая ужин.

— Наш великий повелитель любит это отребье, — пробормотала деаушка, быстро засовывая закуски со стола в широкие рукава чанъи. — Не могу понять причины. Ни умом, ни красотой не блещет. Так еще и бунтовщик.

— Пэй-гунян, если бы ты поменьше болтала и поменьше ела, высокочтимый повелитель и тебя бы любил, — Сун-лаоши бесшумно возник за их спинами. — Выложи спрятанное, на тебя и так наряды не налезают.

Пэй-гунян ойкнула и тут же начала выкладывать еду обратно на стол. Пользуясь случаем Цзюньцзе припрятал парочку сладких лепешек. Есть он их не собирался, у него был другой план.

Он немного волновался, что после ужина его отправят к императору, но Сун-лаоши проводил его обратно в комнату. Повезло, сам Цзюньцзе в жизни бы не отыскал дорогу. По дороге пришлось выслушать очень много жалоб на плохое воспитание и недостойное поведение других наложников и наложниц. В нужных местах Цзюньцзе вежливо поддакивал или с показной искренностью сочувствовал тяжелой работе Сун-лаоши.

А тот в ответ восхищался его хорошими манерами.

Так что у дверей комнат расстались они практически друзьями.

— Какое ужасное место тебе отвели, — пока он головой. — Я подумаю, что с этим можно сделать.

Цзюньцзе не стал уточнять, что это именно он выбрал такие комнаты, только в очередной раз поклонился и пожелал Сун-лаоши спокойной ночи.

Час крысы уже перевалил за середину, но Цзюньцзе надеялся, что Цзао Лу еще не спит. Он не ошибся.

Она сидела на низкой скамеечке у двери, положив на колени руки, и что-то быстро и тихо шептала про себя.

— Как хорошо, что ты еще не спишь, — обрадовался Цзюньцзе.

— Как я могу спать, пока моего господина нет? Я молилась богам, чтобы все прошло благополучно. Чтобы вы понравились величайшему из сынов Небес.

«И он не отослал нас обратно, потому что мне-то здесь нравится».

Последнюю фразу Цзао Лу не сказала вслух, но все было написано на ее лице.

— Не знаю, понравился ли я. Высокочтимый повелитель почти и не смотрел в сторону такого недостойного как я. Зато…

Цзюньцзе сделал многозначительную паузу. И Цзао Лу от любопытства вскочила со скамейки.

— Зато что? Говори, не томи.

Она опять отбросила формальный тон, а Цзюньцзе опять сделал вид, что не заметил этого.

— Зато я принес тебе подарок со стола нашего великого повелителя, — и Цзюньцзе жестом фокусника достал из кармана лепешки.

— Мой господин — самый лучший! Всегда думает о своей бедной служанке, а то нас кормят тут хуже, чем собак в Чунцине.

Цзао Лу тут же выхватила одну из лепешек и засунула в рот почти половину.

— Какая ты быстрая. Я не просто так принес тебе подарок. Я хочу, чтобы ты мне помогла.

— Кофефно, гспдн. Фсе што гдно, — Цзао Лу торопливо прожевала лепешку и отерла ладонью рот. Но крошки теста все еще оставались на ее губах.

И почему-то это было так смешно, что Цзюньцзе не удержался и сдержанно хихикнул.

— Я хочу, чтобы ты узнала о Ся Чжигуане все, что сможешь.

Он наконец понял, что предупреждала она его не о летнем свете, а о человеке.

Цзао Лу как раз в этот момент откусила еще кусочек лепешки, гораздо меньше, но все равно подавилась и закашлялась.

— Держись от него подальше, господин, — прошептала она, когда отдышалась. — Всеми богами заклинаю, держись от него подальше. Тут говорят, что он хуже ядовитой змеи и такой же безжалостный.

— А-Лу, именно поэтому я и хочу узнать о нем побольше. Слышала же, что друзей надо держать близко, а врагов еще ближе. Или у тебя не получится. Точно, не получится, — Цзюньцзе наклонил голову и нахмурился, словно сомневался в способностях Цзао Лу.

— У меня?!

Она вновь задохнулась — в этот раз от возмущения.

— Я узнаю все. Даже то, что этот змей Ся сам про себя не знает.

Цзюньцзе улыбнулся и отдал ей вторую лепешку. Можно было обойтись и без них, но матушка часто повторяла, что сытые слуги работают быстрее и охотнее. Кроме того, немного вкусной еды еще никому не вредило.

Перед тем как заснуть Цзюньцзе вновь и вновь вспоминал взмах руки, длинные темные волосы, полет над каменным полом. И взгляд черных глаз, и две родинки.

Юноша с тонким станом опять пришел к нему в сны. И в этот раз Цзюньцзе сумел рассмотреть его лицо.

На следующий день весь день шел дождь. Гулять в саду было нельзя, Цзао Лу убежала — то ли по своим важным делам, то ли узнавать слухи и сплетни про Ся Чжигуана. Цзюньцзе ей даже немного завидовал. За слугами во дворце, особенно за слугами наложников и наложниц, следили гораздо меньше. Они могли ходить почти куда угодно, болтать между собой, а не проводить целые дни в одиночестве над книгами.

Возможно, Цзюньцзе тоже бы не запретили с кем-то общаться, но пока никто так и не удосужился познакомить его с правилами дворцового этикета.

«Их очень много. И о них всех нужно помнить и самое главное — соблюдать. Мало кто с этим справляется», — так вчера сказал Сун-лаоши.

Но ни одного правила так и не озвучил.

Еще день назад Цзюньцзе это не сильно беспокоило. В глубине души он немного надеялся, что император успел разочароваться в своем поступке и просто отошлет их с Цзао Лу обратно. Он до сих пор продолжал готовиться к кэцзюй, потому что думал — он не настолько красив и интересен, чтобы не просто попасть в гарем, но и задержаться там. Теперь же он боялся, что император тоже это поймет. И что Цзюньцзе больше никогда-никогда не увидит Ся Чжигуана.

Сердце от этой мысли защемило так, что он сел за стол, поупражняться в каллиграфии, и не задумываясь вывел стихотворение Ли Е.

«Устремляюсь вослед облакам,
Что уже не вернутся сюда.
Вместе с ними уплыть бы к тебе
И с тобою делить мне любовь.
Отчего ураган бытия
Нас обоих терзает всегда? -
То свирепствует в южных горах,
А то в северных буйствует вновь».²⁸

Ли Е могла бы понять его терзания. Ее тоже однажды вызвали ко двору, а затем отослали, потому что оказалась недостаточно юна и хороша собой.

Цзюньцзе ни разу не плакал с тех пор как покинул родной дом, но сейчас слезы невольно навернулись на глазах, и он сердито утер их рукавом. Слезы ему помочь не могли. Он сам не знал, что могло ему помочь. Цзюньцзе не надеялся, что Ся Чжигуан скажет ему хотя бы пару слов, да даже еще раз посмотрит в его сторону. Ему было достаточно знать, что он где-то поблизости. И быть может иногда видеть его танцы во время ужинов.

Он вновь склонился над бумагой, пытаясь сложить подходящую случаю ши. Но стихосложение никогда не было сильной его стороной, а сейчас слова совсем на ум не шли. Цзюньцзе начинал писать, зачеркивал, вновь начинал.

Обед ему принесла какая-то незнакомая служанка. Он хотел спросить ее про Цзао Лу, но та убежала, едва Цзюньцзе открыл рот. Пожав плечами, он быстро поел, совершенно не ощущая вкуса, и опять вернулся за стол. Вместо ши он начал рисовать тушью чей-то портрет. И только когда поставил две точки-родинки, понял, что нарисовал Ся Чжигуана. А еще что в комнате совсем стемнело.

Он так увлекся, что потерял счет времени.

Цзюньцзе поднялся и потянулся — от неудобной позы затекли ноги и разболелась спина. Он только собрался зажечь светильник, как в комнату вихрем влетела Цзао Лу.

— Господин, простите меня. Я была неправа. Я была очень неправа. А, Ли Дайю принесла тебе поесть. Это хорошо.

Цзао Лу вновь путала формальный и неформальный тон, путала тона в словах, от чего понять ее несвязную речь было очень сложно.

— Успокойся, А-Лу. Сядь, поешь. Я тебе оставил.

— Да не хочу я есть, — отмахнулась Цзао Лу.

Это было что-то неслыханное. Скорее, луна бы упала на землю, чем Цзао Лу отказалась бы от еды.

— Тогда просто успокойся и объясни. Я не понимаю ни слова.

Цзао Лу вдохнула, выдохнула; а затем вновь повторила, но в этот раз гораздо спокойнее:

— Господин. Я была неправа. Господин Ся — хороший человек. Он никого не топил в колодцах и он совсем не похож на змею. Это все госпожа Пэнь слухи распускает. Она раньше была любимой наложницей нашего высокочтимого повелителя, величайшего из сынов Неба, но потом он забыл к ней дорогу, вот она и злится.

Цзао Лу закатила глаза.

— Вы же видели господина Ся. Я бы тоже дорогу к этой змеище Пэнь забыла.

Цзюньцзе был согласен с ней как никогда.

— Это все, что ты узнала?

— По правде говоря, мало кто что знает. Наш великий повелитель привез его откуда-то из похода. Тут все говорят разное. То ли он из варваров, то ли сын мятежника. Но в гарем господин Ся совсем не хотел. Господин Сун намучился с ним, усмиряя. Ха! Но господина Ся разве усмиришь…

Цзао Лу неожиданно схватила Цзюньцзе за руку.

— Пойдемте, господин. Вам надо помыться.

— Но я же только вчера, А-Лу…

Цзюньцзе растерялся от такой резкой смены темы разговора. Он хотел узнать о Ся Чжигуане, пусть это будут слухи и сплетни, но лучше, чем ничего. Вместо этого Цзао Лу упрямо тянула его за собой.

— Вам очень надо помыться. Вы пахнете… и совсем не как розовый куст.

Уши Цзюньцзе запылали от стыда.

Он хотел было свернуть к купальне, куда его отвели вчера, перед ужином у императора, но Цзао Лу потянула его совсем в другую сторону.

— Я уже говорила, что господин Ся очень хороший. Его все слуги любят, он никогда не бранится и улыбается… как солнце улыбается. Только служанки этой змеищи Пэнь, как хотите ругайте, не могу называть госпожой, его ненавидят. Так какая змея, такие и змеята, вот что я вам скажу, господин.

Цзао Лу говорила и говорила, вываливая все собранные сплетни, не давая Цзюньцзе опомниться и спросить, куда она его ведет.

— Слышала, что это она нашей возлюбленной повелительнице яда в вино подсыпала, с той поры с постели она не встает. Давно уж никто не видел ее сиятельного лица. Змеища хотела-то сыночка родить, а какой сыночек, если наш великий повелитель ее десятой дорогой обходит. А все господин Ся…

Цзюньцзе больше не вслушивался в ее болтовню. Он неожиданно задумался, что в самом деле ни разу не видел императрицу, даже портрета ее не встречал. А ведь она была. Но совсем как смутная тень. Подними масляную лампу повыше и не заметишь. Неужели госпожа Пэнь действительно пыталась ее отравить. От этой мысли холодок пробежал по коже.

— Ну вот мы и пришли, господин.

Цзао Лу резко остановилась. Так резко, что Цзюньцзе чуть не упал.

— Слышите, вода шумит? Вам туда. Я вас здесь подожду, господин.

С этим словами она подтолкнула его в спину и скрылась в темноте.

В этой части сада Цзюньцзе еще не бывал. В тусклом свете луны с трудом можно было разглядеть тонкую, плохо утоптанную тропинку и разросшиеся кусты. Нежные трели соловьев сплетались с журчанием воды, одуряюще пахло глицинией и, казалось, только подними руки к небу и прямо в ладони посыпятся звезды.

Цзюньцзе запрокинул голову, вслепую сделал несколько шагов и чуть не упал.

С трудом он удержался на ногах, отвел от лица ветку и замер, вцепившись пальцами в листву. Лепестки глицини посылались на землю.

Со стены сада стекал небольшой искусственный водопад. И под его струями спиной к Цзюньцзе стоял юноша с длинными темными волосами. Вода скатывалась вдоль позвоночника, сбегала по стройным ногами, ласково оглаживала ягодицы.

Соловьиное пение не могло заглушить стук сердца в ушах. Глициния прорастала прямо в легких, мешая дышать.

Цзюньцзе попытался повернуться, найти обратную дорогу во дворец, но ноги его не слушались. Лунный свет растекался по обнаженной коже, и никак не получалось закрыть глаза.

Не получилось оторваться от широких плеч, запрокинутой головы.

Юноша мог бы не поворачиваться. Цзюньцзе узнал его по тонкой талии, по золотым браслетам на запястьях и щиколотках.

Но он обернулся. Длинные волосы шлепнули по груди.

— Что ты тут делаешь?

До этого момента Цзюньцзе думал, что никогда не услышит от Ся Чжигуана ни слова. Низкий, темный как ягоды годжи голос хотелось запечатать в шкатулку и хранить как самое редкое сокровище. Жаль, Цзюньцзе не владел такой магией.

— Я… я заблудился, господин, — он почти не соврал. — Уже ухожу.

— Какой я тебе господин, — Ся Чжигуан выбрался из под водопада и чуть не упал, поскользнувшись на траве.

Инстинкты Цзюньцзе в этот раз оказались куда быстрее его мыслей.

Он успел подхватить Ся Чжигуана, и теперь его ладони лежали на тонкой талии. Так, словно были созданы только для этого.

Черные глаза оказались совсем рядом.

— Я за тобой следил, — неожиданно сказал Ся Чжигуан. — Ты самый красивый из всех людей, что я встречал.

Цзюньцзе хотел засмеяться, хотел попросить говорить глупости, но и смех, и слова застряли в горле.

Две большие родинки под правым глазом Ся Чжигуана и одна маленькая, на переносице, были так близко. И так далеко.

«Кто же тебя туду целовал в прошлой жизни? — подумал Цзюньцзе. — Может быть я…»

Ся Чжигуан положил мокрые ладони ему на плечи, прижимаясь теснее.

Он и Цзюньцзе оказались почти одного роста. И это было удобно — смотреть друг другу в глаза, ловить дыхание друг друга.

— Я попросил твою служанку привести тебя. Но я не думал, что так поздно.

— Зачем? — Цзюньцзе все меньше понимал, что происходит. Одно он знал точно — выпускать Ся Чжигуана из объятий хотя бы на фэнь он не хотел ни за какие дуани.

— Высокочтимый правитель, — на этих словах рот Ся Чжигуана перекосился, — позовет тебя к себе завтра. Запомни, он любит сопротивление. Если ты будешь просто лежать, скорее всего, у него ничего не выйдет.

Влажные ладони с плеч соскользнули на спину, легли на ягодицы.

Невольно Цзюньцзе вспомнил капусту, застрявшую в бороде императора. Вспомнил все отвратительные слова, что кричала наложница. И к горлу подкатил горький ком

«Ся Чжигуан сопротивлялся», — это было яснее, чем день. Яснее, чем летний свет, которого никакой император не заслуживал.

— Поцелуй меня, — не попросил, а потребовал Цзюньцзе. — Я не хочу, чтобы…

Договаривать «я не хочу, чтобы это был отвратительный старик с капустой в бороде, будь от хоть трижды сыном неба» не пришлось.

Губы Ся Чжигуана накрыли рот Цзюньцзе, язык скользнул между разомкнувшихся зубов, исследуя, изучая, запоминая.

Соловьи выводили свои трели — все нежнее, все слаще. В зарослях глицинии тревожно шуршала Цзао Лу. Богиня Чанъюэ улыбалась со своего небесного трона, щедро одаривая лунным светом две слившиеся в поцелуе фигуры.

Время замерло, словно тоже немного влюбилось.

«Я не потеряю тебя, я не потеряю твой свет», — обещал сам себе Цзюньцзе. И сам себе верил и не верил одновременно.

Дорога, что вела мальчика из Чунцина в императорский дворец, закончилась.

Впереди ждала новая.

🦋🦋🦋

1 Чжан - древнекитайская мера длины. Около 3,33 метра.

2 Кэцзюй - государственные экзамены в Китае,,неотъемлемая часть системы конфуцианского образования, позволяющие соискателям получить статус чиновника

3 Праздник Дунчжи - праздник зимнего солнцестояния в Китае, один из важнейших в годовом цикле.

4 Фужэнь и нянцзы - очень вежливый и формальный суффикс при обращении к замужней женщине и жена, супруга соответственно.

5 Люйши и гуйши - форма китайской поэзии, характеризуется следованием жёстким правилам рифмовки, соблюдением заданной длины строки и чередования тонов.

6 Ниньлао - почтенный.

7 Чжаошан - повседневная одежда.

8 Ли - древнекитайская мера веса, примерно 50 м. Фэнь — древнекитайская единица времени, равна примерно 14 секундам.

9 Чжу - китайская ведьма.

10 論語·衛靈公》Конфуций. Беседы и Рассуждения. Глава 15. Вэйский Лин-гун. (перевод Переломова Л.С.)

11 Нянь - свирепый мифический зверь, которого принято во время праздника весны отгонять шумом фейерверков

12 Час крысы - 23.00 - 1.00, час свиньи - 21.00-23.00.

13 Богиня Чанъюэ - богиня луны в древнем Китае. Считалась идеалом женской красоты.

14 Хоу И - бог войны у древних китайцев, отважный стрелок из лука. Был мужем богини Чэнъюэ

15 Чаофу - парадный наряд императора

16 здесь в переводе А.А. Ахматовой

17 Бяньфу - повседневная одежда.

18 Чанъи - женская повседневная одежда, которую часто носили в том числе и наложницы.

19 Цзыцзиньчэн - пурпурный запретный город. Самый крупный дворцовый комплекс времен империи Мин и Цин.

20 Пао - женское повседневное платье

21 Канистель - фрукт, еще его называют яичным фруктом, потому что имеет необычный вкус, чем-то напоминающий заварной крем.

22 Ма Чжиюань в переводе И.С.Лисевича.

23 Доубаньцзян - острая бобовая паста, приготовленная из ферментированных бобов, перца Чили, соевых бобов, соли и муки. Душа сычуаньской кухни.

24 Эрха - двухструнный музыкальный инструмент.

25 Гуанжин - головной убор гражданского чиновника.

26 Камелия - символ Чунцина.

27 Лан - уважительное, но простое обращение, что-то типа молодой человек.

28 В переводе Басманова М.И.

🦋🦋🦋

 Наш Телеграм-канал

Визитка 🗝  Мибблы G-T 🗝  Визуал G-T 🗝  Миди G-T

Челлендж 🗝  Макси и иллюстрации 

🦋🦋🦋