Work Text:
Утром он лежал, счастливый и сонный, не в силах даже приоткрыть глаза.
Сон не отпускал его. Постель под ним смялась, и одна нога торчала из-под одеяла, прохладный воздух то и дело щипал его за пальцы. В соседней квартире кто-то разговаривал. Аомине слышал басистый смех за стеной и вяло, сквозь дремоту и лень думал о том, что вчера эти же голоса были тона на два выше, не меньше. Что-то у них там постоянно падало на пол, доносились споры, легкая ругань, стук створчатых дверей — но ни крики, ни собачий лай, ни даже цунами, начнись вдруг такое в Токио, не смогли бы в тот момент его отвлечь.
Вчера, когда он наконец переступил порог и застыл в прихожей ошеломленный, с тяжелым сердцем в груди, ему плевать было на шум за стеной. Он просто стоял, играясь в руке с новенькой связкой ключей, капюшон куртки нависал чуть ли не по нос. Это был такой пьяный нелепый ступор, что становилось стыдно и смешно. Как малолетка, ну правда. Но все же он топтался на месте, не зная, как быть, пока позади не щелкнул замок. Совсем рядом зашуршало чужое пальто. «Надеюсь, ты не передумал, Аомине-кун», — сказали ему за спиной, и вот тогда Аомине как будто очнулся.
Если честно, за все эти годы он свыкся с мыслью, что ни черта ему, в общем-то, не светит. Иногда, конечно, он воображал, как бы все вышло; в основном — минуты за две до оргазма, так дрочилось ярче, лучше. Хотя картинки эти, мелькающие у него в голове, были одновременно и горькими, и сладкими, хер поймешь какими; так что, в очередной раз вытирая салфетками пальцы, он все же старался обо всем этом не думать, не представлять. Точно так же, как в детстве запрещал себе трогать огромные, налитые на коленях синяки просто потому, что если не трогать, то забываешь о них уже день на второй.
Теперь же, когда Тецу стоял перед ним, как всегда внимательный и вроде бы уже досягаемый, близкий, Аомине не мог от него оказаться, да ни за что.
Как был — в капюшоне, с ключами в руке и сдавленным горлом — он толкнул себя вперед, склонился, не смея закрыть глаза. Всю дорогу до его квартиры Тецу прятал замерзший нос в розовый, подаренный когда-то Сацуки шарф, и сейчас, целуясь, Аомине чувствовал короткие шерстяные ворсинки на языке, теплый вкус чая из простенького автомата по пути. Мягкость открытого рта. Он поддевал верхнюю губу и, теряя себя, длинным движением касался десен, краешка зубов. Обнимал ладонью у самой скулы. Ключи, зажатые в его руке, вжимались Тецу куда-то в ухо, и было наверняка неудобно и холодно, но Тецу целовался легко, с дрожащей улыбкой на губах. Аомине мог даже нащупать большим пальцем приподнятый острый уголок.
Разделись они быстро и на ходу, нелепый шлейф из одежды тянулся за ними по пятам. Аомине забывался от нетерпения, он спешил так, как будто боялся куда-то не успеть, целуя и трогая, вдыхая хмельной запах волос, мыла, тонкой разгоряченной кожи. Прикосновения Тецу были более размеренные, твердые; безо всякой нежности, но, к слову, она была и не нужна. Еще неделю назад Аомине о подобном даже и не мечтал. А потом случилось это неожиданное признание в любви — будничное, Тецу словно зачитал ему сводку ближайших новостей. Обалдевший, в ответ Аомине едва выдавил из себя «окей, я как бы ну, не против» и вплоть до вчерашнего вечера не верил, что все это не какой-нибудь его бредовый сон. В том, что нет, не сон и не морок, он уверился лишь сейчас, лежа на сбитых с ночи простынях. Тело ныло приятной болью, и подушка рядом с ним до сих пор пахла Тецу и утренним влажным теплом. За стеной опять смеялись. Аомине уставился в потолок, ленясь спрятать обратно торчащую из-под одеяла ногу. Секунд пять его распирало от самодовольства, прежде чем он с дурным предчувствием осознал, что что-то не так.
«Тецу нет», — кольнула запоздалая мысль.
Он приподнялся на локтях, мазнул взглядом по мятой подушке и пустоте вокруг: не было ни одежды Тецу, ни телефона на шаткой прикроватной тумбочке с его стороны. Тот выпал из кармана сброшенных на пол джинсов еще вчера, Аомине помнил грохот и свой торопливый шепот, мол, черт с ним, пусть лежит, хотя и понятия не имел, что же там громыхнуло. Тецу — уже потом, после — телефон все-таки поднял. Не вставая с кровати, он потянулся за ним, худая жилистая спина изогнулась по кривой, и Аомине, не сдержавшись, куснул его куда-то в лопатку. Не из-за желания или возбуждения, а просто потому, что теперь он мог вот так взять и укусить, без причины, без повода. И больше ему не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть, как плечо под его губами дернется от неожиданности, а кожу натянут шейные позвонки. И можно было перестать фантазировать в конце концов. Тем более что с фантазией у него было не очень, если и не совсем хреново, чего скрывать; а вот реальность — реальность оказалась выше всяких похвал, теперь Аомине знал.
Сердце от воспоминаний заколотилось как чумное, и, злясь на это чувство в груди, он напомнил себе, что Тецу свалил. Интересно, когда успел-то. Пока он дрых тут без задних ног? Или когда валялся в своем полусне, оглохший от счастья? Оба варианта были тем еще дерьмом, как ни посмотри.
Но вскоре злость схлынула, вместо нее пришла тоска; она скрутила его, точно полотенце в сильных руках, и сразу же отпустила, уже спокойного, выжатого. Аомине сел и раскрыл невольно сцепленные в кулаках пальцы. Потер ими затекшую шею. Его трусы со штанами, вывернутые наизнанку, валялись возле кровати привычным комком. Покачнувшись, он загреб их ступней и подтащил поближе к себе, повозил пяткой, проверяя, не здесь ли его телефон. Где-то что-то снова хлопнуло. Аомине чертыхнулся, проклиная соседей, и потом лишь понял, что в этот раз шумят не за стеной, нет.
Он дернулся, чуть не запутавшись в одеяле, вскочил. Колкий язычок молнии впился ему прямо в ногу, но боли не было — или была, но меркла рядом с надеждой, от которой вдруг мотнуло так, словно его ударили куда-то под дых. Он подумал, что, если не померещилось, если он в самом деле прав, надо побыстрее взять себя в руки. Убрать наверняка глупое выражение с лица, чтобы не выглядеть перед Тецу последним придурком. И еще придумать, что сказать.
Но все эти мысли вылетели у него из головы, стоило ему только отвести в сторону дверь.
Тецу возился в прихожей, одетый и собранный, волосы его торчали абы как; покачиваясь туда-сюда, мотылялся кончик розового шарфа. Один ботинок был уже снят, и Аомине видел черный, немного сползший носок, сгруженные на пол пакеты, стоящие сбоку. Заметив его, Тецу отвлекся, посмотрел не мигая, соскальзывая взглядом с лица вниз. Аомине вспомнил, что совершенно голый, и машинально приосанился; ухмылка сама дернула его за краешек рта.
— Хорошее утро, — улыбнувшись, сказал Тецу.
Он продолжил раздеваться: шарф, пальто, оставшийся ботинок, аккуратно приставленный к своему собрату. Аомине наблюдал, чувствуя застрявший в горле вопрос, и никак не мог решить — спросить не спросить. Потом подумал, что неважно, без разницы, как внезапно услышал ответ.
— У тебя холодильник… — Тецу, смутившись, потер покрасневший от холода нос. — В общем, я хотел сделать тебе завтрак. Бургер в постель.
— Бург… что?
Он моргнул, изумленный.
После — спустя долгую секунду недоумения, страха и былой тоски — до него дошло. Бургер в постель, ну надо же. Он весело фыркнул и, шагнув вперед, оказался рядом, наклонился, собираясь поцеловать сухой разомкнутый рот — но живот его забурчал от голода, и целоваться уже стало как-то неловко, смешно.