Work Text:
Никто толком не понял, что произошло. Однажды Реборн просто вернулся с задания, как всегда уверенный и язвительный, а на следующий день проснулся, не зная, кто такой Тсуна.
Сначала они не поверили.
Реборн вошел в комнату, где они завтракали, необычно тихий и почти настороженный. Тсуна растерянно моргнул, внутри что-то зашевелилось, интуиция кричала о чем-то, но он не мог разобраться.
— Проспал? — Шамала лениво подавил зевок и сделал большой глоток из своей чашки. — Давно не видел, чтобы ты приходил не с Тсуной.
Реборн не повернулся, его взгляд по-прежнему был устремлен на Тсуну, сидящего во главе стола — ему никогда не нравилось это место, но Хаято и Реборн были непреклонны и занимали стулья по обе стороны, — и в его взгляде читалось что-то очень похожее на подозрение.
Интуиция Тсуны громко зазвенела в голове, и он, обеспокоенный, резко поднялся. В следующую секунду прямо на него наставили пистолет, и все за столом замолчали.
— Реборн? — услышал он свой голос, нервный, как тогда, много лет назад, еще до официального становления Дечимо.
Стоящий перед ним Реборн нахмурил брови — Тсуна скорее почувствовал это интуитивно, чем увидел.
— Кто это? — спросил Реборн, обращаясь к Шамалу.
— Тсуна? — голос Шамала звучал растерянно и слегка напряженно. — Что значит «кто»?
Наступила пауза, в глазах Реборна вспыхнуло раздражение, интуиция Тсуны панически гудела в ушах, кричала о том, что нужно что-то сделать, предупреждала об опасности. Но Тсуна отчаянно не желал верить. Не желал верить, что Реборн мог быть для него опасен.
— Реборн, это опять какой-то твой урок? — испуганно пробормотал Тсуна, столь неподобающее боссу Вонголы. Казалось, что сейчас Реборн выстрелит в него, разочарованный никчемностью глупого ученика, и сядет пить свой эспрессо.
Реборн ничего не ответил, пистолет по-прежнему был нацелен на Тсуну, молчаливо предупреждая, что любой шаг может стать последним. По какой-то причине Тсуна ему верил.
Все это было похоже на новую жестокую тренировку — напоминание о том, что его нелепо-слепое доверие может быть опасно, что даже Реборн не тот, на кого целиком и полностью можно положиться. Интуиция в глубине души шептала, что Реборн не хочет разрушить их связь. Тсуна хотел ей верить и в то же время знал, что ошибается.
Реборн действительно мог его убить.
— Что ты себе позволяешь, Реборн?! — Хаято тут же оказался рядом с ним, закрывая собой Тсуну.
Реборн не двинулся с места — это говорило о том, что он узнал Хранителя Урагана, но отступать не собирался. Его взгляд оставался непривычно холодным.
— Гокудера, — голос Реборна ровный и твердый, — кто это?
Хаято резко и судорожно выдохнул, его глаза встретились с растерянным взглядом Шамала в надежде понять, что происходит.
— Джудайме — десятый босс Вонголы, — напряженно, но уверенно начал он, закрывая Тсуну спиной. — Не понимаю, почему ты спрашиваешь, ведь ты и так это знаешь, Реборн.
Реборн перевел взгляд на Хранителя, палец все еще лежал на курке.
Снова повисло молчание.
— Мы встречались раньше?
— Что за бред ты несешь? — Шамал глухо выдохнул и поставил чашку на стол.
Реборн не ответил.
— Ты был его наставником, — отрывисто ответил Гокудера, сузив глаза.
— Я не помню ничего подобного.
Тсуна обронил нервный смешок, и Хаято повернулся к нему и посмотрел обеспокоенно, завел за спину одной рукой, а другой замер над своим оружием, в любой момент готовый выхватить и защитить босса. Реборн нахмурился и опустил пистолет вниз, но все еще сжимал в руке, готовый выстрелить.
Это было просто смешно: интуиция сходила с ума, сердце билось слишком громко, заглушая все звуки вокруг. Тсуна чувствовал себя не в своей тарелке, точно так же, как когда, открыв глаза, обнаружил себя в гробу, точно так же, как и когда ему сказали, что Реборн мертв.
Должно быть, это была какая-то ошибка.
— Уведи Тсуну отсюда, — Шамал разочарованно вздохнул и, повернувшись к Реборну, провел рукой по волосам. — Я возьму анализы и проверю не находится ли он под действием чего-то.
Несколько часов спустя Тсуна не помнил, как оказался в своей комнате, уставший и измученный.
***
— Прежде чем я начну брать анализы, — сказал Шамал, уже слишком уставший для девяти утра, — скажи мне сразу, если это какая-то твоя дурацкая тренировка, чтобы помучить Тсуну. Я подыграю твоим садистским замашкам, просто дай мне знать, чтобы я не тратил свое время. Особенно на мужчину.
Реборн ничего не ответил, он раздражен, но от обследования не отказывался. У Шамала нет гиперинтуиции Вонголы, но даже ему было понятно, что это очень плохой знак. Он вздохнул и сел за свой стол, а Реборн так и остался стоять, прислонившись спиной к стене.
— Хорошо, — он откинулся на спинку кресла. — Где ты сейчас находишься?
Реборн усмехнулся.
— Мне надо это знать, — у Шамала начинает болеть голова, раздражение смешивалось с давлением. — Если ты не помнишь Тсуну, то можешь и не помнить, где ты и кто ты.
В глазах Реборна что-то есть — и если бы это был любой другой человек, то это можно было бы принять за страх, — но он слегка повернулся и скрестил руки на груди, указательным пальцем отбивая ритм на предплечье.
— Ты уверен, что я его знаю?
Шамал со стоном возвел глаза к потолку. Реборн даже без части воспоминаний каким-то образом умудряется быть самым трудным человеком, которого ему когда-либо приходилось лечить. И это учитывая то, что он знает Хаято с детства
— Реборн, — начал он, надеясь, что по тону понятно, что он серьезен, — ты и Тсуна, по сути, самые близкие друг для друга люди. Хаято — его самопровозглашенная правая рука, но даже ему Вонгола не доверяет так, как тебе. Ты жил бок о бок с этим мальчиком с тех пор, как он был подростком — и, пожалуйста, ничего не спрашивай об этом, для этого разговора мне нужно как минимум выпить четыре стакана виски.
Наступило продолжительное молчание, во время которого Реборн уставился в одну точку перед собой, шестеренки в его голове упорно вращались до тех пор, пока что-то не щелкнуло. Шамал надеялся, что этого будет достаточно, чтобы воспоминания вернулись.
— Когда я встретил его?
— Около девяти-десяти лет назад? Я не уверен, где-то в это время.
— Я был его наставником?
— Ты думаешь, Хаято стал бы тебе врать?
— Ответь на вопрос.
— Да, тебя попросил девятый босс Вонголы, я не знаю подробностей, ты же никогда ничего не рассказываешь, — фыркнул Шамал, слегка поворачиваясь на стуле, из-за чего голова неприятно отозвалась болью. — Все, что я знаю, это то, что ты принялся за эту работу после того, как закончил с «малышом Каваллоне».
Реборн промычал тихо и задумчиво впервые с тех пор, как они оказались в лазарете.
— Что-то вспомнил?
Реборн ответил не сразу, сосредоточившись на том, чтобы что-то вспомнить, прежде чем снова поднял на него взгляд — еще более раздраженный, чем раньше.
— Я помню, как уезжал от Дино, — сказал он медленно и спокойно, — не особо подробно. И всю поездку в Японию, но смутно.
Шамал вздохнул — это плохой знак.
— Ты был в Японии много лет, — сказал он, чувствуя, как раздражение сменяется усталостью — одна мысль о том, что нужно сказать об этом Тсуне, делает его несчастным. — Тсуна официально стал Дечимо совсем недавно, так что ты и другие Хранители провели довольно много времени в Намимори.
Реборн просто молча кивнул в ответ на взгляд Шамала.
— Похоже, ты хорошо помнишь Хаято.
— Я помню о нем все, начиная со встречи много лет назад, и заканчивая вчерашним разговором.
Шамал нахмурился.
— Но не Тсуну? — воцарившаяся тишина могла означать только одно, и от этого головная боль Шамала усилилась еще сильнее. — Ты познакомился с ним из-за Тсуны. А что насчет других Хранителей?
— Ямамото Такеши, Сасагава Рехей, Хибари Кея, Рокудо Мукуро, Хроме Докуро, — перечислил Реборн ровным голосом. — И Тупая Корова.
Шамал вздохнул.
— Ты помню их всех, — кивнул он. — Но как ты можешь помнить знакомство с ними и не помнить Тсуну?
Ответа нет. Шамал снова горько вздохнул. Ему ничего не остается, кроме как взять анализы и посмотреть, покажут ли они что-нибудь полезное.
***
— Значит, он помнит всех, кроме тебя? — Скептически, с явным раздражением спросила Лар.
На улице тепло и почти иронично солнечно. Какая-то часть Тсуны, под нерешительным взглядом Хаято, жалела о том, что он вообще вышел из кабинета этим утром, но Лар смотрела на него с такой надеждой, что он не мог не улыбнуться слабо в ответ. На самом деле, он улыбался больше для Гокудеры, чем для себя.
— Реборн помнит все о нас, — ответил Хаято, все еще пряча свое беспокойство за полуулыбкой, но в его глазах — молчаливое обещание разобраться во всем, — но только не нашу связь с Джудайме.
Лар нахмурилась, положив руки на стол перед собой, и постукивала пальцем по дереву. Тсуна следил за ее движениями — лишь бы не смотреть кому-либо в глаза, сейчас это казалось просто невозможным.
Лар выглядела взбешенной, ее эмоции слишком живо отражались на лице, и Тсуна был отчаянно благодарен ей, слишком привыкнув иметь дело с людьми, которые все время пытались скрыть свои истинные чувства. Лар из тех, кто никогда не стесняется в выражениях, безжалостна в своих лучших побуждениях, и чем-то это напоминало ему Хаято.
И, возможно, Реборна, но что сейчас могло не напомнить ему Реборна?
В сложившейся ситуации это очень иронично.
— Как это вообще возможно, если он познакомился со всеми вами из-за Савады? — Лар казалось очень злой — Тсуна знал, что она разочарована из-за него и Реборна. — Он притворяется? Это какая-то очередная дурацкая тренировка?
Тсуна почти улыбнулся, и из-за этой натянутой и искусственной улыбки внутри что-то ломается. Лар и Хаято пристально посмотрели на него.
— Он чуть не застрелил Джудайме, — тихо и нерешительно сказал Хаято, и Лар посмотрела на него с раздраженным выражением лица, которое буквально кричит «ну и?!», но что-то в лице Хаято заставило ее замолчать.
Они молчали до тех пор, пока она не встала и не вошла в особняк, чтобы найти Реборна.
Тсуна увидел ее час спустя, ее глаза переполнены чувством вины, слишком чужеродным на ее лице — он не помнил, чтобы видел ее такой даже там, в будущем, когда все было намного хуже, и из-за этого у него что-то болезненно сжималось в животе.
Он знал, чем на самом деле было вызвано это чувство. Он слишком хорошо знал все эмоции Реборна, знал, что пистолет был нацелен намеренно, знал, что Реборн действительно хотел его…
Он все еще почему-то надеялся, что Реборн притворяется.
Тсуна молча отвернулся, чувствуя, как болезненно сжимается горло.
***
— О, какое чудесное совпадение, — Мукуро усмехнулся лукаво, бесшумно входя в комнату.
Реборн бросил на него безразличный взгляд и снова сосредоточился на газете.
— Как это старомодно, — Мукуро сел на диван напротив киллера.
Между ними воцарилась тишина, слишком напряженная, чтобы чувствовать себя комфортно, и они оба знали, что стычка неизбежна. Мукуро, предвкушая ее, растянул губы в ухмылке, и выглядел так, словно не он сам искал лучшего киллера столетия. И Реборн позволил ему это, раскусив на раз-два.
— Маленькая птичка нашептала мне, что ты совсем забыл о нашем дорогом Тсунаеши-куне, — Мукуро забавлялся тем, как Реборн изогнул бровь, все еще держа газету в руках.
Реборн не ответил, и Мукуро терпеливо ждал. Вывести Аркобалено Солнца из равновесия никогда не получалось, и он почти скучал по тому, как легко мог взбесить Вайпер. Жаль, что другие не могли доставить ему такого же удовольствия. Но Мукуро пришел сюда в предвкушении долгой игры, и его все устраивало.
— Как интересно, — протянул Мукуро и устроил руки на спинке дивана, откидываясь назад с ленивой грацией. Реборн следил за каждым его движением, как настоящий хищник. — Знаешь когда-то ты был единственным, кто удерживал меня от уничтожения Савады Тсунаеши. Жаль, что это время уже прошло, ку-фу-фу.
У него приятный, тягучий голос, который, заставлял других чувствовать себя неуютно, Реборн не напуган и не впечатлен, но ему интересно. И этого достаточно, чтобы Мукуро продолжил.
— Но сейчас тебя не волнует его безопасность, не так ли? — улыбнулся он, прищурив глаза и немного понизив голос. — Ты бы смог отвернуться, если бы я вежливо попросил?
В глазах Реборна мелькнул насмешливый огонек, газета была отложена на кофейный столик.
— Разве ты не его Хранитель? — голос Реборна наполнен фальшивым весельем, внешне он оставался абсолютно спокоен, словно Мукуро говорил о каком-то постороннем и незнакомом человеке.
Мукуро улыбнулся, невинно и лукаво, ну просто само очарование. Он знал, что в напускном спокойствии Реборна есть тонкая грань. Едва заметная, едва уловимая, но Мукуро видел ее насквозь. Реборн не мог не заметить их — с момента потери памяти прошло всего пару дней, но для того, кто умел видеть и знал, куда смотреть, этого времени предостаточно, — он видел намеки на их с Тсунаеши связь всюду, маленькие частички чего-то большего, что спрятать было просто невозможно.
— Я думал, что ты прекрасно понимаешь, кто я такой, — с тихим смешком и хитрым взглядом ответил Мукуро. — Моей целью всегда было дождаться, пока Савада Тсунаеши ослабнет, и завладеть своим телом.
Мукуро знал, что умело смешивал ложь и правду. В этом есть какая-то своя красота, основа иллюзий и окружающей действительности, тихая гармония, в которую при правильном сочетании можно было поверить. Он наслаждается вкусом этого напитка на языке, очерчивая пальцами самые края стакана, придавая своим словам разные оттенки и вкладывая в них скрытую двусмысленность. Есть определенное наслаждение в том, чтобы называться лучшим иллюзионистом мира.
Реборн никак не отреагировал, просто наблюдая за ним, не впечатленный и почти скучающий.
Он прекрасно знает эту тонкую игру слов.
— Сейчас самое подходящее время, — после недолгого молчания Реборн посмотрел Мукуро в глаза.
Улыбка Мукуро стала шире.
— Ты можешь присоединиться ко мне, если хочешь, — задумчиво протянул он, слегка склонив голову набок. — Я бы не возражал, чтобы ты оказался в том же положении, что и Тсунаеши-кун.
Проскользнуло едва заметное раздражение в том, как Реборн еще больше откинулся назад, постукивая пальцем по колену. Мукуро проследил за его движением и улыбнулся, когда Реборн бросил на него холодный взгляд. Терпение его на исходе.
— Я откажусь, — сухо сказал Реборн.
— И ты позволишь мне полностью завладеть телом Тсунаеши-куна? — с напускным удивлением спросил Мукуро, не желая заканчивать маленькую игру просто так, и краем глаза заметил, что Реборн напрягся. — Ойя, ойя, ты действительно изменился. Кто бы мог подумать, что ты отдашь его кому-то другому.
Взгляд Реборна холодный, расчетливый, смертоносный, и это заставляло Мукуро улыбаться еще шире. Эта забавная маленькая игра напоминает ему заигрывания со смертью, примерно то же самое он испытывает, поддразнивая Кею.
На самом деле он затеял все это только ради Тсунаеши.
— Не понимаю о чем ты, — с явной угрозой сказал Реборн.
Мукуро прищурился, глядя на него, и на его губах появилась легкая ухмылка.
— Раньше ты был таким собственником, — Мукуро коротко усмехнулся, прежде чем растворился в облаке тумана.
Леон заполз на руку и моргнул, посмотрев на Реборна.
Он не стал объяснять, почему в стене осталась дыра от пули.
***
В ушах шумело — что-то хрустнуло, может, кость, а может, и что-то другое.
Он не задумывался об этом, предпочитая не отвлекаться. Движения быстрые, удар за ударом, с громким лязгом встретились перчатки и тонфа, и его отбросило назад. Ему следовало бы быть повнимательнее.
— Ты отвлекаешься, Савада Тсунаеши, — раздался голос, слишком равнодушный и спокойный для боя.
Тсуна стиснул зубы и повернулся.
— Мне сейчас ни к чему твои придирки, — прошипел он, голова раскалывалась от слишком частых ударов о стену.
Хибари перед ним улыбнулся, слишком весело и спокойно. Тсуна почувствовал бы себя неуютно, если бы перед ним был кто-то другой, но Хибари никогда не насмехался над ним.
Однако, учитывая то, как неудачно складывается их поединок, Тсуна не был уверен, что он не начал бы делать это прямо сейчас — слишком уж устал мириться с его невнимательностью. Не то чтобы Тсуна был не готов, но внимательности ему явно не хватало из-за Реборна.
Реборна, который абсолютно забыл о нем.
Реборна, который направил на него пистолет и был готов выстрелить при малейшем намеке на угрозу. Как будто Тсуна когда-нибудь мог представлять для него опасность. Как будто Тсуна когда-нибудь мог причинить ему вред, как будто он не был тем, кто первым броситься защищать Реборна от любой опасности.
Как ирония, подумал он, слишком горькая для безобидной шутки.
Он не думал ни о чем другом, пока его снова не впечатали в стену, и голова вновь отозвалась жгучей болью. Хибари перед ним почти не потрепан — костюм немного обгорел, но в остальном он полностью в порядке, даже не взирая на то, что Тсуне все-таки удалось пару раз отправить его в полет.
Это мало похоже на их обычный спарринг — жалкая пародия на бой, не больше. И совсем не похоже на их битвы, которые случаются, когда Реборн хочет понаблюдать.
А, вот и снова он.
Реборн, которого здесь не было. Реборн, которому было все равно. Реборн, который даже не смотрел на него, проходя мимо, как будто Тсуны там и не было.
Десять лет дружбы; пять — безнадежной влюбленности (девять, если считать первую встречу со взрослой формой Реборна), безответной и болезненной; и еще два года намеков на взаимность.
А потом Реборн уходит на миссию и умудряется забыть о нем. Тсуне хотелось рассмеяться и придушить его одновременно.
— Если ты не хочешь, чтобы я придирался, — предложил Кея, его тонфа блестела серебром среди фиолетового пламени, — тебе стоит начать показывать свою настоящую силу.
Тсуна закатил глаза, раздражение вспыхнуло вместе с пламенем, охватившим руки. Улыбка Хибари снова приобрела насмешливый оттенок.
В считанные секунды он оказался рядом с Хибари, движения резкие и четкие, удар ногой слева, затем быстрая смена позиции. Кея заметил, отклонился назад, одна из тонф заблокировала удар, и в руках Тсуны вновь вспыхнуло пламя и ему удалось отбросить Облако и впечатать спиной в стену.
— Уже лучше, — негромко сказал Кея со странным удовлетворением, — но все равно недостаточно. Ты можешь лучше.
Тсуна, тяжело дыша, оказался достаточно близко, чтобы нанести еще один удар по восстанавливающему Хибари. Если Кея так сильно хочет побыть грушей для битья, Тсуна не откажет ему.
Прикусив внутреннюю сторону щеки до крови, он прогнал непрошенные мысли прочь. Это утомляет: ему постоянно приходится брать себя в руки, чтобы не думать о Реборне.
Который даже не помнит его после всего, что произошло. Он, наверное, сидит где-то в особняке, слишком занят обдумыванием своих дальнейших планов, чтобы думать о Тсуне как о чем-то большем, чем просто о помехе, и совершенно не помнит о том, что обещал быть всегда рядом.
Но чего стоят все эти обещания, если Реборн даже не может вспомнить его?
Он при любой возможности избегает Тсуну, выходит из комнаты, как только Тсуна входит, как будто сама мысль о том, чтобы побаловать его своим обществом, вызывает отвращение. Тсуна почувствовал, что его пламя стало слишком горячим, и поймал взгляд Хибари, чтобы убедиться, что не переусердствовал — его Облако улыбалось уголками губ и казалось абсолютно довольным.
Тсуна не мог с этим смириться, возможно, ему стоит просто послать к Кее Мукуро, а потом разобраться с последствиями. По крайней мере, они будут развлекать друг друга достаточно долго, чтобы не усложнять ему жизнь.
Словно ему не хватало одного Реборна, который ничего не помнит.
Он помнит — шептал забавный голос, странная смесь его самого, Реборна и Занзаса, — но не тебя.
Неважно, что с остальными воспоминаниями все нормально, Реборн не помнит его. Эгоистичная мысль, но сейчас за него говорил гнев. Если Реборна что-то беспокоит, то, возможно, ему просто не нужно было забывать Тсуну?!
Хибари ударил его в живот достаточно сильно, чтобы загасить пламя.
— Хватит с тебя, — заметил он, как всегда, спокойно. — Можем продолжить позже, если хочешь.
Тсуна усмехнулся. Быть избитым — вряд ли лучший способ справиться с проблемами, но это все же лучше, чем бросать раздраженные взгляды на невинных людей. Показывать, как сильно он расстроен во время боя с Хибари — тоже не лучший вариант, но едва ли Тсуна мог с собой что-то поделать.
— Я могу попросить его прийти посмотреть, — предложил Кея не дрогнув, как будто это самая обычная просьба. — Если это поможет тебе сражаться лучше.
Тсуна впервые посмотрел на него спокойно с тех пор, как Реборн вошел в столовую неделю назад. Что-то тяжелое все еще давило на него, и эта тяжесть заставляла хотеть сражаться, сгорать в пламени или просто свернуться калачиком где-нибудь в своей комнате.
Он почувствовал себя немного лучше и посмотрел на Кею, который был как обычно безразличен, хотя он мог уйти из тренировочного зала еще час назад, когда стало очевидно, что Тсуна не в состоянии провести хороший еженедельный спарринг. Он смотрел на Кею, который все еще здесь, готовый сражаться, если Тсуна захочет, готовый позвать Реборна, если это поможет.
— В этом нет необходимости, — хрипло ответил он.
***
— Всем бывшим Аркобалено в последнее время нечем заняться или только тебе и Лар? — поинтересовался Реборн, его голос был пронизан скукой и полным безразличием.
Колонелло фыркнул у него за спиной и подошел ближе, прежде чем пододвинуть стул к себе.
— Я вижу, твое ужасное отношение никуда не исчезло, — пробормотал он со смесью раздражения и насмешки.
Реборн ничего не ответил и даже взгляд от газеты не оторвал, такой безразличный, и от этого Колонелло стало не по себе. Он коротко выдохну, желая успокоиться, и уставился на Реборна. Спорить с ним бесполезно, — раньше Колонелло удавалось вывести киллера из себя, но Луче и Лар быстро растаскивали их, предотвращая ссору, — но сейчас, когда Реборн, словно бомба замедленного действия, Колонелло не был уверен, что справится с ним.
Поэтому он решил просто наблюдать, не сводя глаз с Реборна, и уже через минуту Реборн устало вздохнул и отложил газету. Раньше Реборн мог игнорировать его часами, и Колонелло даже рад, что это время осталось далеко позади.
— Что ты хочешь?
— Что ты помнишь о Тсуне? — Колонелло посмотрел Реборну в глаза.
На мгновение воцарилась тишина, Колонелло напряженно замер, наблюдая, как Реборн мысленно взвешивает все «за» и «против» прежде, чем ответить:
— Только то, что я слышал о нем за последние полторы недели.
Колонелло вздохнул радостно и горько одновременно — хорошо, что ему не пришлось выпытывать информацию из Реборна, плохо, что он ничего не помнит. Он не знал, как поступить: их отношения с Реборном всегда были слишком странными, чтобы иметь какое-то подходящее название. Однажды Колонелло, будучи пьяным в стельку, попытался подобрать нужное слово, чтобы охарактеризовать то, что происходит между ними, но Лар быстро одернула его. Реборна, кажется, это не особо волнует и слушать пьяные доводы он не собирался.
— Значит, Лар не шутил, кора, — он задумчиво отвел взгляд.
Реборн, напротив, нахмурил брови, постукивая пальцем по столу — признак раздражения, Колонелло хорошо изучил этот жест за долгие годы их знакомства.
— Я не в настроении, Колонелло.
В поведении Реборна было что-то такое, что злило Колонелло: неуместное безразличие в его глазах, полное игнорирование проблемы вместо ее решения. Иногда он ненавидит Реборна за то, что порой тот бывает слишком сильно похож на Луче.
— Думаешь, кому-нибудь из нас это нравится? — Колонелло раздраженно огрызнулся в ответ, сжимая пальцами переносицу. — Если ситуация раздражает тебя, то представь, что сейчас чувствует Тсуна.
Реборн усмехнулся, Колонелло перевел на него взгляд, и где-то глубоко внутри вспыхнул гнев.
— Ты действительно не понимаешь, кора? — прошипел он, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Потребовались годы на то, чтобы немного присмирить твое дурацкое самолюбие, и сейчас не самый подходящий момент снова показывать эго.
На мгновение воцарилась тишина, Реборн не реагировал — просто сидел, безразличный, и холодно смотрел в глаза. Колонелло его немного ненавидит.
— Ты даже не пытаешься что-то с этим сделать, кора? — пробормотал он, переводя взгляд на стену особняка, за которой находился кабинет Тсуны. Он не знал точно, как Савада справляется, но судя по словам Лар, все хуже, чем могло бы. — А ты не задумывался о том, что он чувствует?
Прошла еще минута, прежде чем Реборн ответил:
— Меня не волнует, что чувствует Савада.
В тоне Реборна есть что-то такое, что вынуждает Колонелло гневно сверкнуть глазами, перегнуться через стол, разделяющий их, и схватить за грудки.
— Ублюдок, — прошипел Колонелло, обнажая зубы и ледяную ярость в глубине голубых глаз. Где-то далеко в его памяти были живы воспоминания о знакомстве с Тсуной еще до Конфликта Колец. О мягком по натуре мальчишке, испуганном и смотрящем на Реборна с доверием и немой просьбе защитить. В мыслях всплывают воспоминания о Представительской битве, о желании Тсуны пожертвовать своей жизнью ради них всех — и он ничего не может поделать с ненавистью, которую испытывал к Реборну в этот момент. — Ты возненавидишь себя за эти слова, когда все вспомнишь.
Реборн улыбнулся, совершенно игнорируя то, что Колонелло крепче сжал воротник.
— Если они вернутся, — поправил он.
— Даже не надейся, что так легко отделаешься, кора.
Они смотрят друг на друга добрых пару секунд, прежде чем Реборн убирает пистолет в кобуру.
— Убирайся.
И все на этом.
***
Прошло чуть больше полутора недель, прежде чем Реборн перестал избегать его и, наконец, появился на совещании с Хранителями. Ничего не меняется: Реборн по-прежнему не пытался завести разговор и никак не показывал то, что что-то вспомнил.
Но он больше не избегал. Оставался, слушал, добавлял короткие комментарии и давал советы при необходимости, редко делился своим мнением, но привычных колких усмешек и довольных ухмылок больше не было. И это лучше, думал Тсуна, чем совсем ничего.
Они почти не говорили. Время от времени Тсуна замечал обжигающий взгляд, брошенный в спину, и это было единственным признаком того, что Реборн его замечал. Тсуна хотел обернуться несколько раз, но в мыслях что-то шептало, что после такого Реборн никогда на него больше не посмотрит.
Тсуна закусывал внутреннюю сторону щеки и никогда не оглядывался назад.
Они почти не говорили, за исключением тех редких моментов, когда ему приходилось обращаться к Реборну, как боссу Вонголы, спокойно и притворно-безразлично. Он ненавидел такие моменты: Реборн смотрел слишком пристально, вслушивался в каждое слово, слетающее с губ так внимательно, что Тсуне становилось не по себе. Он испытывал огромную благодарность за то, что Хранители постоянно были рядом, следили за разговором и помогали переключиться на них, когда становилось совсем плохо.
Никто из них никак не комментировал ситуацию.
Он уверен, что они уже обсудили проблему, возможно, в тот же день, когда все произошло. Он не знал, был ли с ними Реборн, или он тоже ничего не знал, но это и не важно.
Его Хранители все еще напряжены, их взгляды возвращались к нему слишком часто для обычного семейного собрания. Иногда он перехватывал взгляды и улыбался успокаивающее. Мукуро был единственным, кто не опускал взгляд, кажется, целиком и полностью наслаждаясь всем происходящим. Он выстукивал трезубцем известный только ему ритм по полу в такт едва заметному напряжению в плечах Хибару и подрагивающим рукам Ламбо. Тсуна видел, как Хроме мягко переплетала пальцы с Мукуро, молчаливо прося остановиться, и убирала руку, вновь сосредотачивая все внимание на экране в центре кабинета. Она — идеальный образец спокойствия, думал Тсуна, пока Реборн за его спиной не скрестил руки на груди и не прислонился спиной к стене, а взгляд Хроме быстро метнулся к нему.
Все его Хранители реагировали так, словно любое его движение — призыв защитить своего босса. Тсуна гадал, делал ли Реборн это специально.
Они уже почти закончили совещание, когда Хаято снова заговорил.
— И еще кое-что, Джудайме.
Хаято встал из-за стола, и все взгляды Хранителей с разной степенью внимания были обращены к нему. Тсуна кивнул и откинулся спиной на стул, чувствует знакомое жжение, но ничего делать с этим не собирался.
— Что такое? — улыбнулся он, надеясь, что напускное спокойствие спасет его от пристальных взглядов.
Конечно же, попытка тщетная, но, по крайней мере, Хаято выглядит немного спокойнее и готов продолжить.
— Будет банкет, — замешкался Хаято, бросив быстрый взгляд на сидящего рядом с ним Ямамото, — и вы должны на нем присутствовать.
Тсуна хмыкнул, вспоминая что-то о новом боссе, возглавившем одну из союзных семей, и веселый шепот Реборна «Думаешь, он такой же бесполезный, как и ты?» — пронесся в его голове прежде, чем он успел остановить эту мысль. Он вздрогнул, что не ускользнуло от взглядов всей семьи, и Хаято автоматически подошел ближе.
— Я помню, — сказал он, не став объяснять свою реакцию, — все в порядке, Хаято, я буду там.
Реакции не было, и он уловил быстрый обмен взглядами в кабинете. Это немного действует на нервы, хоть он и понимает их чувства — он благодарен за беспокойство, даже если сейчас оно душит, — но в этом есть какая-то крайность, которая заставляет пламя внутри разгораться. Он заглушил его отчаянным шепотом на грани сознания, притворившись, что не понимает того, что пытаются сделать его Хранители.
— Может, мне пойти с тобой, Тсуна? — Такеши дружелюбно улыбнулся, почти правдоподобно, но Тсуна видел его насквозь.
Тсуна улыбнулся в ответ, не обращая внимания на то, что в глазах Ямамото мелькнуло беспокойство. Немного забавно, что ему даже не понадобилась его хваленная гиперинтуиция, чтобы понять это притворство.
— Нет, в этом нет необходимости, — спокойно заверил он, — я могу пойти один.
Еще один бессловесный обмен взглядами, и он почувствовал, как натягивает внутренний поводок, заглушая раздражение, которое пытается взять верх. Он устал, он так устал, словно снова оказался в прошлом во время битвы с семьей Шимон, и глаза Энмы горели ненавистью. Сейчас все немного иначе, но он чувствовал, как проваливается в пустоту, из которой никак не может выбраться. Внутри кипел гнев вперемешку с отчаянием — он не уверен, что из них хуже. Хотелось поехать на базу Варии, на несколько дней запереться в комнате с Занзасом, хотелось выхватить оружие и выстрелить в воздух, привлекая внимание, но Тсуна быстро одернул себя, услышав позади голос Реборна.
Впервые за последние сорок минут Реборн заговорил — негромко, Тсуна даже не обратил бы внимание, находясь в иной ситуации. Взгляд Хаято тут же останавливается на Реборне и становится тяжелым. Тсуне это не нравится, он не знает, что может сделать этот новый Реборн. И напрягается, готовясь защитить свой Ураган, если понадобится.
— Я пойду с ним, — сказал Реборн твердо, у других не возникло желание с ним спорить.
Это немного забавно — горькая мысль возникла в голове Тсуны, слова Реборна всегда были законом, которому он подчинялся беспрекословно. Влюбленный глупец, как отметил когда-то Бьякуран, с мягкостью во взгляде наблюдая, как Юни разговаривает с Реборном. Тсуна тогда улыбнулся, не понимая, про кого говорил Бьякуран. Теперь он знал, что про них обоих.
Он не сразу отвечает, погрузившись в воспоминания немного дольше, чем позволил бы себе в любое другое время. Реборн, стоящий позади него, не торопит, его взгляд устремлен на спину Тсуны, обжигая знакомым теплом. Что-то в этом есть такое, из-за чего хочется смеяться — он поймал взгляд Мукуро, и наваждение исчезло. Тсуна устало ему улыбнулся.
— Тогда решено.
***
— Не хочешь выпить со мной чашечку кофе? — она обольстительно улыбнулась, прижимаясь спиной к дверному косяку.
Реборн посмотрел на нее тепло и улыбнулся в ответ, по-своему дружелюбно и очаровательно. Она знала, что он все понял, как только зашел в кухню.
Они молчали, пока он не сел, продолжая смотреть на нее, и пока она включала кофеварку. Ее движения медленные, длинные пальцы нажимали на кнопки, белый фарфор с тихим звоном опустился на стол.
— Спасибо, — его голос низкий, и от его тембра у нее замирает сердце, а в груди внезапно становится тесно.
Она поставила перед ним чашку и, наконец, села напротив. Ее спина прямая, локти лежали на столе, один палец накручивал прядь розовых волос.
— Как ты себя чувствуешь? — Бьянки с улыбкой на лице слегка наклонилась вперед.
Реборн что-то промычал, держа чашку одним пальцем.
— Хорошо, — его губы изогнулись в полуудивленную ухмылку. — В чем дело, Бьянки?
Она не ответила, рассматривая его. Глаза Реборна так же очаровательны, как и в первый раз, когда она их увидела, у нее привычно перехватило дыхание, а стеснение в груди нарастало с каждым мгновением. В ее жизни были и другие мужчины, — легкий приступ гнева и безмерной боли возник при мысли о Ромео, холодное безразличие проявилось к другим, — но никогда они не вызывали у нее таких чувств, как он. Реборн был мужчиной, о котором она мечтала, которого она любила так, как бывает только в книжках. «И все еще люблю», — подумала она, глядя ему в глаза.
В его взгляде есть чуть заметная теплота, дружелюбность, смешанная с нежностью. Бьянки чувствовала, как у нее сжимается горло — в памяти неожиданно всплыл образ Лавины, она подавила это чувство, закрывая глаза. Реборн нахмурился, но ничего не сказал, и Бьянки почувствовала одновременно благодарность и какую-то обиду.
— Сначала я не хотела вмешиваться, — спокойно сказала Бьянки.
Реборн не ответил и продолжил водить пальцем по керамической ручке. Бьянки наблюдала за этим движением, биение сердца чуть громче отдавалось в ушах. Взгляд Реборна, обращенный на нее, такой же теплый и ласковый, как и для других. Она улыбнулась, и к горлу подступила тошнота — она ожидала чего-то другого. Ожидала, что Реборн, забыв о Тсуне, полюбит ее. В животе что-то болезненно сжалось, и Бьянки почему-то вспомнила Хаято.
— Но теперь ты намерена вмешаться, — заключил Реборн, отвлекая ее от собственных мыслей.
Глаза у Реборна теплые, даже если смотрят не так, как хотелось бы.
— Это самое малое, что я могу сделать для него, — пробормотала Бьянки, надеясь, что голос не дрогнет. — Тсунаеши многое сделал для меня. И для Хаято.
Реборн что-то промычал и кивнул. Он уже узнал о Тсуне все, что произошло за те десять лет, о которых он не помнит. Бьянки мысленно задавалась вопросом, хватило ли этого, чтобы понять природу их связи.
— Шамал отправил результаты моих анализов Верде, — сказал Реборн спокойно. — Он собирается узнать, есть ли способ восстановить мою память.
Бьянки посмотрела на него, мысленно гадая хотел ли Реборн, чтобы память вернулась. Она как никто другой знала его и понимала, что лишние чувства могли навредить ему. Ей было интересно, считал ли Реборн свои воспоминания слабостью.
— Это займет какое-то время, — она улыбнулась. — Ты будешь избегать его и дальше?
Наступила тишина, и чем дольше она длилась, тем сильнее Бьянки понимала, что могла переступить черту. Паника затапливала ее сознание, но Бьянки решительно гнала ее прочь, напоминая себе, что делает все это для Тсуны. И для Реборна.
— Сейчас ему нужен не я, — задумчиво ответил Реборн. Бьянки не помнит, когда видела его таким в последний раз. — Ему нужен наставник, который помнит его. Я не могу дать ему то, что он хочет.
Бьянки поймала себя на том, что улыбается, подперев щеку ладонью.
— Ты действительно слишком плохо знаешь его, — спокойно ответила она. — Он нуждается в тебе, независимо от того, помнишь ты его или нет. Зная Тсунаеши, сейчас он, пока мы разговариваем, скорее всего рыдает на плече у одного из своих Хранителей.
Реборн хмыкнул, удивленный ее словами. У Бьянки в груди разливалось тепло и боль отступила, позволяя вздохнуть полной грудью
— Дай ему шанс показать, почему он стал тебе небезразличен, Реборн.
И она оставляет его одного.
***
Раздался осторожный, но уверенный стук в дверь, и уже по одному лишь этому факту было понятно, что в гости нагрянул не Хаято. Тсуна глубоко вздохнул и устало откинулся на спинку стула — одна лишь мысль о том, что ему придется иметь дело с кем-то, кроме Урагана, заставила его крепче стиснуть ручку. Он выдохнул, спокойствие вернулось прежде, чем он дал разрешение войти.
— Босс? — голос у Хроме тихий, успокаивающий.
Он слабой улыбнулся ей и в ответ получил такую же мягкую улыбку. Из них вышел бы хороший дуэт лжецов.
Хроме беззвучно закрыла дверь и тихой поступью подошла к столу.
— Ты не выходишь из кабинета уже несколько дней, — Хроме скользнула кончиками пальцев по столу и подошла ближе, встав по правую руку.
— Много работы, — он попытался улыбнуться, но голос предательски дрожал.
Хроме отстранилась тихо и налила воду из графина в стакан, почти беззвучно поставив его на стол. Обхватив пальцами стакан с холодной водой, Тсуна размазал конденсат и тихо поблагодарил, прежде чем сделать пару глотков. Хроме не ответила и не отошла, закатное солнце подкрасило пуговицу на ее фиолетовой рубашке в оранжевый, и Тсуна отвел взгляд, не желая увидеть то, что отражалось в ее глазах.
— Сегодня Мукуро-сама вернулся, — пробормотала Хром. — Анализ Верде-сана еще не завершен, но он считает, что в Киллера-сана попала пуля Посмертной воли.
Тсуна хмыкнул, звук отразился от края стакана и оглушительно пронесся по комнате. В горле пересохло, не смотря на то, что он продолжал пить, вода в стакане оказалась вдруг слишком теплой. В животе что-то болезненно сжалось.
Мукуро и Хибари отправились в Японию на следующий день после того, как Реборн потерял память, чтобы выбить информацию из враждующей семьи, зачисткой базы которой в Италии занимался Реборн. Полторы недели без ответов, без какой-нибудь зацепки, которая могла бы прояснить ситуацию и помочь понять причину потери памяти. Теперь Тсуне все стало абсолютно понятно.
Реборн забыл его не потому, что его заставили забыть.
Реборн забыл его, потому что единственным сожалением перед смертью был он — Савада Тсунаеши.
Тсуна судорожно вздохнул и поперхнулся водой, застрявшей в горле. В животе поселилось противное чувство тошноты, голова закружилась и стало так осязаемо больно, что все мысли в голове спутались.
В голове полная каша, мысли путались и ускользали, но от одной Тсуна не мог избавиться: в Реборна стреляли пулей Посмертной воли, и она по какой-то причине заставила все воспоминания о нем исчезнуть.
По какой-то причине сожаление Реборна было связано с ним. И по какой-то причине оно было настолько сильным, что вызвало ответную реакцию в виде потери памяти.
Боль давила на сознание, перед глазами темнело, но у Тсуны не было ни малейшего шанса что-то с этим сделать.
— Босс, — голос у Хроме дрожал, она обняла Тсуну, запустив пальцы в его волосы.
На мгновение все вокруг замерло. Шум в голове стих, и Тсуна впервые за несколько минут смог вдохнуть полной грудью. Он поднялся, нетвердым шагом вышел из-за стола, вдохнул судорожно и обмяк, падая в заботливые руки Хроме. Пальцы у нее теплые, мягко перебирали волосы, успокаивали. Тсуна всхлипнул, сжимая ткань рубашки на спине, и задушено закричал, роняя слезы на тонкую ткань.
Ему вспомнились тот самый день и красная рубашка Хаято, который нес его на руках в кабинет и продолжал повторять, что все будет хорошо, что Реборн все скоро вспомнит и все вернется на круги своя. В тот день Хаято был напуган больше, чем обычно, дрожал и выглядел обеспокоенным, но продолжал убеждать своего Джудайме, что все будет хорошо. Тсуна хотел бы верить, но на следующий день в коридоре Реборн обжег его холодным взглядом с примесью угрозы на дне зрачков.
Хроме обняла его крепче, прижимая голову к груди, и не отпускала несколько часов.
***
— Мы должны оставить его сейчас, — рука Такеши на плече дарила тепло, но Хаято чувствовал, как тело сковывало холодом.
Из кабинета Джудайме доносились приглушенные крики и рыдания. Хаято неподвижно замер, охваченный паникой и болью, и сжал в руке срочный отчет от Верде.
— Лучше предоставить это Хроме, — Такеши подошел ближе еще на шаг, приобнял за талию и подтолкнул вбок, желая увести отсюда.
Хаято слабо кивнул и прикрыл глаза, ощущая как ком подкатывает к горлу. Он — правая рука Джудайме, это он должен находиться рядом в такие моменты. А вместо этого он мог только наблюдать, осознавая собственное бессилие.
— Эй, — тихо позвал Такеши. — Нам нужно уходить. Тсуна не хотел бы, чтобы мы видели его таким.
— Я знаю, идиот, — тихо ответил Хаято и, наконец, смог сдвинуться с места, — я просто… Я ненавижу это.
Между ними повисла тяжелая тишина, Такеши крепче сжал руку на талии парня, в его потемневших глазах отражалось мрачное понимание.
— Я тоже, — прошептал он, — я тоже.
***
На улице так хорошо, мысленно отметил Тсуна, наслаждаясь свежим воздухом. Он оперся локтями на перила балкона, взглядом скользил по просторам сада Вонголы и почти ни о чем не думал. Он чувствовал себя уставшим, хотя проснулся поздним вечером, и почти испытывал вину за то, что потратил целый день впустую, вместо того, чтобы заниматься делами семьи. Когда он вышел из своей комнаты, Хаято заметил опухшие из-за слез глаза, улыбнулся ему и заверил в том, что уже разобрался со всем, что нужно было сделать. Тсуна виновато почесал затылок и пообещал больше так не делать. Хаято спорить не стал.
Тсуна глубоко вдохнул грудью чистый воздух. Есть вещи, которые нужно обдумать, разложить в голове по маленьким коробочкам. И от одной лишь мысли об этом головная боль вновь напоминала о себе. Поэтому он просто продолжал любоваться садом, рассматривая маленькие белые цветы. В мыслях всплывали воспоминания о бесчисленных ночных прогулках среди цветов, и во всех них Реборн неизменно был рядом. Они разговаривали полушепотом, боясь разрушить хрупкую тишину, он помнил, как смотрел на Реборна, каким мягким было его взгляд в лунном свете. От воспоминаний, мелькнувших перед газами, не захотелось зареветь, и Тсуна впервые за несколько дней почувствовал столь необходимое спокойствие. Хоть и ненадолго, но он был в порядке. Реборн жив, здоров, опасен, как никогда — сильнейший наемный убийца, которого когда-либо видел этот мир. Может, он и забыл о Тсуне, но это не так важно, пока в его воспоминаниях живы другие близкие люди.
Реборн в порядке, напомнил себе Тсуна, он жив.
Тсуна не обращал внимание на мелькающие в голове образы не случившегося будущего, не обращал внимание на тошнотворные мысли о смерти Реборна. В этой жизни он не подвел его, Реборн в полной безопасности.
Реборн забыл его странным и жестоким образом. Он решил, что если уж умирать, то лучше вообще никогда не знать Тсуну. Тсуна задавался вопросом, не могло ли нечто подобное произойти в другом будущем, если, делая последний вдох в этом мире, Реборн пожелал, чтобы Тсуны никогда не было в его жизни.
Тсуна сглотнул, прикрывая глаза.
Он запретил себе думать о том, что все это значит. Возможно, Реборн ненавидел то, что было между ними, презирал себя за то, что так и не смог дать Тсуне то, в чем он нуждался; возможно, он понимал, что его смерть может означать для Тсуны.
А может быть, его пугала мысль о том, что он оставит Тсуну одного.
Но все это не имеет значения, ведь Реборн все еще не помнит его.
Тсуна снова вздохнул, подпер щеку ладонью и остекленевшим взглядом посмотрел на фонтан в центре сада. Он помнил, как ощущался камень под кончиками пальцев, помнил, как выглядело отражение Реборна в кристально чистой воде. Ничего не изменилось бы, если бы сейчас Тсуна привел Реборна к фонтану. Но для этого больше не было ни единой причины.
Возможно, если он очень постарается, то сможет подружиться с этим Реборном. У них уже никогда не будет того, что было раньше, но даже так было бы лучше, чем вообще не иметь возможности быть рядом с ним. Тсуна поморщился от собственного отчаяния.
Интересно, что думает обо всем этом Реборн. Интересно, когда он наконец решит уйти, оставив позади Вонголу. Может быть, теперь, когда проклятие снято, Реборн снова станет наемным убийцей. Может быть, он возьмет себе нового ученика.
Реборн не помнил тихое обещание, данное в его день рождения, когда Тсуна, слишком напуганный тем, что Реборн может уйти, плакал, как маленький ребенок. Он не помнил ни одного из их обещаний, ради исполнения которых Тсуна поставил на кон свою жизнь.
Он рассмеялся горько и устало.
Его Реборн был бы разочарован.
Его Реборн забыл его, горько напомнил себе Тсуна.
Горечь, которую он испытывал, не могла заглушить надежду, жившую где-то глубоко в душе.
— Савада.
Голос за спиной одновременно знакомый и чужой, холодный, и это кажется слишком неправильным.
Тсуна улыбнулся. Забавно, что его фамилия из уст Реборна теперь звучит так неправильно.
— Реборн, — он повернул голову, взглянув на киллера через плечо.
Часть его души хотела бы произнести другое имя, не такое личное и теплое, не то, что принадлежало его Реборну. Тсуна знал, что в нем еще осталась хрупкая надежда, и тоска стиснула болью сердце.
Тоска, которая была предназначена для его Реборна.
Это выглядит жалко; Тсуна надеялся, что Реборн ничего не заметит.
Жаль, что это не так.
— Все в порядке? — Тсуна снова отвернулся к саду.
Он не должен был так себя вести, он знает. Он должен был смотреть Реборну в глаза, должен был всем своим видом показывать, что хочет, чтобы Реборн был в порядке. Тсуна должен быть настоящим боссом. Вместо этого он вцепился взглядом в фонтан.
Реборн не ответил. Тсуна и не ждал от него ничего.
Он продолжал смотреть на мерцающую в темноте воду.
— Я тебя не помню, — сказал Реборн, голос его звучал почти мягко.
Тсуна ненавидел реакцию собственного организма в этот момент: сердце сбилось с ритма и пропустило удар, а горло болезненно сжалось. Тсуна проглотил ком в горле, медленно повернулся, прижался спиной к периллам и улыбнулся, встретившись взглядом с глазами Реборна.
— Я знаю.
Реборн больше ничего не сказал, просто стоял за спиной неподвижно. В его глазах отражалось слишком много, слишком много того, что он еще не успел понять. Если бы Тсуна не знал его, то мог бы подумать, что Реборн скучает по нему, где-то в глубине души желая все вспомнить. Тсуна не позволял себе вымолвить и слова, слишком боясь того, что может вырваться наружу.
Краем глаза он заметил какое-то движение. Что-то скользнуло по плечу Реборна, прыгнуло вниз и подбежало к Тсуне. Тсуна присел на одно колено и автоматически протянул руку, Леон забирался на середину ладони, большой и теплый, и, склонив голову на бок, посмотрел на Тсуну.
У Тсуны слегка дрожали кончики пальцев, когда Леон пополз вверх по руке и обхватил хвостом запястье, словно проверяя и отсчитывая пульс. Тсуна даже не заметил, что затаил дыхание, и его глубокий судорожный выдох в тишине был больше похож на всхлип.
Реборн все еще здесь, напомнил он себе, все еще наблюдает за тем, как его боевой товарищ так явно демонстрирует свою привязанность к тому, кого он даже не помнит. Тсуна немного неловко рассмеялся, когда Леон наклонил голову.
— Прости, — пробормотал он, поглаживая подушечкой пальца то место, которое больше всего нравилось Леону — у него ушли годы, чтобы выведать у Реборна эту информацию. — Я тоже по тебе скучал.
Он снова рассмеялся, хвост Леона обвился вокруг руки чуть выше, и Тсуне понадобилась вся смелость, которая у него была, чтобы посмотреть на Реборна.
На его лице нет ничего, даже отдаленно похожего на то, что ожидал увидеть Тсуна. Реборн выглядел слегка растерянным, его брови нахмурены, что вызвало у Тсуны улыбку. Для такого человека, как Реборн, открытая привязанность Леона всегда будет значить намного больше, чем чье-либо признание. Тсуна испытывал безграничную благодарность Леону за это, и знал, что никогда не смог бы описать свои чувства словами.
— Леон, — он перевел взгляд на хамелеона, — все в порядке. Спасибо.
Тсуна погладил рептилию подушечками пальцев по голове, Леон с нежностью посмотрел на него, прежде чем снова уткнуться носом в ладонь — прощальный подарок, которого Тсуна не заслуживал.
Тсуна сделал несколько шагов вперед, остановился перед Реборном, поднял руку к его плечу, чтобы Леон медленно переполз обратно к хозяину.
Тсуна был настолько близко к Реборну, что ощущал знакомое тепло, исходящее от него. Расстояние между ними всегда было в разы короче, но именно сейчас, в этот момент, Тсуна испытывал ощущение неправильности. Было что-то душераздирающее в знакомом запахе пороха и одеколона, Тсуна поднял взгляд, встретился с глазами Реборна и улыбнулся.
— Спокойной ночи, Реборн.
***
Реборн и не планировал заходить в кухню, пока не услышал громкий хлопок. Тело двинулось само по себе, вышколенное годами тренировок, инстинктивная готовность выхватить оружие, будь то Леон или один из множества других пистолетов, затихла, когда он услышал громкий вой, сопровождаемый смесью японских и итальянских ругательств.
Он моргнул, затем снова: осознание медленно пришло к нему.
— Обычно ее используют для приготовления кофе, — неожиданно даже для себя сказал он громко и весело, прислонившись спиной к дверному косяку.
Савада чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности, повернул голову, чтобы посмотреть на Реборна, смущенный и растерянный. Реборн наблюдал за тем, как его пальцы парили над кофемашиной, некоторых деталей не хватало, машина не была сломана, но определенно нуждалась в полноценной сборке для правильной работы. Реборн скрестил руки на груди, не сдвинувшись с места.
— Спасибо, — пробормотал Савада, его уши покраснели от смущения, и вновь попытался починить кофемашину, но быстро сдался. — Тебе что-то нужно?
Реборн знал, что ему следует развернуться и оставить Вонголу Дечимо в покое. Но вместо этого он коротко улыбнулся, но Савада никак не мог это видеть, повернувшись к нему спиной.
— Я надеялся выпить кофе, — примирительно с едва заметными дразнящими нотками произнес он, — но это было до того, как я увидел, как Дечимо ломает технику.
Савада, наконец, снова повернулся, щеки его надулись, румянец заливал шею. Несколько мгновений он смотрел Реборну в глаза, открывал и снова закрывал рот, не зная, что сказать.
— Я не пытался сломать ее, — сказал он, немного успокоившись. — Я думаю, что Джанини что-то делал с ней? Все кнопки были перепутаны, и я, видимо, нажал что-то не то…
Савада продолжал бормотать что-то под нос, опустив глаза в пол и слишком сильно погрузившись в свои мысли. Реборн наблюдал за ним, не совсем понимая, что испытывал — в этой ситуации было что-то странно правильное, как будто впервые за последние две с половиной недели он делал то, что должен. В мыслях всплыли образы Колонелло и Бьянки.
— Если ты все еще хочешь кофе, — Савада вырвался из плена своих мыслей и снова посмотрел на Реборна, — я могу тебе сварить. Я знаю, что кофемашина создана для кофе, правильно запрограммирована и все такое, но я, ээээ, на самом деле тоже неплохо справляюсь? Но только если ты хочешь. У нас есть еще несколько кофемашин в гостиной на втором этаже и на кухне на третьем тоже, если ты не… доверяешь мне.
Реборн наблюдал, как Савада постепенно становился все тише, неуверенней и беспокойнее.
Это странно, подумал он. Вся эта история с Савадой Тсунаеши.
Тсуна никогда не был таким шумным, даже на собраниях он предпочитал молчать и позволял своим Хранителям вести обсуждение, добавляя свои комментарии только при необходимости. Он из тех, кто слушает, его взгляд мягкий, а голос пропитан нежностью, когда он говорит, из тех, кто заставляет своих людей любить его и заботиться о нем так сильно, что они готовы пожертвовать ради него своей жизнью. В нем есть что-то похожее на Тимотео, и все же Реборн почему-то сомневался, что Ноно Вонгола когда-либо мог заставить кого-то чувствовать себя таким значимым, как это делал Савада.
В душе Реборна разгоралось раздражение из-за того, что он узнал о Саваде так много всего за последние две с половиной недели, и сейчас мог легко анализировать его. Это было неправильно, что-то глубоко внутри шептало, что это не результат опыта и встреч с самыми разными людьми, что-то глубоко внутри заставляло задыхаться при одной лишь мысли о Саваде Тсунаеши.
— Не разочаруй меня, — Реборн сел за стол перед Дечимо.
Плечи Савады расслабились, на лице появилась легкая улыбка, и он отвернулся, чтобы найти французский пресс в одном из шкафчиков наверху. Реборн следил за его движениями, желая узнать и мысли.
Он знал, что Савада силен. Он никогда не видел его в бою, но то, как он себя ведет, говорит об этом, об этом говорит и снятое проклятие Аркобалено. Реборн одергивал себя каждый раз, когда мысли приводили его к проклятию, что-то внутри продолжало отрицать участие Савады в битвах, хоть он и знал, что произошло в тот день. Своими глазами видел отчеты, которые заказал сразу же, как только осознал отсутствие большой части своей памяти, но все еще слишком сомневался в реальности произошедшего, чтобы верить кому-либо на слово.
Черт возьми, он видел фотографии.
К счастью, не так много, но и их было достаточно, чтобы осознать значимость присутствия Дечимо в своей жизни.
Попытки его товарищей поговорить только смешивали карты между собой, и Реборн не знал, как назвать ту связь, которая возникла между ним и Савадой Тсунаеши. Было легко игнорировать очевидные намеки от Рокудо Мукуро, но гораздо сложнее оказалось проигнорировать выражение лица Бьянки. Похоже, он даже не догадывался насколько был близок с Савадой.
Когда Реборн вырвался из плена мыслей, перед ним уже стояла маленькая чашечка с ароматным эспрессо, и одного запаха хватило, чтобы понять, что ему понравится вкус. Себе же Савада налил стакан воды и медленно цедил ее, рассматривая потолок.
— Я думал, что ты хочешь кофе, — предположил Реборн, хоть и не был до конца в этом уверен.
Савада повернулся и посмотрел на него немного удивленно.
— Ну, да, — смущенно улыбнулся он. — На самом деле, я не люблю эспрессо, поэтому позже сварю себе что-нибудь другое. Я пришел сюда больше для того, чтобы отдохнуть от работы, так что все в порядке.
Реборн кивнул, в голове крутилось несколько вопросов, но он не спешил их задавать. Почему Савада вообще варил кофе, который не любит или почему эспрессо так вкусно пахнет, что Реборну стало сразу понятно, что он варил кофе не в первый, и даже не в десятый раз. И почему он вообще сварил именно эспрессо, если Реборн не говорил ему, что хочет?
Вместо этого он поднес чашку к губам и сделал глоток. Напиток оказался таким вкусным, что где-то на грани сознания промелькнули мысли о доме. Реборн усмехнулся: он даже не знал, что такое дом.
Савада наблюдал за ним с довольной улыбкой.
— О, подожди, — он внезапно встал, быстро подошел к одному из шкафчиков и порылся в нем, чтобы достать коробку с печеньем. Поставил на стол между ними, открыл крышку и стащил одно для себя. Реборн наблюдал за тем, как он откусывает маленький кусочек, опершись локтем на стол, и по-прежнему избегает его взгляда.
Видимо, Савада не так хорошо его знал, если подсунул что-то сладкое к кофе. Но печенье оказалось солоноватым и идеально сочеталось с тягучим вкусом кофе на языке. Реборн раздраженно хмыкнул, что-то назревало в животе, теплилось, и осознание вызывало желание прикусить язык.
Савада молчал, по-прежнему погруженный в свои мысли.
Как будто все происходящее было в порядке вещей, простая рутина, привычная и знакомая.
Савада знал о нем все: любимый кофе, ненависть к сладкому и многое другое.
Ему стало не по себе от осознания, что он, в свою очередь, ничего не знал о Саваде.
— Завтра, — Савада наконец посмотрел в его глаза. В этом жесте было что-то такое, что заставляло Реборна снова задуматься, погрузиться в поток мыслей, которые раньше даже не возникали.
Савада улыбнулся, склонив голову набок, и это движение очень сильно напомнило Реборну Луче. В мыслях на мгновение промелькнуло стойкое чувство вины, из-за чего что-то болезненно заныло в груди.
— Ты, наверное, не помнишь, — протянул Савада, не заметив чужой задумчивости. — Меня завтра здесь не будет. Вот почему твое расписание пустое. Ой, ну, может, там что-то и есть, но не переживай, ты можешь заниматься своими делами.
В глазах Савады что-то мелькнуло на мгновение, когда он снова отвернулся, забыв о печенье, которое все еще держал. Реборн сделал еще глоток и с тихим звоном поставил чашку на стол.
— Почему? — он попытался поймать взгляд Савады.
В глазах Савады промелькнул целый океан эмоций, Реборн не распознал их все — Савада отводил взгляд сразу стоило только им пересечься.
Реборну это не нравится, есть что-то неправильное, что-то, что, по его мнению, он должен остановить. Но он не знает, что.
— У меня, эээ, назначена встреча? — Савада нервно облизал пересохшие губы.
Реборн отзеркалил его движение. Савада, заметив это, тут же отвел взгляд.
— Я не должен сопровождать тебя?
— Нет, в этом нет необходимости, — быстро выпалил Савада. — Я собираюсь на базу Варии. Им не очень нравится, когда меня сопровождают Хранители или кто-то еще.
Реборн хмыкнул и изогнул бровь, Савада улыбнулся в ответ: наполовину нервно, наполовину извиняясь.
— И зачем ты едешь туда?
— Чтобы напиться? — Савада слабо усмехнулся и ответил вопросом на вопрос, вновь встречаясь взглядом с Реборном.
Наступила пауза, во время которой Савада прерывисто вздохнул, в его глазах плескалась едва заметное чувство вины.
— Наверное, это уже что-то вроде традиции, — медленно пояснил он, — мы с Занзасом просто собираемся вместе время от времени.
— Чтобы напиться, — невозмутимо добавил Реборн.
Савада снова усмехнулся, в его глазах промелькнуло что-то веселое.
— И, эээ, посплетничать? — продолжил он, наконец отложил печенье. — И иногда подраться, но мы редко бываем достаточно трезвы для этого.
Реборн откинулся на спинку стула, не сводя глаз с Савады.
— Я думал, Небеса не пьянеют.
— Тебе никогда не приходилось пить с Занзасом.
Вновь воцарилась тишина, Реборн мысленно отчаянно пытался восстановить сложившийся у него образ Савады. То, что он был собутыльником Занзаса, на самом деле выбивалось из знакомых черт характера Дечимо, но с другой стороны. Многие вещи в Саваде казались ему странными.
— Почему в дни встреч мое расписание свободно?
В глазах Савады снова появилось это выражение: отчаянное ожидание чего-то.
— Раньше ты заезжал за мной, — мягко ответил он, и от его голоса внутри Реборна что-то сломалось.
Он никогда не думал, что там еще осталось что-то, что можно сломать. Только не после Луче.
— Я все еще могу это сделать, — предложил Реборн, и горло болезненно сжалось, как только слова сорвались с губ.
Савада перевел на него взгляд, и, казалось, впервые, увидел именно его. К Реборну пришло осознание того, что Савада, хоть и смотрел на него, всегда видел что-то другое, что-то далеко позади него, чего он никогда не мог понять.
На его лице появилась улыбка, едва заметно изогнула уголки рта, мягко и почему-то душераздирающее. Реборн смотрел на него, видел, как его глаза светятся теплом, которое показалось слишком знакомым для кого-то, кто знает Саваду чуть больше двух недель.
— Хорошо, — нежно и вкрадчиво ответил Савада, медленно поднося стакан к губам.
Реборн осознал, что пялился на Саваду только после того, как тот ушел, чтобы вернуться к работе.
***
— Ты не шутил, — в голосе Скуало слышалось что-то среднее между раздражением и восхищением.
Дечимо улыбался, все еще прижимаясь к Скуало всем телом. Вариец фыркнул, смахнул длинную прядь серебристых волос с лица, удерживая Саваду за талию. Реборн наблюдал за ними, и голос Рокудо эхом раздался в мыслях.
— Забери его уже, — Скуало нахмурился и сделал шаг вперед, заставляя Саваду промычать что-то о нежности. — Я не знаю, что сейчас происходит в Вонголе, но если ты здесь, значит, все более или менее в порядке.
Реборн молча открыл дверь, чтобы помочь Скуало усадить Саваду в машину.
Когда они закончили, возникла небольшая пауза, их взгляды встретила на долгое мгновение, прежде чем Савада снова дал о себе знать, жалуясь на что-то.
— Я надеюсь, он не умрет, пока будет с тобой? — хрипло спросил Скуало.
— Волнуешься? — Реборн раздраженно изогнул бровь.
— Боссу нравится его компания, — Скуало фыркнул и развернулся на каблуках. — Будет обидно, если он подохнет.
Реборн не ответил, закрыл дверь и сел в машину с другой стороны.
— О чем вы говорили? — немного заплетающимся голосом спросил Савада, смотря Реборну в глаза.
— Разве не я должен был спрашивать об этом? — возразил он, наблюдая, как Савада надувает губы.
— Не отвечай на вопросы вопросами, Реборн, — что-то в том, как Савада зовет его по имени, заставляет Реборна задуматься.
Саваде, похоже, было все равно, его голова внезапно упала Реборну на плечо, и он протяжно зевнул.
— Я устал, — заявил Савада, сжимая руку Реборна в объятиях. Реборн старался не обращать внимания на то, как обжигало прикосновение.
— Сколько ты выпил? — спросил он слегка охрипшим голосом.
Савада промычал что-то непонятное и завозился, устраиваясь поудобнее.
— Двенадцать? — спросил он, словно Реборн все видел и точно знал. — Тринадцать?.. Нет, это было до того, как я начал стрелять. Наверное, двадцать. Наш рекорд сорок четыре, знаешь ли.
Реборн что-то промычал, надеясь, что Савада поймет его удивление. Хотя, с другой стороны, он вообще сомневался в том, что Савада сейчас мог о чем-то думать.
— Когда вы столько выпили? — Реборн спросил лишь для того, чтобы Савада не замолкал.
— После одной из встреч с Иемицу и Девятым, — небрежно протянул Савада и нашел руку Реборна своей, рисуя узоры кончиками пальцев на тыльной стороне ладони. — Они решили нацепить поводок на меня и Занзаса. Это было забавно.
— Не сомневаюсь, — Реборн ответил, не обращая внимания на то, что от прикосновений Савады его кожа покрывается мурашками.
Дечимо посмотрел на него почти обвиняюще.
— Ты тоже разозлился на них, — сказал он, и в его голосе смешивалось веселье и серьезность, и от этого коктейля у Реборна перехватило дыхание. — Потому что ты единственный, кто может мной командовать.
Савада усмехнулся, снова устроил голову на плече и переплел их пальцы.
— Ты не сказал это прямо, но смысл был такой, — слишком довольно добавил он. — Иемицу, казалось, хотел убить тебя. Не думаю, что когда-либо в своей жизни я был так счастлив.
Пока Реборн собирался с силами, чтобы заговорить, между ними повисла еще одна пауза.
— Тогда почему вы с Занзасом так много выпили?
Савада что-то промычал, его голос внезапно понизился, глаза полуприкрыты, он обдумывал услышанное.
— Потому что я считал, что ты меня не любишь, — ответил он, и в его голосе было столько грусти, что у Реборна что-то сжалось в груди. — Ну, по крайней мере, ты вел себя именно так. Ты часто так делаешь, знаешь ли.
Реборн замолчал, но Савада, кажется, и не ждал от него ответа.
— Ты никак не показывал, — прошептал Савада, — отталкивал меня снова и снова, даже если все вокруг уже знали, что ты чувствуешь. В какой-то момент они начали делать ставки. Маммон был ближе всего к победе; Занзас рассказал сегодня. Жаль, что ты забыл меня…
Реборн молча ждал продолжения, затаив дыхание, но Савада больше ничего не сказал. Его глаза закрылись, а дыхание выровнялось.
Они сидели в машине, даже когда приехали в особняк, но водитель ничего не говорил.
Реборн не обращал внимание на руку Савады в своей, не обращал внимание на то, каким теплым был Савада в его руках, когда он нес его в комнату, не обращал внимание на фотографии в рамках, которые ему явно не стоило видеть.
Савада сжал его руку, прося не уходить, и сонно посмотрел на него. Реборн накрыл его руку своей и шепотом пожелал спокойной ночи. Савада улыбнулся переплетая их пальцы, и снова заснул.
На следующее утро Савада вел себя так, будто ничего не помнит.
***
— Реборн! — справа от него раздался крик, послышались торопливые шаги, тепло согрело грудь. — Реборн? Реборн, эй, посмотри на меня!
Он не смотрел, но не потому что не хотел, а потому что голова болела настолько сильно, что он не мог открыть глаза. Он должен бороться, должен держать глаза открытыми до тех пор, пока кто-то не придет на помощь, но это слишком тяжело. Рука Савады неуверенно сжала его собственную, прикосновение не обожгло так, как неделю назад в машине, и в этот раз ему было приятно, но сказать об этом нет сил.
У него болит грудь из-за пули и осознания собственной глупости.
Он не собирался подставляться — никогда бы даже не подумал о чем-то столь нелепом. Он величайший наемный убийца в мире, он получил этот титул не потому, что подставлялся под пули, предназначенные кому-то другому.
Но он это сделал.
Глупый поступок, он даже не думал, что может быть способен на это, но тело само двинулось прежде, чем он успел осознать, прикрывая растерянного Саваду. Пламя на лбу Дечимо потухло. Кругом воцарилась паника, все вокруг в отчаянной надежде найти кого-нибудь с достаточно сильным солнечным пламенем, кричат и сбиваются с ног.
Он не хотел принимать пулю на себя, но это второй раз с тех пор, как он проснулся, не помня о Саваде Тсунаеши, когда он знает, что поступил правильно. Словно так и должно быть, словно он предпочел бы сам получить пулю, а не видеть, как Дечимо страдает. Возможно, это самая глупая мысль, которая когда-либо приходила ему в голову, но она не кажется такой неправильной, как казалось раньше.
В голове вихрем проносились воспоминания о последних нескольких неделях. Он прожил целую жизнь, слишком длинную для обычного человека, и ему каким-то образом удалось вспомнить самую худшую ее часть. Каждое мгновение перед глазами возникали образы Савады, теплота в его глазах, вызывающая улыбку. Он задавался вопросом, каково это — знать его дольше. Он хотел бы, чтобы у него была возможность узнать его получше.
— Реборн, пожалуйста, ты не можешь, — шептал Савада, роняя горячие слезы на щеки Реборна, — ты обещал, помнишь?
Хотелось рассмеяться, напомнить Саваде, что, нет, он не помнит, в этом-то и вся проблема, но не получалась сказать и слова.
— Только не так, пожалуйста, — умоляет Савада, всхлипывая и вздрагивая из-за душащих слез. И это кажется таким правильным.
Нелепо размышлять о том, что правильно, а что нет, когда он знаком с Савадой чуть меньше месяца, но в его голове тихо что-то звенело, подсказывая, что он прав. Что-то, что заставляло его вспоминать о тихом смехе Савады, об улыбках, которые он начал дарить ему совсем недавно. Реборн хотел бы снова увидеть ее.
— Ты должен был вернуться ко мне, — голос Савады сорвался на крик, и Реборн никогда раньше не думал, что умрет, сожалея о чем-то, но вот он здесь, думает, что нескольких недель недостаточно, чтобы провести их с кем-то, вроде Савады, что он мог бы прожить еще несколько жизней и все равно не насытиться им. Это глупая мысль, но хотелось осуществить ее.
Савада сжал его руку крепче, говорил что-то еще, но Реборн уже не мог разобрать слов, а затем раздается ужасно знакомый голос, за которым следует теплое пламя, окутывающее его со всех сторон.
А еще кто-то, судя по голосу, подозрительно похожий на Занзаса, рявкает на Тсуну, чтобы тот взял себя в руки или убирался, если не собирается помогать.
После этого Реборн засыпает, спокойный из-за того, что держит руку Савады в своей, и голова у него впервые за несколько недель совершенно ясная.
***
— Как долго ты собираешься стоять там, Никчемный Тсуна?
Тсуна глубоко вздохнул, воздух застрял в горле почти сразу, глаза горели, когда он посмотрел на Реборна. Наемный убийца ухмылялся, его обнаженная грудь вся забинтована, белые стены лазарета казались такими неуместными сейчас, что Тсуне захотелось рассмеяться. Первый шаг получился неуверенным, второй и третий не лучше, но их вполне хватило, чтобы оказаться у кровати Реборна, согнувшись, положить руки Реборну на колени и спрятать лицо в складках одеяла.
Реборн ничего не сказал, только положил руку на голову Тсуны, перебирая пальцами волосы. От одного этого прикосновения Тсуна задрожал, вцепился в белые простыни до побелевших костяшек.
— Ты помнишь, — прошептал он, и благоговение и страх в голосе смешивались так, что пальцы Реборна на секунду замерли.
— Я помню, — пробормотал он в ответ, Тсуна все еще не смотрел ему в глаза. — Прости, что я не сделал это раньше.
Раздался тихий всхлип, плечи Тсуны дрогнули, Реборн мягко коснулся его головы. Тсуна прижался к руке, зажмурившись еще сильнее, и первые слезы скатились по щекам.
Реборн жив.
Он сидел на кровати, запустив пальцы в волосы Тсуны, живой и с воспоминаниями. Тсуна сдавленно усмехнулся и захрипел. Реборн ничего не сказал, дав ему время успокоиться.
— Какой мой любимый цвет? — едва слышно спросил Тсуна, когда наконец успокоился. — Когда у меня день рождения? Что мне нравится или не нравится?
Реборн весело хмыкнул и повернул голову, чтобы посмотреть в окно. Его пальцы не переставали перебирать волосы Тсуны.
— Твой любимый цвет — зеленый, но Киоко и Хару считают, что оранжевый, поэтому ты постоянно врешь, чтобы не расстраивать их, — пауза, плечи Тсуны еще мелко дрожали, хотя теперь движения стали гораздо спокойнее. — Твой день рождения четырнадцатого числа, сразу после моего, и тебе не нравится гораздо больше вещей, чем может показаться на первый взгляд. Ты ненавидишь большинство насекомых и, хотя ты уже достаточно сильный, чтобы не подвергаться издевательствам, ты все еще испытываешь очень сильную неприязнь к маленьким собачкам. Ты не любите все, что может быть хоть немного связано с опасностью, поэтому всегда находил предлог, чтобы пропустить школьные поездки в парки развлечений. И у тебя странная ненависть к лифтам, которую ты никогда не объяснял. Ты любишь много разных вещей: тебе нравится дождливая погода, даже если она заставляет тебя волноваться, что кто-то из Хранителей вышел на улицу без зонтика, ты любишь цветы и растения в принципе, даже если сам никогда их не сажал. Ты предпочитаешь горячий шоколад, но также любишь латте с большим количеством молока, чтобы оно не горчило.
Тсуна затих, и Реборн воспринял это как знак продолжать.
— Ты никогда не получал хорошие баллы на тестах, но однажды был очень близок к этому, потому что тест состоял из нескольких вариантов, и ты воспользовался гиперинтуицией Вонголы, — послышался смущенный звук, который Реборн проигнорировал.
— Я хорошо подготовился для этого теста!
— Ты очень сильно беспокоишься о своих Хранителях, даже если не хочешь это показывать. Ты стараешься запомнить их любимые цвета и цветы, что они любят есть и нет ли у них аллергии. У тебя под кроватью стоит коробка с детскими рисунками Глупой Коровы, Фууты и И-Пин, и еще одна, в которой хранится все, что когда-либо дарили тебе твои Хранители.
Он снова сделал паузу и повернул голову, чтобы посмотреть на Тсуну, лицо которого по-прежнему было зарыто в одеяло. Голос Реборна стал мягче, пальцы перебирали карамельные пряди:
— Ты не любишь приходить домой к Ямамото. Многие думают, что это из-за другого будущего, но на самом деле когда ты видишь Ямамото с отцом, ты вспоминаешь Иемицу, — плечи Тсуны напряглись, и Реборн надавил на них, расслабляя. — Ты никогда не простишь его за все, что он сделал, и тебе до сих пор снятся кошмары о том времени, когда тебе пришлось с ним сражаться. Тебе также до сих пор снятся кошмары о Бьякуране и другом будущем, и ты прижимаешь Натсу к груди, чтобы успокоиться.
Тсуна поднял голову и посмотрел на Реборна из-под мокрых ресниц. Реборн посмотрел на него в ответ, положив руку на спину Тсуны.
На некоторое время наступила тишина, но вскоре Реборн снова заговорил:
— У тебя в шкафу есть моя рубашка, — Реборн с ухмылкой наблюдал за тем, как расширяются глаза Тсуны, — ты никогда ее не носишь, но и не собираешься возвращать ее мне к сожалению. Это одна из моих любимых рубашек, знаешь ли.
— Откуда ты вообще об этом знаешь, — пробормотал Тсуна, раскрасневшись от слез и смущения. Реборн не обратил на это внимания, не сводя глаз с Тсуны. Слишком многое ему еще предстоит сказать, слишком многое объяснить и за слишком многое извиниться.
— Я скучал по тебе, — признался Реборн, потому, что так оно и есть, и потому что чувствовал, что обязан быть честным с Тсуной до конца. — И я рад, что все вспомнил.
Тсуна больше не плакал, просто продолжал прижиматься щекой к коленям Реборна, а его пальцы поймали пальцы Реборна, переплетая их так крепко, как только мог в этом положении. Некоторое время он ничего не говорил его прикосновения теплые, и, когда он смотрел на Реборна, слишком много эмоций отражалось в его глазах.
— Я тоже скучал по тебе, — голос звучал немного хрипло из-за слез. — Не забывай меня больше, Реборн.
На языке вертелись слова — мысли обо всем, что произошло между ними, признания, которые он слишком долго откладывал, извинения и многое другое, чем ему нужно поделиться. Вместо этого Реборн кивнул и чуть крепче сжал пальцы Тсуны.
— С возвращением, — прошептал Тсуна, улыбаясь.