Work Text:
Прежде чем заслужить священство, каждый молодой человек должен был, во-первых, обучиться всем таинствам, во-вторых, доказать своим поведением непорочность, честность, благочиние и еще семнадцать (в некоторых источниках — и Армитаж склонялся к последним — двадцать семь) необходимых духовному лицу качеств, а также пройти три важных испытания. И теперь, когда все испытания были позади, Хаксу-младшему показалось, что одно важное для его учителя все-таки упустили. Ему предстояло заехать домой, чтобы уладить мирские дела, а значит — снова повидаться с отцом. Все, казалось бы, давно отброшенные дурные чувства и греховные помыслы по очереди пробуждались в нем по дороге домой, по мере того, как пейзажи за окнами дилижанса становились все более знакомыми. Вот тут он тайком курил, вот тут прилеплял подорожник к следам от побоев, тут, кхм, целовался с сыном мельника, а потом снова прилеплял подорожник. Армитаж прекрасно знал, что единственное достойное человека его положения поведение — держать себя с родителем почтительно и сдержанно. Существовал мизерный шанс на то, что старый греховодник в ответ проявит человеческие чувства, и тогда на них следует откликнуться с теплотой. Которой в Хаксе-младшем, по правде сказать, особо не водилось. Но, скорее всего, отца будет страшно бесить сын-святоша, и он не преминет это показать. И чем смиреннее будет сын, тем больше будет отец глумиться. Некоторые собратья Армитажа верили, что кротость может смирить самую черствую душу, но он сам точно знал: вот из-за таких, как его отец, и появлялись в истории святые мученики и прочие покойные страстотерпцы. Стать мучеником настолько рано в своей карьере страшно не хотелось.
Но вся мысленная подготовка и настрой на смиренный лад пошли прахом, потому что у отца были гости. К нему явился какой-то древний старикан, столь злостного вида, что Армитаж бы не удивился, узнав, что его товар — невинные души да сиротские слезы. Отец был занят и заявил, что их с сыном дела и договоры нужно отложить на потом. Но гораздо хуже был воспитанник, примерно одного с Армитажем возраста, которого старик притащил с собой. В переговорах парень не участвовал и потому скучал, слонялся по усадьбе, срывался на охоту, возвращался грязный и потный, как конь, и такой же шумный, пьянствовал в деревенском кабаке и пугал прислугу. Это был верзила самого разбойничьего вида, в огромных сапогах и вечно наполовину расстегнутой рубахе — словно ему было жарко, да еще с длинным мечом на боку. Рубаха его не застегнулась, даже когда погода испортилась и зарядили дожди. Теперь он постоянно оказывался рядом. За ужином он молча буравил Армитажа пронзительным взглядом карих глаз, так что ему кусок в горло не лез, впрочем, он и так терял аппетит при отце. Если Армитаж шел в скудную домашнюю библиотеку — гость уже сидел, развалившись в одном из двух старых кресел, с книгой по разведению кроликов и даже не притворялся, что читает. Пытался пройтись по галерее — гость подпирал стену между парой портретов. Украдкой спускался на кухню, чтобы урвать кусок хлеба, — гость уже был там, хлебал из кувшина молоко, проливая на свою выдающуюся безволосую грудь. Армитаж вернулся в свои покои, начал умываться, но в итоге попросту вылил холодную воду себе на голову. В голове немного прояснилось. Он встал на колени на холодный пол и начал молиться об избавлении от искушения. Но вместо этого задумался, а какой грех все-таки хуже: то, что ему хочется быть таким же свободным и наглым, как этот тип, или то, что ему хочется быть вместе с этим типом? Душевный грех или плотский? В школе он считался послушником научного склада ума. Поэтому, чтобы ответить на поставленный вопрос, осталось сделать только одно — навестить незваного гостя и разрешить проблему на практике.
