Work Text:
Кайя стоял у приоткрытой двери и смотрел, как Дилюк один уходит в ночь. Тот шел, стараясь быть тихим, и придерживал кастрюльку, привязанную к рюкзаку, чтобы случайно не звякнула. Рюкзак был внушительный — явно рассчитанный на взрослого, размером почти с самого десятилетнего Дилюка. Кайя смотрел ему в спину и надеялся, что ошибся, и Дилюк не сбегает. Да-да, он просто вышел погулять — один, посреди ночи, с тяжелым рюкзаком. Или, даже если Кайя не ошибся, Дилюк вот-вот передумает и повернет обратно. Шаг, другой. Поступи Дилюка не было слышно — все заглушала ночь: дыхание ветра, шелест листвы; где-то заухала сова, а потом замолчала. Дилюк уходил, двигаясь на первый взгляд неторопливо — размеренной поступью путешественника, отправившегося в дальний путь.
«Ну обернись, давай же», — мысленно умолял его Кайя, до побелевших костяшек вцепившись в ручку массивной двери.
Там, где заканчивались клумбы, и дорога делала плавную петлю, Дилюк остановился. Кайя затаил дыхание. Он представил, как Дилюк, помявшись, передумывает, а он сам возвращается в комнату — всего-то быстро и тихо шмыгнуть наверх, как он умеет, забраться в кровать, затаиться, сделать вид, что он уже давным-давно спит, чуть-чуть подождать и затем услышать, как Дилюк осторожно заглядывает к нему. Картинка в его голове была такой яркой, что он почти поверил в нее.
Дилюк помялся, сделал было такое движение, словно собирается сойти с дороги — та долго петляла, спускаясь с холма, и удлиняла путь, ближе было пойти напрямик — но все-таки пошел по дороге.
«Ведь если свернуть, в траве будет видно следы», — подумал Кайя и понял: Дилюк собрался куда-то всерьез и надолго.
Ему казалось, он только моргнул, но, когда снова посмотрел на дорогу — там уже никого не было. Перед ним расстилались ночные сонные клумбы, деревья лениво шевелили макушками, покачиваясь под ветром, луна светила, как всегда, круглая, ясная, далекая и очень холодная. За спиной у Кайи спало поместье: господин Крепус, Аделинда, веселые молодые служанки, главный повар, садовник, конюхи, куча людей. Но это никак не влияло на то, что он почувствовал, словно остался в целом мире один-одинешенек. Сердце у него в груди замерло и заледенело, ему казалось, от каждого вдоха ребра принимаются дребезжать.
Кайя выскочил за дверь, и она так тяжело грохнула у него за спиной, что он на мгновение замер. В голове мелькнула мысль: надо разбудить кого-нибудь из взрослых, рассказать в чем дело, но потом он представил, сколько придется ждать, пока этот кто-то проснется, услышит его, начнет собираться… Кайя побежал. Он несся и думал, как хорошо, что он все понял, угадал по Дилюку, заранее распознав такие знакомые приметы: тот начал откладывать и прятать еду, перебрал вещи в шкафу, отдельно сложив самое удобное и необходимое в дороге, откуда-то у него под кроватью появился вместительный добротный рюкзак. Кайя нашел его, пробравшись в комнату Дилюка в его отсутствие. Он еще тогда подумал: не может быть. Так вот, очень даже может.
Там, где Дилюк пошел по дороге, Кайя, недолго думая, бросился в траву. Здесь начинался диковатый парк, и шелковистая газонная поросль превратилась в жесткие заросли высотой ему до колена. В темноте он ничего толком не видел, в траве коварно прятались корни, и он пару раз споткнулся и едва не подвернул лодыжку, угодив ногой в какую-то ямку. Притаившаяся крапива ожгла ему голень даже сквозь брюки. Но останавливаться было нельзя, и он бежал, задыхаясь, и только лишь мысленно повторял попеременно: «Как хорошо, что я все понял и успел одеться», и: «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Что именно «пожалуйста» он и сам не знал.
Он догнал Дилюка очень быстро — тот, не скрываясь, шел посередине дороги, все тем же ровным шагом, и кастрюлька покачивалась, прицепленная к рюкзаку, издавая время от времени плоское звяканье. Луна освещала дорогу и Дилюка, серебрила его волосы, стянутые в хвост.
Кайя крался за ним под прикрытием деревьев. «И что дальше?», — думал он. Наверное, надо было с самого начала с громким топотом кинуться за Дилюком, обнять его и реветь, и теребить, завывая, как делали перепуганные малолетки, цепляясь за старших братьев. Кайя был не то что они и до такого способа додумался слишком поздно. Время было безвозвратно упущено.
Дилюк шел и размеренно дышал на два счета. Кайя подстроился под него, радуясь тому, что ему удалось раствориться в ночном ритме леса, и тот дремлет, шурша, как ни в чем не бывало. Снова где-то заухала сова, к темному и густому духу влажной листвы примешался запах воды — они должны были вот-вот выйти к реке из парка, незаметно превратившегося в лес. Кайя сделал еще пару шагов и остановился, потому что остановился Дилюк. Кайя присел и затаился, прижавшись к стволу ближайшей лиственницы.
Дилюк поправил лямки рюкзака, вздохнул, глянул на небо.
— Кайя, выходи, — он смотрел ровно туда, где Кайя прятался.
Кайя перестал дышать. Сова ухнула в последний раз и замолчала, и остался только шелест ветра в кронах. Его порыв налетел и отвел растрепавшиеся пряди с лица Дилюка.
— Кайя, — повторил Дилюк и протянул руку ладонью вниз.
Кайя выпрямился. Дилюк ждал, не отводя взгляда и не опуская руки. Кайя сделал шаг, другой. Ноги были как деревянные. Он споткнулся и едва не упал в мелкий овражек подле дороги. Дилюк вовремя поймал его, встряхнул:
— Живой? — и, не дождавшись ответа, взял за руку и повел за собой.
Кайя брел за ним на негнущихся ногах и смотрел ему в затылок. Дорога плавно загибалась, съедая пройденную часть пути. Они повернули и вышли на опушку. Кайя оглянулся: поместья не было видно, остались лишь сплошной темный лес вокруг и путь перед ними — долгий пологий спуск, тянущийся до самой реки.
— … Если ты из-за той бутылки вина, из-за которой твой отец так рассердился, ну поругались вы, ну сильно. Но это же не насовсем, помиритесь, — он потянул Дилюка за руку. — Зачем же убегать из дома?
Тот обернулся и удивленно сказал:
— С чего ты это все взял? Конечно, дело не в папе. Ну наказали — в первый раз что ли?
Кайя встал как вкопанный:
— А в чем тогда?
Он обычно все мог понять по лицу Дилюка: тот совершенно не умел скрываться, но сейчас взгляд его был на удивление темным и непроницаемым.
— Пойдем сядем.
Дилюк подвел его к ближайшему пригорку и уселся на него. Кайя пристроился рядом. Узкая лента реки впереди тускло светилась, глубоко утопленная в берегах, поросших высокой темной травой. Откуда-то из зарослей доносилось кваканье лягушек. Дилюк стащил с плеч рюкзак, поставил его перед собой и уложил на него подбородок.
— Это не я решил сбежать, — сказал он наконец, — а ты.
Было по-летнему тепло, но Кайя тут же озяб: разве может быть что-то холоднее ужаса? Ему казалось, он вот-вот превратится в сосульку.
— Думал, я не пойму? — Дилюк лег щекой на рюкзак. — Я же все видел. Как ты копишь еду…
«Как прячешь одежду», — одними губами проговорил Кайя. Оказывается, не только он наблюдал за Дилюком, но и Дилюк…
— Почему ты ничего не сказал? — Кайя поразился своему тоненькому жалобному голосу.
— Зачем говорить, если можно сделать? — Дилюк снова отвернулся. — Я понял, что ты снова собрался сбежать. Опять в Лиюэ? …В общем, я просто не хочу отпускать тебя одного.
Из-за луны ночь была светлая, вся словно нарисованная чернилами и серебром. И ясным был профиль Дилюка, безмятежное лицо дышало спокойствием и уверенностью.
— Но… Погоди… А как же твои планы? Как же Ордо Фавониус? — пробормотал Кайя.
То, ради чего Дилюк столько учился и тренировался, цель всех его десяти лет жизни, к которой он шел так прямо и упорно. Дилюк повернулся и посмотрел на Кайю. В темноте его глаза казались чистыми и темными. Дилюк смотрел на Кайю, и смотрел, и смотрел.
— Просто всегда надо уметь выделять самое главное, — легко сказал он, и у Кайи перехватило дыхание, потому что это не могло быть про него и для него.
Смятение взвихрилось в нем, бессловесное и и сумбурное, как метель. Как так можно — взять и отказаться… от всего? Он не знал. Взгляд Дилюка, в общем-то обыкновенный, хоть и пристальный, жег ему лицо, и что-то было в нем, из-за чего Кайе вдруг показалось, словно он просвечен насквозь, маленький, подлый притворщик, канрийский шпион, личинка предателя — и все эти наносные слои сгорают в нем, корчась, дымясь и шипя.
Он отвернулся и моргнул. Ночь загустела, над рекой полупрозрачной кисеей повис туман, трава словно бы потяжелела и пригнулась к земле, даже голоса лягушек звучали приглушенней. Прежде все это было ему таким чужим. Кайя вдохнул и выдохнул. Воздух — совсем не такой как в Канрии — внезапно показался ему сладким.
— Наверное, ты проголодался, — голос Дилюка звучал виновато. — А я твоих пирожков любимых взял…
Он закопошился. Кайя положил свою руку поверх его и сказал:
— Давай вернемся… домой. Я помогу тебе нести рюкзак.
Дилюк повернулся к нему. Луна сместилась на небосклоне, и лицо Дилюка оказалось в тени — виден был только тревожный блеск белков.
— Точно? — требовательно спросил Дилюк.
Рот его шевельнулся. «Насовсем?» — Кайе показалось, он прочел это у него по губам.
— Точно, — сказал он, надеясь, что улыбнулся. Он как будто только что стал кем-то почти совсем новым, и этому кому-то новому надо было всему учиться заново: улыбаться, разговаривать, жить.
Одно было точно: у этого кого-то теперь был дом. И Дилюк. Кайя поднялся и протянул ему руку:
— Возвращаемся?
Дилюк ухватился за его ладонь и встал. И они пошли.